2.

День 2.

      Сон меня скосил под утро вроде, не знаю, у Шигараки закрыты шторы в комнате. В тревожной полудрёме я дёрнулась, его уже не было рядом, поэтому я решила, что могу покемарить подольше. Я провалилась в глубокий сон на ещё мокрой от слёз подушке.       — Эй.       От его голоса я подрываюсь, сажусь и натягиваю одеяло на грудь, будто голая. Рубашка вся смялась, гольф сполз. Кстати, спать в лифчике неудобно — косточки впиваются в грудь. Однако спала я всё равно крепче, чем думала, хоть и снилось мне что-то отрывочное и напряжённое. Знаете эти сны, когда бежишь куда-то или от кого-то, но никак убежать не можешь? Прибавьте к этому раскопанную могилу в свете палящего солнца и бесконечную лестницу, по которой поднимаешь, чтобы не упасть в яму.       Я растерянно на Шигараки смотрю, он за компьютером сидит.       — Весь день собираешься спать?       — А сколько сейчас? — я пытаюсь очнуться. Ещё секунду назад думала, что моя реальность часть разыгравшегося воображения.       Увы, я до сих пор в его квартире.       — Шесть вечера.       Я глаза округляю, теряюсь в пространстве и времени, чешу растрёпанный затылок. Под одеялом тепло и хорошо, хочется подольше поспать, пока Шигараки не рядом. Удивительно, но он довольно тихий. Либо я так переволновалась, что в конце концов уснула как младенец (кстати, почему крепкий сон сравнивают со сном младенцев? Они вроде как раз наоборот, просыпаются по любой мелочи. Не знаю, у меня нет младших братьев или сестёр). Я всё сижу на кровати, не двигаюсь, осознаю случившееся вчера.       — Завари лапшу, — говорит он.       Точно, я тут служанка. Без лишних слов иду на кухню, ставлю чайник, мечтаю переодеться во что-то поудобнее. Да и душ не мешало бы принять. Шигараки, к слову, тоже. Заливаю лапшу кипятком, обратно накрываю фольгой и жду, оперевшись на столешницу.       Ставлю один стаканчик ему на стол, сверху палочки кладу, а сама сажусь на край кровати и опускаю голову.       — Смотри.       Он отъезжает на стуле, открывая мне взор на монитор в центре. Новости. Я палочками вожу в лапше, перебираю вопросы на вкус.       — Ты героев ненавидишь? — я подаю голос.       — Молча.       Очередной приказ, и я снова слушаюсь, пытаюсь поесть. Шигараки и впрямь довольно тихий, почти не стучит палочками по стенкам стаканчика, ест вполне культурно для злодея, похитившего школьницу. Меня всё больше раздражает его привычка чесать шею. Кр-кр-кр. А мне на нервы кап-кап-кап. Хуже китайской пытки водой (не берусь судить, до такого наши отношения ещё не дошли). Мы смотрим новости, ничего интересного. Старатель опять отказался от интервью, Ястреб успел построить глазки репортёрше, пером спасая идущего на красный свет прохожего, Всемогущего всё реже видно на экранах, но каждое его появление всегда радует зрителей. Меня сейчас ничего не радует. Где эти герои, когда они нужны мне? Разве мою пропажу до сих пор никто не заметил? На душе становится гадко. Мама, наверное, занята своим новым мужем. Забудет обо мне сразу, как забыла об отце. Я никогда не прощу ей то, что она пьяная лизалась с этим уёбком, когда в противоположной комнате папа смотрел на них с алтаря. Я шмыгаю носом, стискиваю стаканчик в руке.       — Меня никто не спасёт? — шепчу я.       — Дошло, да? — хмыкает Шигараки.       — Не понимаю, — я пытаюсь заглянуть ему в лицо, но вижу лишь подбородок и нос. — Чего ты от меня добиваешься? — голос слегка повышаю, начинаю из себя выходить. — Я не герой, не злодей. Я никто! Сдалась я тебе? Отпусти меня домой, я никому ничего не скажу, никогда в игру больше не зайду, — слова льются из меня, я не сразу замечаю, что он чешет шею всё яростнее. — Я не хочу тут быть, пожалуйста…       Мой голос обрывается — Шигараки злится. Почему-то терпит, слушает и ничего не говорит, но злится.       — Прости, — я виновато нос вешаю, сверлю взглядом остатки лапши. — Можно помыться?       