8.

День 21.

      Бежать.       Я сворачиваю в переулок, прячу лицо под капюшоном, перехожу с быстрого шага на бег. Сзади доносится гул преследователей, воют сирены полицейских машин. Наступаю в лужу, кроссовки промокают насквозь. Бежать.       Оставляя силы позади, бежать, как от разъярённых псов. Вперёд, не оборачиваясь, не думая. Нет времени. За забор хватаюсь, прыгаю и с трудом подтягиваю себя. Опускаюсь на непослушные ноги, дыхание сбивается, лёгкие горят — проклинаю сигареты, — бегу дальше, пока адреналин будоражит кровь. Свет, люди, толпа. Я на кого-то натыкаюсь, тут же капюшон поправляю и ускользаю дальше по улице. Укрытие. Мне нужно укрытие. Руки в крови.       — Она здесь! — кричит герой с воздуха.       Цыкаю, чертыхаюсь, ныряю на крытую парковку. Поднимаю голову, в обзорном зеркале вижу себя, жалкую, в одежде Шигараки. На лице кровавый отпечаток ладони. Я радуюсь? Я улыбаюсь. Криво и безумно. Я свободна.       — А ну стой! — приказывают мне.       Смеюсь, хватаясь за лоб. Тело моё содрогается от нездорового хохота, сгибаюсь пополам, а затем медленно выпрямляюсь и резко смотрю на героя:       — Ну уж нет, — цежу я.       Никто больше не запрёт меня. Ни в квартире Шигараки, ни в участке, ни в, мать его, Тартаре! Убийца? Да мало ли этих убийц по городу ходит?! Я бросаюсь к противоположному выходу. Там уже стоит полиция. Я кулаки сжимаю, напрягаюсь. Нужно срочно что-то предпринять. Не знаю и в какую сторону отступать, меня с любой поймают. Сука. Сука.       Сука!       Герой шагает ко мне, приближается.       Чья-то рука хватает его за шею со спины. Частички кожи летят вниз, как лепестки. Кровь с его горла тонкой струйкой бежит сквозь белые пальцы. Полицейские сирены эхом раздаются в ушах, рассинхронизируются и снова собираются в одну звуковую дорожку. Меня мутит, голова кружится. Я делаю шаг назад. Герой валится замертво, будто в блядском слоумо вижу, как в воздухе его тело распадается. На асфальте от него остаются лишь лужа крови и ботинки. Меня воротит. Клянусь, я чувствую металлический запах. Зажимаю рот ладонью, борюсь с приступом рвоты. На меня смотрит пара глаз, алеющих в свете красных ламп парковки.       Свет мигает.       Шигараки стоит в нескольких метрах от меня.       Щелчок, треск, лампы моргают.       Шигараки стоит напротив.       Опасная близость, смертельная. Разряженный воздух накаляется, плавится, как от огня; лицо Шигараки плывёт. Жарко, нечем дышать, в лёгких дым. Я не смею отвернуться, даже не моргаю, жду свою казнь. Но Шигараки двумя пальцами снимает мой капюшон, по щеке проводит, едва касаясь подушечками.       — Тебе так нравится в неприятности попадать? — спрашивает.       — Нет, — выпаливаю я, — вообще-то нет.       — Это риторический вопрос.       В растерянности я осматриваюсь. С чего всё началось? Не помню. Я сплю? Кладу руку на щёку Шигараки, чувствую тепло его серо-голубых прядей у лица. Это же сон? Большим пальцем поглаживаю персиковый пушок на его коже. Да. Это сон. Слишком реальный сон. Я тянусь, прикрываю веки и почти невесомо касаюсь его губ своими. Мне нужно проверить.       Тело горит, неприятно, не хочу здесь быть. Насильно вырываю себя из сна, распахиваю ресницы и скидываю одеяло, на что Шигараки просыпается следом и хмуро смотрит на меня. Но в его глазах есть что-то ещё. Что-то непонятное. Он приближается ко мне, я к нему. Мы целуемся коротко, сухо, скорее, просто губами тыкаемся друг в друга, и я тут же переваливаюсь к тумбе, вырываю лист из блокнота.       — Доброе утро, — говорю я, а сама прижимаю листок к стене и быстро черкаю карандашом порядок событий.       — Мгм, — хрипит Шигараки. — Что ты вечно пишешь?       — Роман, — в шутку бросаю я. — Будешь моим первым читателем?       — Нет, — он отворачивается, накрывая ноги одеялом.       