Тени ушедшего времени (II)

Туманный рассвет озарил берег реки, с коего град открывался, что древнее самого Новгорода был. Богатый торговцами и ремесленниками, кои тут жили из поколения в поколение. Чистый утренний воздух пронизывал лёгкие и наполнял силою. Мужчина вышел на порог своего родового гнезда — к горести большой, опустевшего — и направился к месту, где искал он утешения после бессонной ночи. Тихо и безлюдно было окрест, токмо пролетела над головой одинокая сорока, не издав ни единого звука. Отец Константин в миру — Константин Андреевич Плотников — был продолжателем дела своих родителей и дедов. Сызмальства содержался в послушании со всякою истиною, воспитывался в строгих порядках и с любовию к труду приходских забот. Отец его когда-то был настоятелем, и сама семья служила примером для мирян в городе, так как мораль христианскую блюсти считали важнейшим. А деды и прадеды его ещё в далёкие времена здесь, в Ладожском уезде Водской пятины, деревянные срубы ладили и были создателями многих построек в близлежащих поселениях и здесь. В том числе и церкви, в которой с малых лет Костя время проводил, что и повлияло на его научение от послушника до первой хиротонии. А теперь он привычку в себе взращивал к новым трудам, поелику с прошлого году в епископы рукоположен был для его возраста в срок ранний, за особые духовные заслуги. И ходил он теперь с панагией на груди, митрой чёрной на голове и с посохом, что на версе крюки, аки якори, имел. Так путь держал он до Храма Божьего в чёрную рясу облаченный, что потемневшей душе его под стать стала. Ибо был он сломлен грехом уныния, ведь не давеча как зимою жену свою схоронил. Избранница его, характер свой скверный в смирение приведши да став богобоязненной, оказалась по нраву тогда еще юному послушнику. Как на смотрины привели, та хитровка поплотнее да в несколько слоёв обучи навязала, дабы ноги потолще сделать. Ведь худющая была, аки глиста. То дева была белокурая, со взглядом хищным, таких Костя не видывал. Имел он счастье быть в согласии с родителями за выбор свой. И многие годы жили они душа в душу. В супружестве не по своей воле детей не имевши, больше усилий смог направить Константин на дела духовные. И оттого был он среди люда уважаем и люб. К нему приезжали из дальних городов и деревень и на евхаристию, и на крещение малых деток приносили, и молодые дабы браком сочетаться — тоже, словом, имел он любовь всенародную и авторитетом располагал неоспоримым. А с женою своею счастлив был до поры до времени. Обаче, по Божьему попущению, прибрала к рукам смерть. И с тех пор, дабы дух свой укрепить, каждый день перед службой самою он пред иконами склонялся и просил благоговейно прощения за проступок свой. Ибо, вкусивши ада, не желал пребывать в окаянстве, и потому изо дня в день до земли поклоны бил да бусины на ле́стовке отсчитывал. Но старания те оказались втуне, и соработничества с Богом добыть не получалось. И оттого хмурым сделался молодой мужчина. Повадки заимел старческие — печаль свою прятал за косматой бородою, говорил коротко, густым низким голосом, вне стен церковных. Остальные из клира слушались его во всëм, и несколько даже побаивались, а речей каких-либо кроме тех, что по надобности, не вели. Деревянный храм шатрового типа строг, да искусности полон. Высокую башенку венчал купол, коих было ещё пару штук, но не златом были те отделаны, а осиною под лемех. Вокруг них расположились кокошники, один из них был кровлей на апсиде. А главы венчали кресты восьмиконечные. Вышиною от земли до подножия самого высокого креста осьмнадцати сажень та церковь вся была. На входе рундук с