Он вздыхает, опускает руку на подлокотник, оттопырив мизинец, и говорит:       — Иди.       — Можно полотенце? И одежду…       — Возьми.       Пускай так. Я беру в комоде чёрную кофту, штаны такие же (не сказать, что у него есть выбор цветов в одежде), в шкафу нахожу полотенце, замечаю чистое постельное, аккуратно сложенное. Да где я? Что это за парень? Ванна чистая, я воду включаю погорячее, нахожу какую-то баночку с эфирным маслом ладана. Не похоже, что это сам Шигараки сюда поставил. Видимо, есть кто-то, кто за ним приглядывает и ему деньги даёт. Понятия не имею, кто это, но вряд ли девушка. Скорее всего кто-то такой же чокнутый, иначе я бы тут не торчала. Масло я добавляю в воду, носом втягиваю запах. Ладно, это не так уж плохо. Говорят учёные, что принятие ванны помогает справиться со стрессом. Вряд ли это относится к стрессу от похищения, но всё же. Пока ванна набирается, я сижу на краю, ногой болтаю. Не знаю, сколько минут прошло, но Шигараки не проверяет меня, когда я готовлю или подолгу сижу в туалете.       Кидаю школьную форму в стиральную машинку, сажусь на стульчик у ванны и включаю душ, лью на себя горячую воду, вытираю ладонью запотевшее зеркало. Или свет ужасный, или я выгляжу ужасно. Скорее всего и то, и другое. Читаю на этикетке состав шампуня, пытаюсь представить себя дома, в безопасности. Не могу сказать, что дома я в абсолютной безопасности, с недавних пор язык у меня совсем развязался, так что с отчимом мы ругались громко. Мама меня обычно успокаивала пощёчиной. Действенный метод, ничего против не имею. С Шигараки любая пощёчина станет последней, лучше не доводить до греха. Но я не могу. В ванне лежу и в потолок смотрю. Хныкаю и нос вытираю. Шигараки прав, он меня не бьёт, не насилует, кормит даже. Не обозвал ни разу. Это потому что мы с ним не говорим почти. Тут два варианта: либо я его выведу из себя и полечу на улицу, либо он меня в порыве гнева убьёт.       — Долго, — уведомляет он, встав в дверном проёме.       — Извини, — я роняю на автомате и сопли собираю, — сейчас выйду.       Не помню, как скоро я в итоге вышла, но одежду его натянула и полотенце в сушилку кинула. Всё же горячая ванна из меня человека сделала, стало полегче, захотелось чай и сигаретку, но если окно открою — простужусь. Терплю, иду мимо комнаты.       — Можно чай?       — Да.       Я к дверному косяку припадаю, мнусь, кручу вопрос на языке, всё-таки задаю:       — А ты будешь?       — Колу принеси.       Как прикажете, господин. Я чайник включаю, достаю из холодильника банку колы, по пути открываю и ставлю ему на стол, Шигараки глоток делает. Мизинец всегда оттопыривает, когда пьёт. Дворянин хуев. Я от скуки ему в монитор гляжу, он опять играет.       — Первый скилл юзай, — говорю я, — отходи, отходи. Теперь хилься. Ага. И в лес уходи. Открой лавку, вот эту хуйню купи, — я ему в экран тыкаю пальцем. — Всё, фарми дальше.       Я его косой взгляд на себе ловлю и затихаю, на стол ладошками опираюсь и приседаю, спрятаться пытаюсь. Куда я вечно лезу? Шигараки от стола отодвигается, ноги опускает.       — Садись.       Устраиваюсь у него на ногах, он к моей спине прижимается, волосы пальцем убирает, чтобы видеть экран. Я на мгновение даже забываюсь, за игрой слежу, статистику смотрю. Вторая стадия уже началась. Я вроде ягодицами у него на паху ёрзаю, но сама того не замечаю — у меня тут мысли, как команду Шигараки вытаскивать. У него, вероятно, такие же, потому что я не чувствую, чтобы у него встал. Извините (блять, да перед кем я распинаюсь?) за подробности. Есть у меня подозрения, что Шигараки я в целом не особо возбуждаю. Мне это только в плюс. Я из его банки отпиваю и, не стесняясь, болею за него, радуюсь, когда он килл делает. Не спешите обвинять меня в том, что я такая же сумасшедшая. Что бы вы делали на моём месте? Лично я поплакала в ванной и решила, что хоть так могу поиграть и отвлечься. К тому же он тёплый, а тепло я люблю. Не помню, когда последний раз меня хоть кто-то обнимал. Наверное, это был бывший.       