Не сразу заметила, что вырвала часть листа за вчерашний день. Вы уж меня извините, читатели, сонный разум плохо соображает. Мне скрывать от вас нечего, но так уж вышло. Вчера ничего интересного не было — Шигараки на самом деле вернулся злой, упал спать, а я разложила чистую одежду по полкам. Да, я всё ещё убираюсь в его квартире. А куда деваться? Я порядок люблю. Да и надо себя чем-то занять. Ручной труд неплохо так очищает голову. Увы, мне теперь даже он не помогает.       Итог таков — я вспомнила, как осознавать себя во сне. Ловишь проблеск разума, начинаешь задаваться вопросами из разряда: «Как я сюда пришла и откуда?» Ощущаешь своё «Я» внутри сна, шаг за шагом лучше контролируешь своё тело, а затем и всю ситуацию. Легко сказать. Я ещё ни разу не смогла создать сон полностью сама. Мой папа умел мастерски обращаться с воображением внутри подсознания и читал много для того, чтобы обо всём знать по чуть-чуть. Он рассказывал, что нарочно не делал всё идеальным, чтобы продолжать чувствовать вкус реальности. «Никакая фантазия не сравнится с твоей мамой», — смеялся он. Я мечтала, чтобы однажды меня кто-нибудь полюбил так же, как папа любит маму.       Больше о таком не мечтаю. Выросла, наверное.       — Да у тебя тут инвентарь на целое состояние! — поражаюсь я, лазая в профиле Шигараки. — Ты коллекционер что ли?       — Там только те скины, которые мне нравятся, — говорит Шигараки, лёжа на кровати.       — Должна заметить, вкус у тебя недурный, — вздыхаю, листаю колёсиком мышки вниз. — О, у тебя и этот легендарный есть, — я подпираю голову кулаком, — завидую.       — Какой? — Шигараки вроде в телефоне сидит, слышу, как он сообщение набирает кому-то.       — Который с Хэллоуинского ивента, — говорю я. — Ты давно играешь?       — Года три-четыре, — отвечает он. — Это мой второй аккаунт, первый забанили.       — Гадости писал? — смеюсь.       — VAC дали, — невинно выдаёт Шигараки.       Я поворачиваюсь на него, брови свожу к переносице и рот открываю. Вы опешили? Я да. Пустую банку хватаю со стола и в него кидаю, он её ловит и лениво на пол бросает, меня хмурым взглядом мерит.       — И ты ещё меня смел читершей обзывать?! — я вспыхиваю.       — Я просто проверял, как работает система, — оправдывается он.       — Ага, попизди, — я отмахиваюсь и вновь в монитор гляжу. — Я сыграю парочку игр с твоего аккаунта?       — Одну успеешь, — говорит Шигараки, — я уйду скоро, — уведомляет он и, судя по звуку, переливается на другой бок. Кр-кр-кр. Снова раздражается из-за чего-то, чешется. — Как бы новые члены Лиги не нафидили.       — А у вас никакого кастинга злодеев нет? — я откидываюсь на спинку стула, пока ищется игра. — Или вы набираете просто, чтобы были? — спрашиваю я и размышляю. — Это как закон всех каток: всегда десять игроков, но никогда не знаешь, сколько союзников и сколько врагов. Не проще ли тогда собрать свою пати из, условно, пяти нормальных ребят?       — Посмотрю, как эти проявят себя, — отвечает Шигараки, — может, кто-то окажется полезным.       Пожимаю плечами и беру мышку, выбираю персонажа. Благодарю всевышнего за то, что хотя бы моя причуда никому не нужна. На одном форуме читала, что детей часто похищают, чтобы использовать их ДНК из-за особенностей причуды. В Африке такое не редкость, в Америке (Северной и Южной) это процветает на равне с наркотиками прошлого поколения. В Мексике так и вовсе полвека назад задержали реинкарнацию Пабло Эскобара, который продавал порошок, похожий на кокаин, только из ДНК людей с психостимулирующей причудой. В Японии не без проблем. Я про триггер. Раньше про него часто писали в даркнете, продавали перекупы с американских производств и давали советы в случаях передозировки. Если подумать, мир страшная штука, правда? Зато какой ремейк сняли про розовый метамфетамин! Так что… Я рада, что у меня бесполезная причуда.       Всегда может стать ещё хуже, чем есть.

День 22.

      Я снова забыла сон. Ненавижу.

День 23.