тетивами, так что каждый прихожанин по ступенечкам и взбирался. Внутри доски были размалёваны только на опорных балках и восьмерике, откуда взирали серавимы, херувимы и святые. Прежде всего необходимо было множество света дать и терпеливо зажечь все свечи. Ведь солнце по весне ещë так рано не пробуждалось. Аще зажег он свечу у лампадки и воззрился на лик Богоматери, что красной кожей и хитоном сияла на золочёном фоне, то продолжил с молитвы: Пресвятая Госпоже Богородице, услыши молитву раб Своих, молящихся Тебе. Поклон. Заступнице усердная, Благоутробная Господа Мати, к Тебе прибегаю аз окаянный и паче всех человек грешнейший, вонми гласу моления моего, вопль мой и стенания услыши, яко беззакония моя превзыдоша главу мою, и аз яко же корабль в пучине, погружаюся в море грехов моих. Но Ты Всеблагая и Милосердая Владычице, не презри мене отчаяннаго и во гресех погибающаго, помилуй мя кающагося в злых делех моих, и обрати на путь правый заблуждьшую окаянную душу мою. На Тебе Владычице моя Богородице, возлагаю все упование мое. Ты Мати Божия сохрани и соблюди мя под кровом Твоим, ныне и присно и во веки веком, аминь. Поклон земной. Честнейшую Херувим, и славнейшую воистину Серафим, без истления Бога Слова рождьшую, сущую Богородицу Тя величаем. Поклон. Слава Отцу и Сыну и Святому Духу. Поклон. И ныне и присно и во веки веком, аминь. Поклон. Господи помилуй, Господи помилуй, Господи благослови… Тут вынужден он был прерваться, так как при свете свечи увидел он в лике Богоматери окровавленную жену свою. Струи багряные по щекам катились, страшные очи глядели с мукой немою. Оторопел наставник, но не вздрогнул, зане́ не единожды так разумением его бесы крутят, а он и старался елико возможно. Лишь смахнул слезу израдную и продолжил до исходных поклонов включительно. А когда закончил всё, то за окнами и рассвело, приближалось время службы. Вскоре со скрипом двери отворились и пришли диаконы, не обратил на них внимания отец Константин, ибо ум его был сейчас не в мире сём. — Преосвященный Владыко, — обратились к нему диаконы, — мы из столицы с дарами, Митрополит Московский образа новые пожаловал. И окромя того… — Тут он замолкнул, увидев, что наставник пока что не в внимании. Плотников обернулся и нехотя вывел сам себя из мира духовного в мирской короткими морганиями: — Излагайте. — Святейший Владыко пожаловал нам образа новые заместо старых, желаете ли взглянуть? Епископ шагнул из тени храмовой колонны в белый солнечный луч, проникший через слюдяное окно. Резкая тень очертила его лик и слила с чёрным одеянием. Из-под густых усов зашевелились губы: — Вы спрашиваете меня, готов ли я лицезреть, но не спрашиваете, готов ли я принять их для храма... — он со стуком прислонил к полу «рогатый» жезл. — Простите, преосвященнейший... Мы… — диакон Иларион, тощий, как спичка, у коего неизменно над воротом стихаря болталось верх-вниз адамово яблоко при го́воре, а голос у него был тонкий, аки у птички певчей, — повинны передать Вам ещё кое-что. Святейший Владыко окромя прочего и принадлежность вашу отметить хочет. И в качестве награды достойной Вашего рукоположения, — тут диакон невольно покосился на собрата, в отличие от него, молодца покрепче да посмелее, но почему-то все это время уста не отверзши стоящего, — пожаловать вам жезл по новому образцу! Тут диакон протянул длинную палку. Отец Константин взял её в руки и хорошенько разглядел, опосля в лице переменился — окончательно сошло с него умиротворение, кое с тщательным рдением он стяжал, отбивая до земли поклоны. Хмурое спокойствие, яко замершая река, облик его описывало, где под слоем льда жизнь тварей