3.

День 3.

      Сегодня день уборки. Я так решила, когда проснулась не вечером и даже не в обед, а в, представляете, одиннадцать утра. За завтраком мы ели хлопья с молоком и смотрели новости. Шигараки разрешил мне открыть шторы, я ещё никогда так не радовалась солнцу, сидела и подставляла лицо свету, впитывала лучи, как цветочек. Почистив зубы, я завязала волосы в хвост и уж было собралась приступить к главному занятию на день, как Шигараки показал мне руку. То есть. Серую, забальзамированную руку когда-то живого человека. У него таких четырнадцать. Хранит он их в ящике комода, куда я не залезла.       — Это мать, — говорит он мне, держа руку тремя пальцами.       — Это всё твоя семья? — спрашиваю я тихим голосом, а сама ничего не трогаю.       — Не всё, — Шигараки показывает другую руку. — Это нет.       — Ты… убил их? — предполагаю я, во рту пересыхает.       — Да.       На комод опираюсь, в глазах мутнеет, но я стою, не падаю. Вероятно, я бы удивилась больше, если бы он со своей причудой случайно не убил кого-то, но… свою семью? Как родители могли такое допустить, если причуды наследуются? Не знаю, надели бы на него наручники или перчатки, чтобы мальчик нормальным (насколько это возможно) вырос.       — Сожалею.       — Думаешь, мне нужна жалость? — спрашивает он, а голос его впервые меняется, у меня по спине липкие мурашки. Тон такой, что ещё немного и он в истерику впадёт, разгневается так, что мне мало не покажется.       — Пр… мм…       Многословно, согласна. Только и могу блеять, как пугливая овечка перед волком. Я жмурюсь, затем один глаз открываю. Он руку поднимает, а я её за запястье обхватываю, останавливаю. Сама не знаю, откуда во мне столько смелости. Ему в лицо не смотрю, резко отпускаю его и шаг назад делаю.       — Поняла в общем, — я киваю, — спасибо, что поделился, — ускользаю в ванную, нервно заправляя волосы за уши.       Сегодня с самого пробуждения Шигараки раздражительнее, чем в прошлые дни. Я вспомнила ещё одну странную вещь — мой последний бывший пропал. Ну как, пропал. Мы с ним не расстались толком. Я говорила на стримах, что у меня есть молодой человек, но мы с ним слишком разные, так что Шигараки вполне мог знать о нём. Я думала, этот бывший со мной общаться не хочет. Мы тогда как раз поссорились, потому что я курю, а ему это не нравится. Я в пылу ссоры крикнула: «Катись к чертям собачьим и никогда мне не пиши больше! Будет он мне ещё указывать, что делать, а что не делать. Сука!» Я и решила, что он воспринял мои слова слишком буквально, поэтому перестал на звонки и сообщения отвечать. Сейчас думаю. Не мог Шигараки его убить? Не припомню, чтобы видела новости о пропаже или смерти моего бывшего. Надеюсь, это всего лишь моя фантазия разыгралась от недостатка дофамина. Ломки по телефону и соцсетям пока нет, мне там не с кем как-то общаться, я больше по играм скучаю.       Я собрала все грязные носки, постельное стянула с кровати и какие-то вещи ещё нашла в корзине для белья. Кое-как всё распределила, но школьную рубашку постирала на руках. Хочу обратить ваше внимание на то, что я довольно брезгливая. Клин клином, ага. В совместной жизни с едва знакомым бытовым инвалидом не бывает понятия «брезгливость». Ну не могу я не постирать его носки с трусами, иначе зачем вся эта уборка затеялась! Дело надо доводить до конца, верно?       Когда я ползала у пола, прикидываясь, видимо, ящерицей, и собирала мусор в пакет, Шигараки соизволил вспомнить обо мне:       — Что ты делаешь? — спрашивает он, нарочно делая паузу между словами.       