Вот они уже добивают главное вражеское здание, меня отпускает азарт, и я осознаю всю ситуацию. Я за стол хватаюсь, оттолкнуться пытаюсь и говорю:       — Ну всё, там чайник вскипел, наверное.       — Сиди, — приказывает Шигараки и ещё теснее меня сжимает между собой и столом. Руки у него по бокам от меня. Я в ловушке.       Знаете, когда я с парнем встречалась, то мечтала, что когда-нибудь мы будем вот так играть вместе. Увы, ему это всё не нравилось. Ума не приложу, как мы сошлись, но мы встречались около трёх месяцев. Это были мои самые долгие отношения и самые яркие, хоть парень и был, откровенно говоря, скучным. Мне такое даже нравится. Нет сильных эмоций, значит, страдать не придётся. Я даже не особо тосковала по нему, да и секс так себе был. Твёрдое «удовлетворительно», даже с плюсом. Говорила мама, что я после смерти отца совсем распоясалась. Матушка, все подростки так живут, не думай, что у соседнего мальчика совсем нет секретов от родителей. Будущий главврач, спаситель героев, гений медицинских наук и любитель анального секса (мне не понравилось, было слишком больно). Не думайте, что я чересчур распутная, скорее стыда у меня нет, поэтому и ложилась в постель хуй пойми с кем. Хотя нет, губа у меня не дура всё-таки. Один — перспективный сосед, второй — будущий инженер, третий — просто хороший мальчик. Но я с ними ненавидела спать в обнимку, хорошему мальчику снится, как он трахает троих женщин, на соседа во сне вечно отец орёт, а у будущего инженера вечно какая-то мыльная опера. Не люблю я чужие сны видеть, лучше подушку обнимать буду.       К моему удивлению новая игра находится быстро, Шигараки выбирает персонажа, я висок чешу, пытаюсь настроиться на его обычную тактику. Я-то в целом помню, как он играет, так что это не так уж сложно.       — Слушай, тебе бы тоже помыться, — говорю я, когда ничего интересного в игре не происходит.       — Зачем?       — Воняешь, — откровенно заявляю я и губу прикусываю, а лучше бы язык себе откусила.       Шигараки медлит, цыкает тихо и отвечает:       — Ладно.       Чего, прости? У меня брови на затылок лезут. Я этого парня совсем не понимаю. Может, ему внимания не хватает? Девушки там или друзей — кого-нибудь, с кем можно время провести. Дальше я эти мысли боюсь развивать, не хочу оправдывать того, кто меня похитил.       После ещё одной победы он таки уходит в ванную, а я сижу на кровати и записываю этот день после неудачных попыток отгадать пароль от его компьютера и телефона. Связь с внешним миром мне бы не помешала. Из окна прыгнуть? Не побежит же он меня голый ловить? Всё бесполезно — он знает адрес моего дома. Доедаю батончик, который мы вчера купили. Интересное и важное замечание, подумает читатель моих мемуаров. Этому стоит дать название. Сэй-Сёнагон написала «Записки у изголовья», у монаха Ёсиды Кэнко свои «Записки от скуки», есть ещё Камо-но Тёмэя с «Записками из кельи». А я что пишу? «Записки из квартиры больного задрота»?       Он выходит из душа, рядом со мной садится, слышу глухие звуки сушилки. Надо будет устроить стирку завтра, а то сегодня уже поздно, соседи (а они есть?) ругаться начнут.       — Тебе бы, типа, кожу помазать, — я говорю тихо.       — Зачем?       Ты слепой?       — Сухая.       — Сама мажь.       Ладно. Я же говорила, что диалоги у нас отменные? Я крышку откручиваю, выдавливаю мазь на пальцы, кое-как отодвигаю его влажную чёлку со лба и начинаю по его… что это? морщины? И начинаю по его коже водить, по лбу, векам (у него шрам рассекает правый глаз). Шигараки на меня смотрит внимательно, за каждым моим движением следит, моё лицо изучает. Я же пытаюсь не натыкаться на его взгляд. Будь это какая-то хорошая книга, я бы написала: два рубина, блестящих в ночи, сковывают меня взглядом, как хищник сковывает жертву зубами. На деле я почти не дышу, его губы намазываю.       — Почему ты вечно чешешься? — спрашиваю я.       — Убивать хочу.       У меня всё внутри ухает, будто я на лестнице ступеньку пропустила. Я между его ног на коленях сижу, меня трясёт, холодный пот пробивает. Шигараки руку поднимает, к моему лицу тянет. Я его за шею хватаю. Обнимаю.       — Не надо, — умоляю. — Пожалуйста.       Он руку опускает.       Я носом шмыгаю, прихожу в себя, отстраняюсь и намазываю ему шею — он её до крови расцарапал. Теперь я хоть понимаю, чего он хочет. Убивать. А на что я надеялась? Впредь попытаюсь не злить его. Он опаснее, чем я полагала. Меня он, вероятно, тоже убить хочет, когда чешется. Он чешется и когда новости смотрит. Это ему настолько герои ненавистны? Я мазь закрываю, себе остатки по рукам разношу. Не пропадать же добру.       — Можно покурю?       — Кури.       И я стою у окна, такая никчёмная и бедная, пепел стряхиваю, пью зелёный чай. Один плюс — меня никто из-за пагубной привычки не упрекает. Клянусь, пыталась бросить, но каждый раз после семейной ссоры высовывалась в окно и курила, музыку слушала. Сначала мне нравилось это романтизировать — я вся несчастная, с проблемами в семье и погибшим отцом. Он умер всего два года назад. В аварию попал, когда появились эти герои со злодеями и на проезжей части устроили сражение посреди бела дня. В лобовое стекло грузовика прилетел обломок здания, фура осталась без водителя, отец не успел вырулить. В больнице скончался через три дня. Я все трое суток не отходила от него, молилась, чтобы выкарабкался. Держала его за руку, чувствовала, как из него жизнь уходит. Первый год совсем тяжко было, я начала прогуливать, тусовалась в компьютерных клубах, по вечерам пыталась не плакаться матушке — она от горя пить начала, а я иногда с ней за компанию в своей комнате. В какой-то степени я её не виню в том, что она себе хахаля нашла. Может, ей так легче. Папу никто не заменит.

(Далее текст плывёт.)

      Мне так жаль, что он никогда не придёт на мой выпускной из школы, не увидит, какой я расту. Будь он жив, думаю, мне бы и видеоигры были не нужны. Мы с ним каждые выходные катались на машине в парк, ели мороженое, у пруда сидели и говорили обо всём на свете. В горах, на пике, мы кричали о наболевшем. Он так смешно жаловался на начальника. Я очень скучаю по нему.       — В чём дело? — спрашивает Шигараки, отвлекая меня от записей.       — Ни в чём, — отвечаю я и откладываю блокнот. — Спать хочу. Можно?       — Спи.       Я укладываюсь к стене, кутаюсь в одеяло и изо всех сил пытаюсь не всхлипывать. Засыпаю я быстро, но вздрагиваю, когда Шигараки ложится рядом. Кажется, он мой блокнот читал. Хотя мне уже плевать.       — А у тебя семья есть?       Шигараки молчит. Он, кстати, спит на боку, свесив руки с кровати. Вряд ли это удобно, но, думаю, он привык. Интересно, а он когда-нибудь просыпался от того, что случайно уничтожал кровать под собой? И сколько же мышек исчезло от его руки. Компьютер у него неплохой, я бы сказала очень хороший, так что всё-таки есть кто-то, кто его содержит (не видела, чтобы он работал, хотя мы всего полтора дня провели вместе, вдруг у него есть скрытые таланты. Как говорится, молодец, скрывай их дальше). Не вините меня, но я к его спине прижалась, потому что так теплее. Всего полтора дня, а я уже сошла с ума! Не к кому мне пойти больше, выписываюсь в блокноте о переживаниях, а всё равно легче не становится.       — Есть, — отвечает Шигараки, от меня не отодвигается.       — Почему с ними не живёшь?       — Живу.       Так. Я не психиатр, но это шизофрения? Ну точно, голоса в голове, которые говорят ему убивать. О, не может же быть всё настолько плачевно! Ау, здесь кто-нибудь есть?       — Завтра покажу.       — Мгм.       Не помню (дописываю этот день на следующее утро), но мы вроде о чём-то ещё говорили, либо мне это приснилось.