подводных продолжалась. Пошла по льду трещина, будто зимним рыбаком потревоженная, и оттаял лёд. Только не с упованием на встречу тепла весны, а с познанием разженья гнева. Очи его крупные вытаращились, брови ещë более сдвинулись, делая лоб морщинистым, рот принялся извергать понукания. Ведь тот посох был золочённый, а на навершии заместо двух отрогов две змеи друг на друга пасти разивали. И закричал он страшно: — Ужель не видите вы лютость, в ремесленничестве заключённую?! Я вас спрашиваю, отроки мои! — Просим пояснить вас, Владыко! — присмирел Иларион и как бы невзначай толкнул другого диакона, сподвигая совершить поклон. — Неучи вы тёмные! Складно исповедник Христов священнопротопоп Аввакум говаривал нечто змея: «хороший зверь была… докамест не своровала». — Что же не любо вам, преосвященнейший? — вдруг подал голос второй диакон, звали его Борисоглеб. — Думаете, что змея та есть вражина человечья? А как же Моисею Господь приказал ею же ропчущих изралетян излечивать? Борисоглеб звучал очень убедительно, так как не говорил тонко, а нрав имел степенный и отстраненный. Он произнëс всё это, не распрямляясь из поклона, пока Константин буравил его тяжёлым взглядом. Невдомёк было ему, зелёному, что нерадение к таинствам церковным к распуству ведут. А Владыке столичному мирное неповиновение только на руку, дондеже причт не супротивится, так и будет он мало-помалу заменять: ход с полосонь на противополосонь, одни иконы на другие, скромный жезл на пышный, да ещë и с грехопадения зачинщиком! Но не стал Константин вразумлять, что никакие подачки не смутят его и, уж тем паче, не убедят в равноспасении старого и нового. Понадеялся, что был он ими услышан. «Ату этих еретиков!» — выругался он про себя, а вслух наставление дал: — Тля одежду тлит, а худые обычаи душу, — опосля епископ чинно прошествовал к западным воротам, все еще держа золочёный жезл в руке. — Приготовляйте орлец, скоро миряне прибудут, — хрипло он напомнил у самого портала. Когда он оказался на улице, то выхватил топор у пономаря Геронтия, поставил на колоду дорогой подарок и, сильно размахнувшись, рубанул прямо по нему. Посох раскололся на два куска, а мальчоночка запоздало отскочил в сторону. — Будет меня ещë какой-то пёс антихристов поучать, как персты слагать и как аллилуйя глаголати! — в полголоса бубнил он про себя. — Геронтий, отнесешь сегодня это непотребство кузнецу, пущай огонь заберет тот дурной промысел, что в нëм заложен. — Хорошо, отец Константин, — Геронтий, стукнувшийся о земь, поднялся и отряхнул свой стихарь, опосля подобрал остатки награды. С топором он обращался ловко, вот как раз бревно под ножку стола равнял, что потребен будет для предпасхального освящения. В глубине церкви, лицезрев всё это действо, переглянулись напужавшиеся диаконы: — А иконы-то вешать?.. Вокруг храма уже собрался люд на службу — бабы с покрытыми власами, мужики, напротив, готовились шапки снять, на разъяренного епископа уставились они с нескрываемым благоговением. Аки на Георгия Победоносца, от Змея — Богом проклятого — спасшего. Пока стояли они и наблюдали, то руки крест на крест держали, животы свои закрывая. А как закончилось всё, то расправились. Держали они при себе домотканые подручники, одетые скромно, закрыто. А в узелках, этого сразу не было видно, были припасены яства, куличи да яйца крашенные. Однако, среди них сильно выделялся стоячий впереди всех молодой прихожанин, и тем, что руки не скрестил, и тем, что был он полностью в чёрных одеяниях. Если не обдумывать долго, то могло почудится, что принадлежность он имеет к монашествующему великой схимы, наверное, из-за