Он с самого утра у компьютера, что в целом обычно, но на мониторах не игры, а новости, пресса и переписки с кем-то. Я слышала, как он кого-то назвал отбросами и снова зачесался.       — Ненавижу беспорядок, — отвечаю я и лезу под кровать.       Ну и мрак.       Это ещё хорошо, что у него нет домашних животных, иначе вся шерсть этого мира собралась бы там. Я громко чихаю, затылком об кровать ударяюсь, чихаю снова. Проклятье. Глаза слезятся от пыли, решаю потом залезть туда метёлкой. Со стола все банки и фантики сгребаю, говорю:       — Можешь отодвинуться?       Шигараки отправляет сообщение и отъезжает от стола, а я ныряю вниз, пакетом шуршу. Опять чихаю. Опять бьюсь головой. Ебаный в рот.       Блять. Он же карточный домик на столе строил. Я медленно высовываюсь обратно, стою перед Шигараки на коленях, глазами прощение вымаливаю. Весь его трёхэтажный домик рухнул из-за меня. Пиздец.       — Могу новый построить, — я пытаюсь улыбнуться.       — Уйди, — ворчит Шигараки и чуть не задевает меня стулом, когда возвращается к делам.       Господин Односложные-Ответы сегодня не в духе, я поняла. В следующий раз, когда я подметала пол, просить его отодвинуться было неловко и крайне неудобно, но Шигараки, вероятно, заметил, как я переминаюсь с ноги на ногу, и позволил подлезть под стол. Ещё влажную уборку провела, везде пол помыла, столы протёрла — его в том числе. Клянусь, не знаю, как он меня не убил. Из сушилки всю одежду собрала и аккуратно сложила, кровать застелила чистым постельным. Красота. У меня даже настроение поднялось.       Я стою после утомительной работы по дому, курю сигарету. М-м, нет ничего лучше.       Не поверите, но Шигараки заказал пиццу.       Я только ловлю запах с прихожей, как чувствую — желудок от голода сводит. Не знаю, прихоть это, благодарность или нежелание ждать, когда я приготовлю поздний обед, но факт есть факт — мы едим пиццу. В прямом эфире федеральный канал, но показывают какой-то репортаж о семье, переехавшей из большого города в глушь. О своей семье я тогда не хотела вспоминать, пиццу жевала.       — Как вкусно, — радуюсь я, уплетая второй кусок.       Шигараки ест, снова оттопырив мизинец. Аристократ, ебать. Но пицца и вправду была самым вкусным, что я ела за последние дни. Наверное, дело в том, что я устала после уборки. Привести такую захламлённую квартиру в порядок не так-то просто. Молчу про свои находки. Где-то валялся стаканчик рамена, а на дне плавала плесень в остатках бульона. Я молилась, чтобы не встретить никаких тараканов и мошек, паука я с гордостью и воплями прогнала из угла. Меня даже сейчас передёргивает, когда я пишу об этом.       — Тебя покормить? — в шутку предлагаю я. Бедняга Шигараки, не может пиццу взять по-человечески.       — Зачем? — он моё веселье не оценивает.       — Ну, — я теряюсь, слова подбираю, — ты сейчас, типа, чистый плед замараешь.       — Давай.       Блять. А вот на это я не рассчитывала. Смотрю, как Шигараки с моей руки откусывает, и прошу высшие силы лишить меня голоса. Язык мой — враг мой.       Рассказать вам что ли ещё подробностей из моей жизни. В этот раз надо не такое грустное, раз уж день выдался приятным. Давайте про первый поцелуй. Если вы до сих пор считаете меня порядочной, то слушайте. Это было с девочкой. Нам обоим лет пять-шесть, мы играем во дворе, иногда бегаем в кустики, чтобы пошушукаться. Нет, мы правда сидели в кустах и говорили: «Шу-шу-шу», — чтобы мальчики восхитились и заинтересовались нами, подумали, какие мы загадочные. Как сейчас помню. Солнечные пятна, словно мазки масляных красок, ласкают её округлые и румяные