Часть вторая, в которой этот достопочтенный начинает разбираться в своем прошлом

      Мо Жань парень, может быть, и не самый сообразительный, но задатки интеллекта в нем все же имеются. Именно поэтому он сразу понял две вещи.       Первое: Чу Ваньнин вздумал наебать его на бабки ради процветания своего никому не нужного отдела.       Второе: они как-то связаны с Чу Ваньнином еще с прошлой жизни.       И если первое его невыносимо раздражает, то второе крайне интригует.       Именно поэтому Мо Жань поорал и покрушил кабинет господина Чу, но лишь немного. Правда. Так, для вида. Он как-никак Император в прошлом. Надо показать, что с ним шутки плохи.       Кстати, о прошлом…       С трудом верится, что Тасянь-Цзюнь — это он.       Не то чтобы Мо Жань раньше особо интересовался биографией столь выдающейся личности. Он в принципе мало чем интересовался, ограничиваясь базовыми потребностями по пирамиде Маслоу. Да, кто-то скажет, что такая низменная жизнь лишена смысла, ведь всегда надо стремиться к чему-то большему. Зачем существовать, если ты только и делаешь, что ешь и ебешься? Но Мо Жаню именно так и комфортно. Он не ученый, не творец и не философ, чтобы вариться во всей этой интеллектуальной и экзистенциальной херне. Он потребитель, и ему нормально.       И все же, вернувшись после встречи с господином Чу, Мо Жань достает из холодильника баночку пива, включает ноутбук и вместо того, чтобы рубиться в очередную игру, открывает поисковик и принимается печатать. Сначала он пробивает имя Чу Ваньнина и натыкается на совсем уж жалкие крохи информации: закончил такой-то университет, работал там-то, ученая степень такая-то. Ни социальных сетей, ни фотографий. Лишь на официальном сайте Государственного управления по делам религий находится одна-единственная фотография Чу Ваньнина. На ней он такой же возвышенный и недоступный, как и в жизни. Строгий костюм, белоснежная рубашка, галстук в елочку, очки в тонкой золотистой оправе, темная челка, спадающая мягкими волнами по овалу лица, тонкие бледные губы, которые так и хочется раскрыть языком и прихватить зубами… Да, Мо Жаня еще в кабинете повело. Ему обычно нравятся легкие и шаловливые смазливые мальчики, которые сами готовы запрыгнуть на его член, но мужественный и явно далекий от всего плотского Чу Ваньнин почему-то возбуждает его намного больше. Хочется раскусить его, как сахарную корочку на танхулу, и всосать всю мякоть.       Тяжело вздохнув, Мо Жань закрывает вкладку с предварительно сохраненной фотографией Чу Ваньнина и приступает к поиску информации о Тасянь-Цзюне. Банка пива стремительно пустеет, пока Мо Жань жадно изучает детали биографии Императора и соотносит их со своей судьбой. Общего между ними оказывается намного больше, чем ожидалось, и это огорчает. Мо Жань никогда не считал себя хорошим человеком и не стремился таковым быть, но все же то ублюдство, которое он вытворял в прошлой жизни, совсем уж за гранью. Теперь-то понятно, почему он не должен был перерождаться. Как же Союз бессмертных это допустил? Кучка бесполезных идиотов!       За вечер Мо Жань умудряется прикончить пять банок пива и немного пожалеть себя. Его жизнь никогда не была сахаром, и, несмотря на свою внешнюю беспечность, Мо Жань всегда помнил все то дерьмо, через которое ему пришлось пройти. Сирота в обоих воплощениях. Как же несправедливо!       Неужели от судьбы действительно не убежишь?       В сон он проваливается резко, как и всегда, когда выпьет. Обычно Мо Жаню ничего не снится — уж слишком примитивен его мозг для того, чтобы генерировать сновидения. Но эта ночь становится исключением.       