9.

День 24.

      Я проснулась в прекрасном настроении; возможно, дело в том, что я не видела сны Шигараки сегодня. У вас бывают дни, когда с самого пробуждения тело лёгкое, силы переполняют? Лёгкая эйфория, будто мозг вспомнил, как вырабатывать гормоны счастья. Зато Шигараки снова не в духе. Подхожу к нему сзади, касаюсь его пальцев, спускаюсь и беру за запястья, чтобы он не чесался.       — Хватит, — прошу, а Шигараки меня перехватывает за пальцы, держит недолго и отпускает.       Он шумно вздыхает, явно не настроен на разговор, так что я закатываю глаза и зарываюсь пальцами в его волосы, расчёсываю и делаю лёгкий массаж у корней.       — Зачем смотришь новости, если они тебя бесят?       — Я должен знать, что происходит, — Шигараки чуть расслабляется и откидывается на спинку стула. — Кто-то начал убивать героев, — он показывает пальцем в монитор, я наклоняюсь и в открытом форуме вижу обсуждение, как недавно прохожий случайно стал свидетелем того, что ещё один безумный мужчина напал на про-героя.       — Его цель — исключительно герои? — я хмурюсь. — Он отпустил парня, который оказался не в то время, не в том месте.       — Фарс, — цыкает Шигараки. — Нарочно оставил в живых, чтобы было кому заговорить.       — Что ж вам всем спокойно не живётся, — я вздыхаю и возвращаюсь на кровать.       — Ещё недавно в СМИ просили помощь волонтёров с поиском похищенного ребёнка.       Лежу и взглядом сверлю потолок. Как же наш мир опасен и жесток. Огромная ли это удача, что я дожила до семнадцати лет? Доживу ли до восемнадцати? Чёрт его знает. Если Шигараки меня не убьёт за месяц, то ещё успею отпраздновать день рождения. А пока…       А пока за окном дождь: солнце вдруг скрыли большие тёмные тучи, листва взволновалась, и ливень мощными каплями забарабанил по крышам. Мне срочно нужно на улицу. Долго упрашивать Шигараки не пришлось, он сдался после второго «пожалуйста», так что я довольная побежала обуваться.       Я промокла до нитки сразу, как вышла на улицу; одежда неприятно прилипла к телу, но до чего забавным выглядел хмурый Шигараки — подстать хмурой погоде. К моему сожалению дождь пролил стеной и кончился быстро, словно подразнил. Настала духота, на розовеющем небе разошлись серые облачка. Я всё же люблю жизнь. Эта любовь, забытая мной, вернула мне ощущение настоящего. Пусть весь мир пойдёт прахом, всё разрушится и сломается — плевать, зато я могу дышать полной грудью и шлёпать по лужам, как в далёком детстве, когда солнце светило ярче, а трава росла длиннее и зеленее.       Мы с Шигараки снова сидим на качелях. Ещё один наш ритуал, когда мне надоедает ходить по округе — далеко мне всё равно нельзя, там невидимая стена, где кончаются границы мира.       — Ты учился в школе?       — Нет.       — А я мечтала на этот выпускной надеть хакама, — говорю я. — Снизу чёрное, а сверху невинно-белое с лепестками сакуры. И причёску сделать, — я собираю волосы в подобие пучка на затылке, — вот такую. И с какой-нибудь заколкой красивой.       Шигараки на меня смотрит. И я не пойму, как на дуру, или оценивает, представляя меня в традиционной одежде. Он вздыхает и молча отворачивается.       — Хоть бы сделал вид, что тебе интересно, — я дую губы и распускаю волосы обратно. — Аниме посмотрим?       — Какое?       — Там недавно новый сезон вышел этого… который про исекая, но нормальный.       — Я смотрел.       — У тебя день не задался? — я откидываюсь на качели, вытягиваюсь и гляжу в его сторону. — Что случилось-то?       — Тебе какая разница? — Шигараки горбится и подпирает голову ладонью       — Мы друзья.       — Мы никто.       