щёки. В её глазах горят лукавство и задор. Ох, невинные до чего! У неё ресницы светлые-светлые, чудесные. Она прям принцесса из сказки, которую мне папа на ночь читал. Не помню, что нами двигало, но мы чмокнулись в губы. Очень быстро, с громким звуком. До сих пор в груди радость и трепет от того момента. Мы были беззаботными с ней, глупыми и шкодливыми. Нас мамы часто ругали, называли вертихвостками. Так и не поняла, где я хвостом кручу, если мальчикам (да и девочкам) я никогда толком не нравилась. Характер у меня сложный. Это так мама сказала, медсестра в младшей школе с ней согласилась. Один папа меня поддержал: «Ты такая, какая есть». А какая я? У него всегда находился разный ответ, значащий одно — самая лучшая.       Я скучаю, пап.       Ну вот, опять. А я всего лишь хотела поделиться хорошей историей из моей жизни. Это, кстати, наш с той девочкой маленький секрет. Уже получается не секрет, раз я об этом пишу. Точно характер у меня дерьмовый, никакие тайны мне доверить нельзя. Не быть мне шпионом — распизжу всё за милую душу, если повод найдётся.       — Что делаешь? — спрашиваю я, когда воспоминания начинают меня душить.       — Ненавижу, — отвечает Шигараки, подпирая голову кулаком.       — Кого?       — Всемогущего, — он опять чешет шею. — Символу мира пора на покой.       — Ты собираешься это сделать? — я скептически поднимаю бровь. — Каким образом?       — Он ослаб, Лига Злодеев нападёт на него, — говорит он.       — Лига Злодеев? — я пытаюсь вспомнить, слышала ли я что-то подобное. — А кто главный?       — Я, — заявляет он, мне слышится гордость в его голосе.       — А мне ты не предлагаешь вступить в твою, типа, Лигу?       — Ты бесполезная.       А, точно, я не в лиге Шигараки Томуры. Знаете, я этому даже рада, хоть ни в какие злодейства меня не втянут. Только я до сих пор не понимаю, почему я здесь. Из-за игры, ясное дело, но…       — Ты меня будешь держать здесь, пока рейтинг не повысишь?       — Нет.       Пидора, блять, ответ!       Извините. У меня на его «нет» уже сил не хватает. Опять терплю, глотаю злость и нервозность. Меня пиццей задобрили, поэтому молчу. Потом снова вспоминаю, что он одним прикосновением руки может убить меня. Так легко, вы только вдумайтесь. Я ещё никогда так смерти не боялась. Гуляла я как-то по краю моста, курила сигарету, музыку в наушниках слушала. Один шаг — я полечу в пропасть. Это будет больно, я переломаю себе все кости, в последнюю секунду мой мозг ещё успеет подать сигнал нервной системе, я испытаю болевой шок (это мои предположения, о самоубийстве я думала много). Так вот. Даже в тот момент я не боялась так сильно, как боюсь Шигараки со дня нашей встречи. Тогда, на мосту, я хотя бы контролировала ситуацию. Сейчас же вся власть в его опасных руках. Убьёт и не заметит. Случайно, нарочно… неважно!       Я громко вздыхаю, чешу голову ручкой и смотрю в окно. Закат красивый сегодня: туманный, персиковый.       — А когда ты собираешься… напасть? — я поворачиваю голову, а Шигараки снова карточный домик строит, но от моего вопроса ломает его лёгким движением кисти. — И как именно?       — Когда наберётся достаточно человек и будет готов Ному, — рассказывает он. — Либо взять в заложники людей в торговом центре или, например, в метро, чтобы ограничить его силу и не оставить ему выбора. Либо напасть на UA, если он решит стать преподавателем в этом году. И в день, когда детишек будет опекать меньше всего учителей, Лига сделает свой ход, — Шигараки, кажется, впервые усмехается.       — Такое реально?       — Вполне, — качает головой Шигараки и вдруг смотрит в экран, когда приходит сообщение. Он на клавиатуре резво набирает ответ. — Дети не сильнее крипов.       Шигараки закрывает браузер и отходит от компьютера, по комнате бродит.       — Ла-адно, — я в сомнениях. — А кто такие «Ному»?       — Забей, — отвечает Ширагаки в манере «всё равно не поймёшь».       Мне жалко студентов UA, я же примерно их возраста. Шигараки тоже не шибко старше. Если нелёгкая доля выпадет на первокурсников, то я им искренне сочувствую. А что я могу сделать? Меня тут в заложниках держат, надо о себе в первую очередь думать. У них причуды от рождения сильные, поэтому они и выбирают геройские академии. А я что? Я не опаснее жука-носорога. Кстати, их, этих жуков, мальчики в моём дворе каждое лето ловили и к себе в дом уносили. Это у них такие питомцы, которых можно кормить и в домике держать. Я, блять, вылитый жук-носорог.       — На, — Шигараки мне геймпад протягивает.       Я теряюсь, беру не сразу, осматриваю, сзади полоска горит красным. У Шигараки такой же геймпад, он кресло отодвигает от стола, а на экране игра какая-то. Файтинг на двоих, знакомый вроде. Мы будем играть? Он рядом на кровать садится, подушку за спину подкладывает и разваливается поудобней. Я сижу и не двигаюсь почти.       Что, вашу мать, происходит? С каких пор мы стали обычными людьми, которые после тяжёлого дня рубятся в файтинг?       — Играла? — спрашивает Шигараки, водя стиком в главном меню.       — Да, давно, — я киваю.       — Обучение нужно?       С каких пор он вообще обо мне думает?       — Ну, если ты хорошо на геймпаде играешь, то да, — рассуждаю я. — Чтобы мы хоть немного на равных были.       Шигараки молча соглашается и включает мне обучение. Я не верю. Нет. То есть. Что? О-хо, нет, я не вернусь к теории, что этот парень такой одинокий, что приволок меня к себе домой, чтобы мы с ним вместе играли. Это онлайн-игра! Здесь можно найти противника по сети! Ау! Чёрт, да кому я это объясняю? Шигараки Томура — больной на голову злодей и, возможно, социопат. А ещё он не отпускает меня домой, не выдвигая внятных требований. Хуй тебе, а не оправдания, понял?       — Окей, я разобралась.       — Выбирай персонажа, — говорит он, встаёт с места и уходит на кухню.       Из меня истеричный смешок вырывается. Даю вам на выбор две конфеты: синяя — вы играете со мной, красная — вы умираете. Что вы выберете? Впервые я себя чувствую под дулом пистолета. Мне можно играть в полную силу или лучше поддаваться? А если поддамся, он узнает, и я даже не замечу, как умру? Всё, пизда. Я на таком нервяке. Аж подпрыгиваю, когда Шигараки громко открывает очередную банку колы.       — До сих пор не выбрала, — говорит он. Не понимаю его эмоцию.       Я тыкаю на более-менее знакомого героя и удивлённо принимаю банку из руки Шигараки, глоток делаю и замечаю, насколько в горле пересохло.       — Не убивай меня, ладно? — тихо прошу я.       — В игре или в жизни?       Сука. Ещё и насмехается надо мной.       — В жизни.       На это Шигараки не отвечает.       Первый раунд остаётся за ним, второй я тоже отдаю. Не могу сказать точно, почему. То ли к кнопкам не привыкла, то ли подсознательно не хочу побеждать. Первую игру он выигрывает. Вздыхает.       — Ты путаешься в частях экрана.       — Потому что я в принципе лево и право путаю.       Шигараки на меня косится, как на дуру полнейшую.       — Это из-за того, что ты женщина.       Я дар речи теряю, возмущением давлюсь.       — А ты, типа, школьниц похищаешь, потому что мужчина?       — Потому что злодей, — говорит он и отворачивается, делая глоток из банки. — Менять персонажа будешь?       — Нет.       — Я поменяю.       Не спорю, сегодня наши диалоги продвинулись, да и Шигараки не так много чешется. Ему необязательно что-то делать или говорить, от него всегда веет опасностью. Из-за неё я в оцепенении.       Наберите побольше воздуха в лёгкие и представьте. Вы лежите на кровати, смотрите в телефон. За окном ночь, в комнате не горит свет. Вы отводите взгляд от экрана и видите пару горящих глаз в чёрном углу. Вы щуритесь в холодном поту, чтобы разглядеть получше плод вашей фантазии или, может быть, ночного гостя. Ваше сердце сжимается в тисках кошмара, когда тень приобретает очертания человеческой фигуры. Вас прожигают взглядом, сжирают глазами, но стоят там, к конце комнаты, не двигаются. Смотрят и смотрят, медленно сводя с ума. Даже не думайте издать звук, не дышите. Жизнь в вашем теле замирает, наступает анабиоз, но органы чувств обостряются до предела. Вы не можете не смотреть в ответ. Отведёте взгляд — страшное нечто настигнет вас в тот же миг. Так стремительно, что вы не успеете ничего осознать. Свет в ваших руках гаснет. Вы остаётесь наедине с незваным гостем, один на один со смертью. Кто кого? Не смейте моргать. Разве не помните старую добрую игру в гляделки? Моргнёте, проиграете — умрёте.       Представили? Выдохнули? Выдохните и за меня тоже. Я испытываю тот же страх рядом с Шигараки. Пробую выиграть его, но после второго раунда, когда на счету ничья, он небрежно кидает мне тюбик и кладёт голову на мои колени.       — Намажь мне лицо.       Я слушаюсь, убираю его волосы со лба и начинаю наносить мазь на неровную кожу. Шигараки дышит мерно, кажется, ему мои прикосновения даже нравятся. Я не уверена. Я ни в чём, блять, уже не уверена.       — Почему не играешь?       — Я не могу одновременно играть и мазать тебе лицо.       Шигараки недовольно цыкает и ставит паузу. Я поняла, кого он мне напоминает. Маленького ребёнка. Сделай то — хуй знает что. Шутки шутками, но, кажется, Шигараки совсем не понимает некоторых вещей, которые дети обычно сами улавливают, когда растут в обычных семьях. Как бы лучше объяснить… Он мне напоминает мальчишек с моего двора. Что-то не нравится — ударить палкой. Что-то нравится — ударить палкой. Потому что «нравится» их бесит так же сильно, как «не нравится». Но у них это проходит к концу средней школы, пусть и не у всех. В любом случае, большинство парней в его возрасте уже понимают эту разницу. Шигараки, возможно, всё ещё не видит отличий. Сомневаюсь, что кто-то учил его этому.       Дитё в теле почти взрослого парня. Нет, правда. Он о себе особо не заботится, о других тем более. Бесконечно спрашивает: «Зачем?» Думаю, Шигараки понимает больше, чем пятилетний мальчик, но хочет, чтобы ему объяснили, будто и впрямь жаждет внимания, этой жалкой минуты, которую потратят на него. Я не знаю. Не хочу об этом думать. Давайте как-нибудь в другой раз? Трёх дней слишком мало, чтобы разобраться в нём. (В глубине души я до сих пор надеюсь, что скоро вернусь домой.)       Я по его сухим губам пальцем веду, Шигараки на спину переворачивается, наши глаза встречаются. У меня внутри узел скручивается. Я пытаюсь избежать этого зрительного контакта, намазываю вторую половину его лба, не замечаю, как собственная прядь падает мне на лицо. Шигараки поднимает руку, а я шепчу:       — Не надо.       Он губами шевелит в попытке сомкнуть их или сжать, но руку опускает. Я всё ещё боюсь. Вряд ли когда-нибудь перестану. Мажу ему шею, а он спокойно лежит у меня на коленях, не говорит ничего.       Пожалуйста, Шигараки, отпусти меня домой.