Ему снится Чу Ваньнин.       Выглядит он иначе. У него длинные волосы, собранные в аккуратный высокий хвост, одет он в белоснежное ханьфу, а в руках у него ивовая лоза, переливающаяся золотым свечением. Он возвышается над Мо Жанем и смотрит так, будто сейчас убьет.       — Простите меня, Учитель, — говорит Мо Жань совсем еще юным голосом и утыкается лбом в землю возле ног мужчины. — Этот ученик просто хотел вас порадовать.       Спину обжигают удары, направленные рукой, не знающей пощады. Мо Жань воет от боли, но не делает даже попытки отползти. А удары все не прекращаются. Вспышки золота мелькают перед зажмуренными глазами, и Мо Жаню кажется, что еще немного, и он умрет. Но он не может умереть, ведь это сон.       Декорации сменяются. На этот раз уже Мо Жань нависает над беззащитным Чу Ваньнином и со злорадной улыбкой наблюдает за тем, как мужчина извивается под ним в попытке вырваться.       — Учитель, — произносит он обманчиво ласково, — на что еще ты готов ради того, чтобы спасти этот ебаный мир?       Чу Ваньнин буравит его яростным взглядом и упрямо молчит.       Мо Жань же разрывает на нем ханьфу и впивается зубами в нефритовую шею. А затем просыпается.       Часы на телефоне показывают пять утра. Рассвет прорывается сквозь небрежно задернутые шторы и слепит глаза. Мо Жань чувствует себя потерянным и крайне возбужденным.       Его рука машинально тянется к затвердевшему члену. Всего лишь несколько грубых движений — и Мо Жань кончает, ощущая фантомную боль от ударов плети по всей спине.

***

      Эти странные сновидения повторяются каждую ночь. Чу Ваньнину кажется, что он сходит с ума. Если бы в нем было меньше гордости, он бы давно уже записался к психиатру и вывалил ему происходящее в каждом сне во всех грязных подробностях, а потом бы попросил вколоть ему что-нибудь от этих кошмаров. Но гордости в Чу Ваньнине лишь немногим меньше, чем стыда. Да и к тому же, эти кошмары ему в какой-то степени даже… нравятся.       О том, что, скорее всего, он таким образом вспоминает свою прошлую жизнь, Чу Ваньнин предпочитает не думать. Сама мысль о том, что он был наставником, а впоследствии и наложником Тасянь-Цзюня, заставляет его содрогаться каждой клеточкой тела. Хорошо еще, что об этом в никаких исторических источниках не упоминается. Известно лишь, что у Императора был внушительный гарем, а свою единственную законную супругу он заживо зажарил в масле. Последний факт также заставляет Чу Ваньнина содрогаться. Такая изощренная жестокость не может не пугать.       Тем временем конфликт с Мо Вэйюем все еще не был решен. Чу Ваньнин как может оттягивает их встречу, ссылаясь на занятость, а Мо Вэйюй забрасывает его электронными письмами и угрожает адвокатом. Ваньнин лишь фыркает на это. Он прекрасно понимает, что никакой адвокат молодому человеку в этой ситуации не поможет, но все же лучше договориться в досудебном порядке. Наконец, он назначает Мо Жаню встречу, на которой будет присутствовать и его адвокат. И искренне удивляется, увидев своего давнего знакомого Сюэ Чжэнъюна.       — Ты совсем не изменился, Юйхэн! — радостно восклицает Сюэ Чжэнъюн, и Чу Ваньнин недовольно хмурится, услышав свою университетскую кличку. — Признавайся, в холодильнике спишь? Выглядишь как в двадцать!       — Ты тоже не изменился, Чжэнъюн. Все еще никакого чувства такта. Ну садись, что ли. Обсудим ситуацию твоего клиента.       «Клиент» тем временем наблюдает за мужчинами с широко открытым ртом и не понимает, обрадоваться ли ему их знакомству или насторожиться.       — Клиента? Да это мой племянник, Ваньнин! Неужели ты его не помнишь? Я ж показывал тебе его фотки! Правда, он тогда совсем еще мелкий шкет был. Кстати, а куда садиться-то?..       И тут-то Чу Ваньнин вспоминает, что единственный стул для посетителей сломал Мо Жань в свой прошлый визит, а новыми их отдел так и не обзавелся. Стыд-то какой!       — Я видел внизу кафетерий. Может спустимся туда и заодно выпьем кофе? — дружелюбно предлагает Мо Жань, глядя при этом на Чу Ваньнина напряженно и плотоядно.       У Чу Ваньнина от этого взгляда будто бы все внутренности перемалываются и превращаются в фарш. Он смотрит на Мо Жаня в ответ, не желая выдавать свой дискомфорт, и молча кивает.       — Отлично! — радуется Сюэ Чжэнъюн и панибратски обнимает Ваньнина за плечи. — Нам столько всего нужно обсудить с тобой, Юйхэн…       — Сначала работа, — одергивает его Чу Ваньнин и раздраженно сбрасывает руку с плеч. — Ностальгии будете предаваться потом, господин Сюэ.       — Ладно-ладно! Кстати, ты слышал о том, что наш профессор Таньлан…

***

      — Тебе тоже снится это? — не теряя времени, спрашивает Мо Жань, стоит дяде отлучиться в уборную.       Чу Ваньнин делает неторопливый глоток кофе и отвечает уклончиво:       — Мне много чего снится. Каким образом это касается вашего нарушения закона, господин Мо?       — Не прикидывайся дураком, Чу Ваньнин! — взрывается Мо Жань и тянется к мужчине через весь стол в попытке схватить его за руку. — Я тебя еще не прижал к стенке исключительно из-за присутствия дяди. Посмотрим, как ты заговоришь, когда он уйдет!       — Вы все больше и больше дискредитируете себя в моих глазах, — прохладно констатирует Чу Ваньнин и отодвигает свою ладонь подальше от загребущих лап собеседника. — Не боитесь, что это станет проблемой в будущем?       О нет, Мо Жань не боится. Он, блядь, злится.       Злится так, что кровь кипит в венах, а мозг стремительно отключается. Такую же злость он испытывает к Чу Ваньнину из своих снов. Злость вперемешку с похотью и застарелой детской тоской.       Мо Жаню не удается поймать ладонь Чу Ваньнина, но это не мешает ему окончательно перегнуться через небольшой столик, чтобы прошептать тому практически в ухо:       — Учитель…       Чу Ваньнин вздрагивает и пытается отклониться назад, но Мо Жань крепко вцепляется ему в плечо и продолжает шептать:       — Чу Фэй… Впусти меня глубже…              Когда Сюэ Чжэнъюн выходит из уборной, он слышит звон битой посуды и женские визги и невольно ускоряет шаг.       По возвращении взгляду его предстает удивительное зрелище: раздосадованный Мо Жань, с головы до ног облитый кофе, и взъяренный Чу Ваньнин с покрасневшими ушами, стоящие напротив друг друга как два генерала вражеских армий на поле боя. А между ними — осколки чашки с блюдцем и перепуганная бариста.       Заметив Сюэ Чжэнъюна, Чу Ваньнин невозмутимо поправляет галстук и чеканит:       — Никаких компромиссов. Либо он платит штраф, либо я его засужу вплоть до депортации из страны.       И уходит, держа спину так прямо, будто бы вместо позвоночника его тело держится на величественной мраморной колонне.       — Что ты ему такого сказал, Жань-эр? — возмущается Сюэ Чжэнъюн уже в машине.       — Ничего плохого, дядя, — улыбается Мо Жань пугающе и сжимает промокшую салфетку в кулаке. — Просто у нас возникло небольшое недопонимание. Давно ты его знаешь?       — Еще со времен работы в университете. Мы с одной кафедры. Эх, лучше бы держал ты свой язык под контролем, Мо Жань. Ситуация все же непростая…       — Меня действительно могут депортировать из страны? Это же, блин, абсурдно! Как я вообще сам могу отвечать за свою реинкарнацию, если она вне зоны моего контроля?       Сюэ Чжэнъюн тяжко вздыхает и заводит машину.       — Это сложный правовой вопрос, Жань-эр. Законодательство в вопросе реинкарнации все еще сырое, в нем много спорных моментов. Даже само понятие нелегальной реинкарнации юридически может трактоваться неоднозначно. А отследить факт незаконного перерождения практически невозможно, поэтому за каждый обнаруженный случай так и цепляются.       — А как вообще это можно отследить?       — Ну, — Сюэ Чжэнъюн наконец выезжает с парковки и приступает к подробному рассказу, — по-разному. На самом деле, как такового контроля реинкарнации не было вплоть до середины прошлого века. В Древнем Китае на тех, кто не должен перерождаться, ставилась особая магическая метка, выжигаемая специальным божественным оружием Союза бессмертных, которая и не позволяла вступить своим носителям в следующий круг перерождений. Сейчас же, как ты и сам знаешь, каждый гражданин Китая должен встать на учет в Системе перерождений до достижения совершеннолетия. Если у гражданина были правонарушения, то его ограничивают в праве на следующую реинкарнацию. Но поскольку контролировать перерождение человека без особой магической метки трудно, а времена бессмертных заклинателей давно прошли, отследить все случаи нелегальной реинкарнации не представляется возможным. Они всплывают, как правило, неожиданно, и то благодаря особо ушлым сотрудникам, любящим копаться в архивах. Так что тебе просто не повезло, Жань-эр. Хотя… думаю, это только начало. Прошлый глава отдела Наньгун Лю намеренно устроил во всей документации полную неразбериху, поэтому отделу лишь чудом удавалось отловить парочку нарушителей в год. Но на его место пришел Чу Ваньнин. Вот он-то точно наведет порядок!       — Ага, — без особого энтузиазма соглашается Мо Жань. — Выдворит одну половину Китая за бугор, а другую оштрафует на кругленькую сумму. Так заодно решит проблему и с перенаселением, и с нехваткой бюджета. А мне-то что сейчас делать, дядя? Судиться?       — Решать только тебе. Сейчас тяжело сказать, на чьей стороне будет суд. Но буду откровенен — вряд ли на твоей. Выгоднее заплатить штраф. Меньше мороки, больше свободы.       — Со своей зарплатой я его полжизни платить буду, — бурчит Мо Жань.       — Не будешь. Со временем его можно будет оспорить. А пока тебе все же лучше принять условия Чу Ваньнина.       Мо Жань надувается еще больше и ощущает непреодолимую тягу к насилию в сторону одного конкретного человека.       — Ты знаешь, дядя, — начинает Мо Жань спустя несколько томительных минут поездки, — в прошлой жизни я был ужасным человеком. Делал такие вещи, от которых меня сейчас выворачивает наизнанку. Я действительно не заслужил право на перерождение. Никакие деньги не перекроют мои грехи.       — Прошлая жизнь — это прошлая жизнь. Живи настоящим, Жань-эр. Если ты вернулся в этот мир, значит, так и было задумано свыше. Не копайся и дальше в том, что ты должен был навсегда забыть.       — А если есть кто-то, кого я не хочу забывать, а напротив, хочу окончательно вспомнить?       — Тогда, — дядя бросает быстрый взгляд на Мо Жаня и возвращает его к дороге, — убедись в том, что этот «кто-то» хочет того же. Иначе это будет не более чем актом насилия.