длины мантии и капюшона, похожего на кукуль, только не отмечено было его одеяние ни параманом, ни аналавом с крестами. И вообще облик он имел какой-то притягательно-загадочный. Лица практически не было видно. И ведь прибежал спозаранку, и среди прихожан первым сделался, у самого входа остановился. Константин, силясь наваждение от себя стряхнуть, всадил топор обратно в колоду, развернулся и зашагал в сторону церкви. Не заметил он, как близко позволил к себе подобраться этому самому незнакомцу. Миряне видели это так: прошел святой отец в рясе длинной, а той его и — хвать! За подол. Обернулся тот, лицо его недовольным сделалось. Нахмурил чёрны брови и приблизился к вольнодумцу: — Ты чей будешь? Не видал тебя в нашем приходе, — вопросил он и вырвал с силою ткань одёжы своей. Пригнулся к нему, дабы разглядеть. Ничего ему странник не ответил, а только вытаращил очи свои змеиные да так и смотрел долго. Вкупе со светлыми власами, вздернутым носом и чертами такими… убористыми, впечатление он создавал необыкновенное. И движимый неведомой силой, епископ коснулся его белой щеки, не знающей как будто лютости солнца, и произнес ещë раз, еле шевеля губами: — Кто… ты… такой? Безумным взор его сделался, а губы поджатые над бородой выдавали томление духа. По щеке мо́лодца же скатилась одинокая слеза, и горючей росой отрезвила епископа. Отвернулся тот не в силах больше лицезреть очи те. И проводил всех в храм. Припустили люди в обитель Бога и не заметили даже, как склонилась в горести фигура в чёрном плаще. С колокольни раздался благовестный звон. И звук этот как будто бы очистил все пространство в округе. В тот день загадочный прихожанин так и не вошел в церковь. Тяжко было думы свои направить в обход лепому страннику. Даже когда отец Константин бережно открыл Святое Евгангелие, не подверженное книжной справе, и принялся износить с Плащаницей вокруг храма, так и маячила, аки взаправду, та облачённая в чёрный фигура. Как будто он сам всë ж таки здесь. А что одежы его? — не диковина, а то что безбородый тот — подозрительно. Но не в облике его загадка таилась. Что-то с душой его… эдакое. Даже обученный грамоте епископ не мог слов внутри самого себя подобрать. Как будто знавал он когда-то этого мо́лодца, токмо видит его впервые. Чудно́...

***

Прошло время. В день Николы Вешнего проходила очередная служба. Пред алтарем у единственной книги все собрались. Певчий взял указку и, взмахнув ею, завел высоким голосом волнообразную мелодию, которую подхватили стоящие рядом. Знаменный распев, что зазвучал силами всех в один голос, показался появившемуся здесь страннику заунывно-бездушным. Он стоял среди мужчин в неизменной чёрной мантии, сняв для виду капюшон. Покосился в сторону стены и увидал там ящик, откуда выглядывали только прямоугольные рамы в определённом количестве, и вздохнул с облегчением — не зря пожаловал. Тем временем, у самого за пазухой особым образом привязана была кое-какая дощечка. Дожидалась она своего часа. Указка скользила по странице, исписанной чёрными и красными знаками — крюками, а голоса становились всё выше и тоньше. Страннику все сложнее было находится в этом помещении. Да ещё и запах ладана, кажется, пропитал уже лёгкие насквозь. Все соблюдали благопристойности требования: мужики и бабы по разным сторонам распределились. Обаче, действо ожидаемое началось с противоположной стороны храма. Сперва всё ладно было, одни пели по книге, другие внимали. Как вдруг Авдотья — постоялица, что не пропускала ни одной службы, начала себя странно вести. Как изовьётся, позадевав локтями нескольких баб подле себя, и выругается громко. Все