Ну, его вариант ближе к реальности. Как там называются отношения похитителя и жертвы? Стокгольмский синдром? Что ж, вот я здесь. Если подумать, то мне даже жаль Шигараки. Знаю, что это один из «симптомов», но обратить процесс не могу. В его снах я слышу детский голос, иногда не один. Психологи говорят, что в каждом из нас живёт внутренний ребёнок. Меня бросает в дрожь, леденящий холод пробегает по коже, когда я вспоминаю то ощущение потерянности, как кто-то зовёт «Тенко». Момент, который нельзя вернуть или отмотать. Он схож с падением, которое я испытала, узнав о смерти папы. В ту секунду осознаёшь, что всё ломается и разлетается на осколки, но кнопки перемотки не существует, ведь мы не в игре. Миссию не пройти заново, это единственная попытка, первая и последняя жизнь, если вы не верите в перерождение. Я не верю. Потому… потому мне обидно за себя, что я уже никогда не смогу наслаждаться временем с папой. И мне обидно за Шигараки. Наверное, он мог бы быть другим.       — Я так и не испекла блинчики, — вспоминаю. — Хочешь?       — С варёной сгущёнкой.       — Как скажешь, — улыбаюсь и прикрываю глаза, подставляя лицо навстречу ветерку.       Мы возвращаемся, я отправляю одежду в сушилку — дождь успел пойти снова, пока мы шли. Стою на кухне, в своих мыслях тону и мурлыкаю под нос мелодию, внезапно привязавшуюся к языку. Качаю головой в такт себе, стучу яйцом об миску, легко разбиваю и выкидываю скорлупу. Шигараки заходит на кухню, раскрывает окно и спрашивает:       — Это откуда?       — Из какого-то фильма про четырёх друзей, которые ищут пропавшего мальчика, — отвечаю. — Наверное, самая крепкая дружба была у меня только в детстве.       — Соболезную, — иронично бросает Шигараки и опирается бёдрами на край стола.       — Ага, — я пропускаю мимо ушей его тон. — Слушай, а у тебя отношения на расстоянии были?       — Типа влюбиться в девушку по переписке?       — Типа.       — Я на идиота похож?       — В целом, да, но… — я спиной чувствую его суровый взгляд и нервно хихикаю. — А что такого? Мне кажется, тебе подходит.       — Кажется, — отзывается Шигараки, скрещивает руки на груди и наблюдает за мной. — Почему тебя так интересует моя личная жизнь?       — А она вообще есть? — смеюсь, а затем прикусываю язык и мешаю тесто. — Извини, просто хочу узнать тебя лучше.       — Зачем?       — Мы, типа, живём вместе.       Слышу, как он вздыхает, соглашаясь с этим фактом. Будто успел забыть, что похитил меня. От абсурдности происходящего я медленно схожу с ума, вы не заметили?       — Ты бы хоть начал вымогать деньги у моей матери, — говорю я и убираю тесто в холодильник, — ну, для приличия. Зачем-то же людей похищают.       — А тебе уже весело с этого? — Шигараки меня, видимо, за больную держит. — Первые дни ревела, всего боялась, а сейчас шутишь, будто жизни бесконечные и всегда будет респаун.       — Мы никогда друг друга не поймём, — я закрываю дверцу бедром и иду в комнату, — но будет тупо, если в графе о причине моей смерти напишут «дошутилась».       — Допизделась скорее.       Я пускаю смешок и толкаю его локтем в бок, когда он идёт за мной. В чём-то всё же он прав. Признаюсь, иногда с Шигараки весело. Смело заявляю, что мы поладили. Да, со скрипом, но поладили. Я в его квартире освоилась, словно и взаперти сижу. Порой я и забываю, что это не мой дом. Порой — это на пару минут штиля между нами, когда мне почему-то хорошо и легко рядом с ним. Уныние необратимо возвращается всякий раз и отравляет сердце.       Я очень сильно скучаю по дому.       Но стараюсь держать хвост трубой и не жалеть себя. Это разрушает. Как причуда Шигараки, но изнутри. Так что жарю дораяки, стою в позе цапли у плиты и ловлю дзен. Можно докрутить, что я в рехабе и борюсь с зависимостью от телефона. Не представляете, как в моменты затишья мне хочется включить музыку, посмотреть что-нибудь или проверить сообщения (я уверена, что мне никто не написал за эти дни). Ребёнок интернета с желанием делать несколько дел одновременно, иначе час проведённый в тишине за готовкой пройдёт бесполезно.       — Попробуй, — приношу Шигараки своё первое творение и даю откусить. Он жуёт, не отвлекаясь от монитора, без меня играет. — Ну как?       — Нормально, — отвечает он, — ты ещё долго будешь?       — Не знаю, — пожимаю плечами, — а что?       — Скучно.       — Ты… — я вздыхаю, не желая напоминать ему его же слова, — мог бы и помочь для приличия.       — Не умею, — отнекивается Шигараки.       — Научу, — предлагаю, — хочешь?       Хотите верьте, хотите нет — Шигараки пошёл со мной на кухню, чтобы попробовать пожарить блинчик. Это не так уж сложно, всего лишь вылить тесто в форме круга на сковородку, подождать, перевернуть, снова подождать и готово. У Шигараки начались проблемы на первом этапе, вышел не круг, а… клякса.       — Уродец, — комментирует он.       — Плевать на внешний вид, главное — вкус, — поддерживаю я, а сама радуюсь и умиляюсь даже. — Не выбрасывать же его. Я съем.       В итоге этот несуразный блинчик мы разделили пополам. Я облизываю пальцы и мычу от удовольствия — тесто неплохое вышло. Может, у меня кулинарный талант? Ах, благослови тех, кто пишет в интернете рецепты.       — Ну как ощущения? — спрашиваю, улыбаясь.       — От чего? — Шигараки тянет в рот ложку сгущёнки.       — Ты сам что-то сделал, — объясняю я, — вернее, создал своими руками. Круто же, нет?       Шигараки облизывает ложку, как-то странно плечами ведёт и вместо ответа пьёт воду. Я понимающе губу поджимаю и отворачиваюсь, смазываю сковороду маслом. Я до сих пор не сняла бинт с запястья. Когда моюсь, стараюсь не смотреть на шрам, у меня руки холодеют при виде его.       — Пока готовишь, выбери игру на сегодня, — говорит он и уходит.       А, кстати, у меня есть право выбора. Хотя почему меня это удивляет?       Мы едим блинчики, хочу заменить, вкусные очень. Настолько, что я забываю о всяких манерах, и сгущёнка смазывается у меня в уголке губ — понимаю не сразу; Шигараки большим пальцем стирает липкое и сладкое пятно. Я ловлю взгляд. Кажется, мне нравятся алая радужка глаз. Особенно, когда смотрят на меня так… нежно? Не верю. Я ошибаюсь. В Шигараки нет ни капли нежности. Это его умиротворение рядом со мной.       — Мог слизать, — бросаю я.       Шигараки наклоняется, проводит языком от уголка по губам. Я покрываюсь мурашками, срывается вздох. Не знаю, кто первым поддаётся вперёд, но я упираюсь бёдрами в стол, обхватываю шею Шигараки. Он давит, напирает и целует неожиданно жарко, у меня дыхание сбивается. Уже не понимаю, кто из нас ведёт — я сминаю его губы, он мои. Пальцы в волосах, грязное чмоканье, выдох и взгляд глаза в глаза. Я схожу с ума, да? Я точно схожу с ума. Это всё чертовски ужасная идея. Сердце бьётся, ноги подкашиваются от возбуждения, горячо пробежавшего по телу и замершего внизу живота. Я не хочу его. Я не хочу Шигараки. Моё тело желает его грубых прикосновений, чтобы его руки хватали меня, сжимали и терзали, как сейчас собственнически держат мою талию. Я так не могу.       Ладонями ему в грудь упираюсь, без слов прошу отстраниться. Шигараки смотрит вопросительно.       — Я же пошутила, — шепчу.       — Следи за языком, — отвечает Шигараки и делает шаг назад.       Почему-то чувствую себя виноватой, будто не дала ребёнку леденец, но Шигараки говорит:       — Игру выбрала?       Я порхаю за ним в спальню и облизываю губы, ранки на них слабо покалывает.       Ступаю босыми ногами по мокрой траве, содрогаюсь от холода и тру плечи в попытке согреться. Дверь на себя дёргаю, тёплый ветерок мне обдувает лицо, на сквозняке колышется занавеска. Я прохожу в незнакомый дом, осматриваюсь. По-летнему светло, солнечно и безмятежно, будто я снова в детстве, когда мир казался чудесным полотном, сотканным из мерцающих и хрупких нитей, на котором можно рисовать всё, что захочешь. Мне хочется остаться здесь. Лечь под лазурным небом, чтобы тени от облаков сменяли лучи солнца, яркие цветы мигали среди изумрудной травы, а вдалеке виднелись горы. Место, где я была бы готова проститься с жизнью. Последний сон, счастливый до сахара на зубах и подъёма в груди. Я осторожно шагаю вперёд, дёргаюсь и поворачиваю голову — румяное яблоко на кухонном столе переваливается, показывая золотой бочок. На улице птица громко махает крыльями, взмывая в воздух, её силуэт летит по ковру. Слышу детский смех, кручусь по сторонам, ищу. Чья-то тень, словно призрак, ускользает вверх по лестнице. Бегу за ней, шустро поднимаясь по ступенькам, два ребёнка исчезают на втором этаже, их смех отражается от стен — неясно, откуда звук.       