***

      С восшествием на престол Тасянь-Цзюня природа стремительно начала увядать, будто бы противясь происходящему беспределу. Шел всего лишь второй год его правления, а урожай стал настолько скуден, что люди массово дохли от голода и вызванных им болезней. Но Императора это не волновало — его-то стол как и всегда был полон яств и всяческих заморских деликатесов. Во дворце Ушань царили роскошь и жизнь, пока за его пределами властвовали разруха и смерть.       Тасянь-Цзюнь пока еще упивался своей властью. Это спустя годы он начнет испытывать скуку и тяготиться своим положением, мечтая о том, чтобы все бросить и скрыться в домике где-нибудь на вершине безлюдной горы. Но во второй год правления стремление отомстить всем своим обидчикам было все еще остро и свежо.       Особенно Тасянь-Цзюня напрягал Союз бессмертных, сформировавшийся после того, как главные духовные школы были им уничтожены. Кучка напыщенных заклинателей, прикрывающих свои мерзкие делишки за личиной добродетели! Тасянь-Цзюнь спал и видел, как разгромит их и вырвет каждому его члену сердце, но все же не трогал их. Еще не время. Были дела поважнее.       На самом деле, у всех, на первый взгляд, сумасбродных действий Тасянь-Цзюня была вполне себе конкретная цель. Он хотел не только возмездия. Главным его стремлением было вернуть своего возлюбленного из мира мертвых в мир живых.       И для этого ему нужно было построить мост в сам загробный мир. Так что голод, настигший его земли, был ему только на руку. Больше трупов — больше строительного материала.       О том, что таким образом можно воскресить Ши Мэя, Тасянь-Цзюню рассказал заклинатель из духовной школы Гуюэе. Императора так вдохновил его план, что он не только оставил его в живых, но и назначил своим главным советником, при этом сохранив его личность в тайне. Так что Хуа Биньань всегда был поблизости и, как и подобает серому кардиналу, контролировал большую часть процессов, связанных со строительством моста. Тасянь-Цзюню же оставалась питать их совместное детище своей духовной энергией и кровью убитых им людей. А в свободное время он отрывался по полной, предаваясь кутежу и разврату.       Так и проходили бы годы его правления и дальше, если бы не один человек из прошлого, желающий наставить его на путь истинный.       Тасянь-Цзюнь восседал в тронном зале и лениво прикладывался к графину с вином после очередной затяжной встречи с просителями, когда стража привела к нему самого Бессмертного Бэйдоу, закованного в кандалы скорее для очередной демонстрации власти, нежели из соображений безопасности.       Тасянь-Цзюнь впервые за долгое время был действительно впечатлен.       — Учитель, — с не такой уж и наигранной радостью пропел он и жестом приказал слуге наполнить еще одну чашу. — Чем этот достопочтенный обязан твоему визиту? Неужели тебе наконец надоело жить?       Чу Ваньнин смерил его надменным взглядом и задрал подбородок выше. Слуга спустился с помоста, на котором стоял трон, и поднес ему наполненную чашу, но заклинатель даже не обратил на него внимания.       — Этот достопочтенный уже и не надеялся увидеть тебя, — продолжал Тасянь-Цзюнь. — Хотя люди этого достопочтенного усердно искали тебя все это время. Но ты словно бы растворился в воздухе. Этот достопочтенный уже думал, что ты вознесся, ха-ха! Выпьешь со мной за встречу, а, Учитель?       — Мо Вэйюй, — все же заговорил Чу Ваньнин. — Прекращай.       — Что прекращать, Учитель?       — Все это. Еще не поздно остановиться.       Тасянь-Цзюнь разразился сумасшедшим смехом, эхом отдающимся по всему залу. Слуги и стража сжались от ужаса, но на лице Чу Ваньнина не дрогнул ни один мускул.       — Чу Ваньнин, ты действительно такой наивный в своей напускной праведности или же умело притворяешься? Поздно стало ровно в том момент, как Ши Мэй умер. Стоит ли мне напоминать, чья это вина?       — Это был несчастный случай, Мо Жань. Сотни заклинателей погибли в тот день из-за раскрывшегося разлома.       — Но выжил почему-то именно ты. Сотни заклинателей и собственный ученик — не такая уж и большая цена за жизнь самого Бессмертного Бэйдоу, не так ли?       Чу Ваньнин не стал с этим спорить — лишь поджал бескровные губы и отвел взгляд в сторону, тем самым признавая свою вину. Мо Жаня это взбесило еще больше, чем если бы мужчина начал оправдываться.       Чаша с вином в его руках полетела в сторону учителя, а следом за ней и кувшин. Чу Ваньнин легко уклонился от них, несмотря на вынужденную скованность в движениях. Лишь багряные капли, издалека похожие на кровь, попали на подол его белоснежного ханьфу.       Мо Жань всерьез задумался над тем, чтобы вырезать ему духовное ядро и оставить подыхать в темнице. Успел даже представить, как самолично режет по самому важному для любого заклинателя месту. Но почему-то мысли об этом не приносили ему ожидаемого удовлетворения. Растоптать и убить учителя он всегда успеет, а вот унизить…       — Стража. Свяжите нашего уважаемого гостя вервием бессмертных и уведите в мои покои. Этого достопочтенного ждет долгий разговор с ним.