обернулись, но замечание не сделали, а как ни в чëм не бывало начала изрыгать из глотки окромя сквернословия ещё и собачий лай. — ГАВ! ГАВ! Р-Р! ГАВ!!! — Может, сделаем что-нибудь? — предложила старуха, которую отпихнули достаточно далеко. — А-А-А!!! ГНИДЫ ВЫ ВСЕ!!! ГАВ! ГАВ! — Тащи еë на улицу, люди добрые! — очнулся один из прихожан, кой стоял за спиной странника, и пересёк церковь, дабы схватить несчастную. А Авдотья ещё больше закричала. Вырывалась она ретиво и всё стремилась к алтарю себе места сыскать, а люди её за руки хватали и тащили прочь за порог. — ХА-А-А… ХА-А-А… — стоны те страшны были, пробирали до мозга-костей, сама баба как будто из последних сил те звуки издавала и боль невыносимую они ей приносили. Константин схватил напрестольный крест и устремился решительным шагом вслед за всеми на улицу. Кажется, только один он этой нечисти не боялся. Как только епископ покинул помещение, странник метнулся стрелой в сторону ящика и вытащил оттуда раму, оказавшеюся довольно увесистой доской с намалёванной на ней иконой. Долго разглядывать времени не было. Но на ней был изображен Святой Никола. Странник распутал веревки на своей груди и извлёк припасённое, как это ни странно, под мантией у него был точно такой же образ. Выполнен он был столь идеально, что ни один ценитель иконографического извода не смог бы отличить подлинник от подделки. Странник заменил одну икону на другую и спокойно вышел на улицу, на пороге не перекрестившись. А тем временем на улице люди держали бабу за все руки и ноги, но сила была еë столь велика, что счëт шел на минуты, когда она сможет вырваться и удрать. Епископ прижал ей крест к груди. А та заорала ещë более страшным голосом: — АРГРГРР!!! НЕ НА-А-А-Д-А-А-А!!! СУЧИЙ СЫН ТЫ… СУЧИЙ!!! А-А-А!!! Константин начал зачитывать изгоняющую молитву: Господи Исусе Христе, Сыне Божий, да будет на всё воля Твоя. Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящии Его. Яко исчезает дым, да исчезнут; яко тает воск от лица огня, тако да погибнут беси от лица любящих Бога и знаменующихся крестным знамением, и в веселии глаголющих: радуйся, Пречестный и Животворящий Кресте Господень, прогоняяй бесы силою на тебе пропятаго Господа нашего Исуса Христа, во ад сшедшаго и поправшего силу диаволю, и даровавшаго нам тебе Крест Свой Честный на прогнание всякаго супостата. О, Пречестный и Животворящий Кресте Господень! Помогай ми со Святою Госпожею Девицей Богородицею и со всеми святыми во веки. Аминь. Далее Отец Константин оградил себя крестным знамением. — А-А-А-Г-Р-Р-Р!!! — голос сделался отчаянным, как будто ошпарили ей кожу кипятком. Людей держать её прибежало так много, что своими телами они уже двигали подготовленные столы. — Разрешите, батюшка, посодействовать? — вдруг в самое его ухо спросил мужик в картузе. — О чëм ты? — Константин даже не повернулся. — Да ведь как же просто так её отпущать, надобно дознать сперва, кто к этому делу руку приложил! Епископ сдвинул брови, не разумея, что от него хотят, и продолжил прижимать крест. — А-Г-Р!!! НЕ ТРО-О-ОНЬ!!! — женщина взмахнула лишь одной левой и чуть не повалила троих мужиков. — Эх, етить! — выругался прихожанин и, не дожидаясь ответа, побежал куда-то за забор. Неподалёку стояла телега с его лошадью. Как только купец спешно распряг свою лошадь, странник покрыл главу поглубже капюшоном и незаметно покинул приход, словно бы растворяясь в воздухе. Когда хомут оказался в руках у мужика, он подбежал к бесонутой и надел ей его на голову да выкрикикнул: — Кто твой отец?! — А-В-У-У-У!!! — залилась она волчьим воплем. — Говори, кто твой отец?! — ВЛАДИСЛА-А-А-АВ! АВУ-У-У-У!!!