Здесь, там и нигде одновременно — два призрака с тёмными волосами. В окне второго этажа отражаются листья, багровеет закат, но внутри светло-светло. Я во сне, я сплю — я знаю. Но мне что-то хотят сказать, играют со мной в прятки, где я ведущий — проигрываю. Чья-то нога скрывается за дверью, я туда — там кабинет. В щёлочку смотрю, два ребёнка — две тени — чью-то фотографию обсуждают так тихо, что не разобрать слов. Я пытаюсь подслушать, но тяжёлые шаги их перебивают. На лестнице вырастает мужчина, мне незнакомый, он идёт прямо на меня, но глядит сквозь. Я отхожу, пропускаю его, и дверь за ним хлопает до дрожи петель, холод пробирается мне под одежду, пол и стены рдеют в лучах заката, один лепесток падает из букета в вазе на тумбу.       Крики доносятся, как хлёсткие и болезненные удары. Я невольно закрываю уши, шатаюсь и прислоняюсь к стене. Мой язык онемел, я — немая. Ничего не могу сказать или сделать. Не мой сон, он мне не подвластен. Секунды или минуты длятся часами, я хочу вырваться из кошмара, но не могу.

День 25.

      Просыпаюсь только утром, воздух глотаю, отдышаться хочу, но не получается. Шигараки не спит, в потолок смотрит, а затем отворачивается, когда я прихожу в себя. Меня снова одолевает прилив не то нежности, не то отчаяния, так что я со спины обнимаю его и закрываю глаза. Он опять вздыхает, но не отталкивает. Всё ещё делает вид, что терпит меня.       — Чем займёмся сегодня? — спрашиваю.       — Я уйду, — хрипло отвечает он, — а ты как хочешь.       — А если поиграть хочу?       — В приставку можешь, — говорит Шигараки.       — Интернет мне нельзя, да?       — Да.       Недавно. Не помню, когда именно, хотя веду этот дневник, чтобы записывать события и точно ничего не упускать. Плохо я справляюсь с ролью писаки, не обессудьте. Так вот. Недавно мы как обычно играли с его аккаунта, в подборе игроков в нашу команду попала та девочка (я рассказывала, что она моя керри). Шигараки за саппортов не играет: или центр, или стрелок. Увы, я не поиграла с ней на одной линии и не написала в чат, что жива. Бывает такое, что играете много вместе, в друзья не добавляетесь и потом жалеете, потому что обещаете друг другу зайти и пропадаете на долгие годы. Что если кого-то из ваших друзей по сети тоже похитили?       Если бы Шигараки не сидел рядом, я бы написала в чат и попросила у неё помощи. Она бы откликнулась, а на следующий день или в течение недели герои бы совершили рейд, меня бы вытащили и спасли.       Бы, бы, бы. История не терпит сослагательного наклонения.       О, как я хочу домой. Я забываю об этом простом и незатейливом желании, пока всё более-менее хорошо. Но потом ткань моих размеренных дней разрезает что-то знакомое из не такого уж далёкого прошлого, и я опять схожу с ума от невообразимой тоски. Клянусь, я чуть не заплакала, когда увидела её ник и аватарку.       Ставлю дню девять из десяти, потому что я наполовину прошла игру про зомби за сексуального мальчика. Ещё и на самой высокой сложности! Думаю вот… а какая сложность у меня с Шигараки? Первые дни был хардкор: сохранений нет, припасов мало, врагам не противостоять, только убегать. Сейчас стандартная? Возможно.       — Что делал? — спрашиваю, когда Шигараки заходит в комнату и складывает руки на комод.       — Это важно? — он не хочет отвечать.       — Помойся, — прошу я, — от тебя разит, как от сбитой псины.       — Набери ванну.       Пожимаю плечами и откладываю геймпад.       Проверяю воду на температуру, добавляю масло для запаха, иду обратно, но голый Шигараки мне согнутыми пальцами давит в солнечное сплетение, заставляет остаться в ванной. Я вниз не смотрю принципиально. Ладно, признаюсь, смотрю. У него не стоит. От этого мне легче.       — Ты куда грязный в чистую ванну?! — ругаюсь я, когда Шигараки расслабленно разваливается в горячей воде и устало запрокидывает голову.       — Так отмой меня, — безразлично роняет он.       Шигараки снова включил ребёнка. Я повинуюсь, закатываю рукава, беру ковш и сажусь на стульчик рядом с ним. Кожа у него бледная, а в свете лампы и вовсе белая-белая с нездоровым отливом. Мне жаль его. Я всеми силами подавляла это чувство, не давала ему развиваться, но… жалость к нему охватила меня подобно болезни. Я вижу его сны, каждый из них кошмар. Хочу помочь ему? А почему бы и нет? В этом будет моё спасение.       Лью воду ему на волосы, убираю их назад и в очередной раз рассматриваю его лицо. У него и на руках следы от ногтей — красные полосы. Пока мою ему голову, бинт намокает и начинает сползать. Я цыкаю, безуспешно пытаюсь снять его одной рукой, в итоге Шигараки без слов предлагает помощь: по-хозяйски берёт меня за запястье, развязывает узелок и кидает марлю на пол.       — Зажил, — констатирует он.       — Знаю.       — Почему закрываешь?       Видимо, у меня меняется выражение лица, раз Шигараки взгляд тупит в стену, носом выдыхает, опуская плечи. Виноватым себя почувствовал? Куда уж там.       — Некрасивый, — отвечаю я.       — Обычный.       Мы о том дне не говорили, Шигараки не просил прощения, я и не жду — слова мало что значат. Но, буду честна, я бы хотела, чтобы он извинился. Мне бы польстило. Хотя достаточно и того, что он носит перчатки, когда сидит дома.       — Спасибо, что не на шее, — язвлю я.       — Пожалуйста, — отмахивается он.       Кстати, недавно я всё же уломала его купить маску для волос или бальзам на худой конец. Плевать мне на подранную одежду, лишь бы не с соломой на голове ходить. Оставляю густую смесь на голубых концах, а сама вожу мочалкой по его выпирающим ключицам и плечам, к груди спускаюсь, но ниже не рискую — боюсь развития событий. Да, мы целуемся, обнимаемся чаще, чем следовало бы. Поступала бы я так в привычной обстановке? Нет.       Нет.       И ещё раз нет.       Мне бы не мешало аскезу взять, один монах так сказал, когда я на Новый год в храм пришла. Никаких беспорядочных связей, коротких удовольствий, святое воздержание и — вот оно спасение! — разум будет чист. Кончится Шигараки в моей жизни, я уйду в монашки, слово даю.       Чтобы отмыться от осознания, что моё тело желает близости с похитителем, когда я глажу пальцами его рёбра и смотрю ему в глаза. Хочу снова поцеловать, будто его губы могут спасти меня от опустошения и безнадёги. Шигараки о стольком не догадывается, а я по-прежнему не разберу его мотивов и мыслей. Надоело ли мне всё? Надоело. Я заложница ситуации, каждый день нахожусь в подвешенном состоянии. Нервы мне расшатывают, а что я могу противопоставить? Могу лишь винить себя в очередной раз, что реакции моего тела мне неподвластны. Чувствую себя похотливой и грязной, будто до этого в моей жизни всё было нормально, когда я соглашалась на секс с теми, кто мне впрочем-то ни капли не нравился. Что сейчас изменилось?       А если я борюсь с собственной распущенностью и стараюсь не бросаться опрометчиво с места в карьер, потому что Шигараки мне на самом деле… нравится?       О, нет. Ни в коем случае. Ни в одной параллельной вселенной, ни в одном, прости господи, ранобэ. Это невозможно. Точка.       И ночью снится ему тот же сон, где падает яблоко, летит птица, дети бегут по лестнице, звучат шаги, мужчина хлопает дверью, раздаются крики, алеет закат и падает лепесток.       В следующий раз всё вновь повторяется, с той же последовательностью и дотошностью в деталях. Замкнутый круг. И я должна сломать невидимую стену, что-то сделать и изменить сон, но тело деревянное стоит, остолбенев, и не слушается.       Снова шаги… шаги…       В этом доме призрак я или они?       Кажется, Шигараки хочет что-то мне показать.