      Сегодня мы очень долго обнимались. Не знаю, что на меня нашло. Тактильный голод? Вероятно, он. От Шигараки пахнет мылом и гелем для душа, древесным каким-то, невыраженным. Мне нравится. Пошутила, что мне нужно оставить ему шрам, тогда мы квиты будем. Он привычно ответил: «Нет». На другое я и не рассчитывала. Не понимаю, в каких мы отношениях. В нормальных? Около того. Я свои истерики держу под контролем, в клетке с табличкой «Осторожно, злая собака!», а Шигараки идёт мне на уступки, например, перчатки носит. Не прошло и месяца, как мы поладили. Меня не покидает чувство, что это рисунок, обёртка… трейлер какого-нибудь фильма, где вставлены только удачные моменты. Бдительность я не ослабляю. Чуйка меня ещё никогда не наёбывала: есть поганое предчувствие — быть дерьму.       — Может, волосы подстрижёшь? — я накручиваю его прядь на палец, сидя рядом с ним. — Сзади уже ниже подбородка отросли.       — Зачем? — опять спрашивает он, пропуская диалог в игре.       — Тебе удобно? — я ловлю его косой взгляд и сдаю назад, поднимая руки. — Ладно-ладно, как пожелаете, злодей-неряха.       — Я мылся сегодня.       — А, ну этого достаточно, — я хмыкаю и откидываюсь спиной на подушку. — Ты ж символ зла, не думал побольше следить за собой? Люди тянутся к ярким образам и всё такое.       — Это тупо, — вздыхает Шигараки. — Пусть герои этим занимаются.       — Да будь злодеи горячими парнями, я бы первая на их сторону встала! — я вскидываю руками и вновь кожей чувствую, как на меня смотрят. — Утрирую. Не хочу ничью сторону занимать, хочу свою жизнь жить.       — Так я, по-твоему, не «горячий парень»?       — Ты жуткий, — я чуть сползаю, утонув в кофте, и руки на живот складываю, тереблю узелок на своём бинте. — Ты самый зловещий парень, которого я видела, — говорю я, а он хмыкает. — Чувак, это не комплимент.       Ума не приложу, чем нужно мазать Шигараки, чтобы его кожа начала выглядеть хоть немного лучше. За двадцать три дня изменений ровно столько, сколько пальцев у рыб.       О, вспомнила сегодняшний сон. Весь день ходила, мучилась, потому что всего две картинки видела перед глазами: бар и свою школу. Я говорила о чём-то с классным руководителем, потом пришёл Шигараки, мы вышли из кабинета сразу в бар, два трупа… одна большая лужа крови растекалась по полу, заливаясь в щели между досок, четыре руки лежали рядом. Но важно не это. Я попыталась открыть дверь, задний ход вроде, но она оказалась заперта. Я опять бежала от кого-то, но в этот раз не видя угрозы. Что-то не давало мне покоя, преследовало. Гнетущее чувство, неясное и очень далёкое, смутное; оно селится в груди, на самое дно, оттуда ухает кто-то, и это волнами проносится по всему телу, отравляя страхом каждую клеточку тела. Бей или беги, иначе умрёшь. Подсознанию Шигараки не нравится, когда я оказываюсь глубже, чем сама хочу; оно меня выталкивает, прогоняет.       Шигараки у меня ручку забирает и даёт геймпад. Я удивлённо моргаю, на экране долгая дорога до миссии, так что я могу проехаться.       — Что делаем? Куда едем? — спрашиваю, а сама переключаю радио в игре.       — К ограблению готовиться, — отвечает Шигараки, поправляет подушку за спиной и устраивается удобнее. — Какой финал выбрала, когда проходила?       — Угадай.       — Где все живы и счастливы.       — В точку, — я улыбаюсь и кладу голову ему на плечо. — Мы похожи на парочку.       — Парочку кого?       — Влюблённых, — нехотя поясняю я.       — Потому что играем вместе? — спрашивает Шигараки. — Тупость, — заявляет он, — я не понимаю смысла всех этих отношений.       — Людям нравится быть вместе, — говорю я, — не знаю, почему. Так веселее и иногда надёжнее. Хотя я никогда не была в каких-то серьёзных отношениях, типа там строить совместные планы на будущее или мечтать о замужестве. Так, скуку развеять.       — Есть куча вариантов, чем заняться, если нечего делать, — вяло отзывается Шигараки.       — Ты любил когда-нибудь?       Шигараки чуть отстраняется, чтобы посмотреть на меня, а я прикусываю губу и продолжаю ехать в игре, направляя стик геймпада то вправо, то влево. Кажется, Шигараки сейчас думает: «Ты, блять, шутишь?»       — И я нет, — тускло улыбаюсь.       — У тебя был парень, — лениво напоминает Шигараки.       — Ты его убил?       Согласна, вопрос резкий и не из разряда лёгких. Он волнует меня с тех пор, как я осознала, что бывший пропал, а Шигараки ничего не стоит убить человека. Я не хочу знать, скольких он убил. Меньше знаешь — крепче спишь. Тем временем между нами повисло молчание, дыхание Шигараки переменилось, ему эта тема не нравится.       — Не отвечай, — я спешу прервать его не прозвучавший ответ, — лучше буду в неведении.       — Не спрашивай, если не хочешь знать правду?       — Ага. Как не спрашивай, если не хочешь услышать ложь, — я паркую машину к метке, начинается катсцена, так что я передаю геймпад обратно, но неожиданно для себя беру Шигараки за руку.       Мне очень сильно не хватает чьих-то прикосновений. Наверное, я любвеобильная или странная. Не помню, когда последний раз обнимала маму. Мы с ней из тех, кто редко друг другу говорить о чувствах. Я и без того знаю, что мама меня любит. С того дня, когда Шигараки надел перчатки, я меньше боюсь его. Вы, вероятно, заметили. Говорю, что думаю. Делаю, что хочу. Меня напрягает даже не это. Шигараки очень редко отвечает мне и никогда не стряхивает с себя мои руки. Я почти смирилась с тем, что со мной тоже не всё в порядке.       Не буду скрывать, но мы целовались больше раз, чем я писала здесь. Я не считала. Иногда перед сном, иногда утром. Чаще всего это моя инициатива. Уже не ищу причину. Мне просто хочется. К тому же так меньше риск попасть под горячую руку. Задобрить лаской, сделать, как он просит, лишний раз не трепать нервы — вуаля! — меня не хотят убить. Или хотят, но не так сильно. Одну странность я заметила: Шигараки сам почти не целует меня. Вернее, это больше похоже на то, что он просто утыкается губами куда-то. Иногда я сижу между его ног, когда мы играем. Тогда он либо зарывается носом в мои волосы, либо губами касается шеи. Именно касается, не целует. Я от этого покрываюсь мурашками — сухая кожа щекочет мою.       Сегодня первый раз его ухмылка напомнила мне улыбку. Мне чудится, кажется, бредится. Я рассмеялась от щекотки, а Шигараки… улыбнулся. Наверное. Я чаще смеюсь теперь: с каждой глупости или его комментариев, когда миссию не получается пройти с первого раза. Он смешно обзывает NPC. Защитная реакция? Вероятно. Слёзы-то не идут.       — Тенко, — зовёт девочка. — Джун, пора домой, — говорит кто-то похожим или тем же голосом.       Я приоткрываю глаза, вязкий сон остаётся на кончиках ресниц, в груди бьётся сердце, будто я только что пробежала марафон. Больно и быстро, жжётся внутри. Жарко, дышать нечем. Я переползаю на кровати, кое-как встаю и открываю окно. Март перевалил за половину, погода весенняя даже ночью, но лёгкая прохлада всё же веет с улицы, где свет тонких фонарей безуспешно борется с тьмой. Тенко… Я смотрю на Шигараки, спящего мирным сном. Безобидный и беззащитный. Тенко. Это настоящее имя, данное ему при рождении? Не буду лезть.       Кстати, Шигараки в курсе, что я вижу его сны, когда сплю с ним. Или доверяет, или ему плевать. Все, кто знает про мою причуду, обычно не против этого. Вы бы смогли доверить кому-то свой сон? Если да, то… эй, вы не боитесь собственного подсознания? Вы не представляете, какие скелеты там зарыты. О, вы вдумайтесь, как много всего ваша память могла стереть, казалось, безвозвратно. Это будто «Корзина» на вашем компьютере. Её можно очистить, но жёсткий диск всё ещё хранит след удалённых файлов. Так что, если соберётесь продавать компьютер или попадаться властям, то заметите всё хорошенько. С человеческой памятью так не получится.       — Блять, — хрипло выдаёт Шигараки, когда поворачивается в мою сторону. — Чё застыла, как призрак?       — Я твой сонный паралич, — поднимаю руки, словно медведь на задних лапах. — Боишься?       — Ага, — откликается Шигараки и ложится на живот, снова закрывая глаза. — Как морского огурца.       — У тебя фобия морских огурцов? — спрашиваю с сожалением.       — Ты идиотка?       Я тихо смеюсь и ложусь обратно к нему, на этот раз одеяло скручиваю, обнимаю и отворачиваюсь к стене. Сегодня лучше посмотрю свои сны.