Пролог

Тихие капли барабанят по стёклам, переходя в ливень. Сначала это был едва уловимый шёпот — редкие, робкие удары, словно само небо сомневалось, стоит ли нарушать покой спящей горы. Но с каждой секундой капли становились всё настойчивее, смелее, и вот уже сплошная водяная завеса обрушилась на землю, заставляя стёкла застеклённой террасы мелко дрожать. Тунлу постепенно оживает. Мэй Наньцин сидел на террасе павильона Наследного Принца, поджав под себя ноги и закутавшись в тёплое одеяло, которое он предусмотрительно захватил из спальни ещё вечером. Дождь за окном создавал удивительную, почти завораживающую музыку — не монотонный шум, а сложную симфонию, где каждый порыв ветра добавлял новую ноту, каждая молния, разрывающая небо над горой, вплетала в мелодию свой грозный аккорд. Советник смотрел на бушующую стихию и думал о том, что Тунлу никогда не была просто горой, даже за тысячелетия до всех печальных событий. Она была живым существом — древним, израненным, истекающим лавой вместо крови. Вулкан, что возвышался над ними, был её сердцем, а души, погребённые под толщей камня и пепла, — её памятью. Мне кажется, что вулкан оплакивает свою горькую долю. Эта мысль пришла к нему не впервые. Она возвращалась снова и снова в те моменты, когда дождь обрушивался на Тунлу с особой яростью. Мэй Наньцин провёл на этой горе достаточно времени, чтобы научиться различать её настроения. Бывали дни, когда вулкан спал, окутанный тишиной и покоем, и тогда даже воздух казался сладким, напоённым ароматами вишнёвого цвета и горных трав. Но сегодня гора не спала. Она плакала. В такие моменты советник задумывается: а может быть, плачут люди? Те неупокоенные души, что остались блуждать на горе. Он прикрыл глаза, и перед его внутренним взором пронеслись образы — смутные, едва уловимые тени, что бесчисленными веками стекались на Тунлу со всех уголков мира. Воины, павшие в битвах за призрачный трон. Невинные жертвы, чьи жизни оборвались слишком рано. Демоны, рождённые из ненависти и боли. Все они нашли здесь своё последнее пристанище, но нашли ли они покой? Мэй Наньцин сомневался в этом. Слишком часто он слышал их шёпот в завываниях ветра, слишком часто видел их лица в отблесках молний. Буря, что бушует за окном, — это отголоски их желаний, чувств. Дождь за окном усилился. Теперь это был не просто ливень — это был потоп, низвергающийся с небес с такой силой, что стёкла террасы начинали жалобно звенеть. Вспышка молнии на мгновение выхватила из темноты очертания вишнёвого сада — искорёженные ветром деревья, пригибающиеся к земле, словно в молитве. Гром прокатился над горой, и Мэй Наньцину показалось, что он слышит в этом раскате чей-то крик. Крик боли, отчаяния, надежды. — Что же вас держит здесь? — прошептал он, обращаясь то ли к душам, то ли к самому себе. — Что не даёт вам уйти? Ответа не было. Только дождь продолжал свою бесконечную песню, только ветер бился в стёкла, словно пытаясь проникнуть внутрь, только гора дрожала под ударами стихии. Мэй Наньцин вздохнул и плотнее закутался в одеяло. Он знал, что ответа на свой вопрос не получит — по крайней мере, не сегодня. Души Тунлу редко говорили с живыми напрямую. Они предпочитали шёпот, намёки, случайные видения на грани сна и яви. Углубившись в свои раздумья, Мэй Наньцин не заметил подходящего к нему сзади мужа. Цзюнь У двигался бесшумно — дар, отточенный тысячелетиями практики и бесчисленными битвами. Он вошёл на террасу, держа в руках тяжёлый плед из тончайшей шерсти, расшитый золотыми нитями. Увидев советника, своего милого супруга, застывшего у окна и глядящего на бушующую стихию, Владыка на мгновение замер. В свете очередной молнии Мэй Наньцин казался почти призраком — бледный, хрупкий, с рассыпавшимися по плечам пепельными волосами. Но Цзюнь У знал, что это впечатление обманчиво. Под этой кажущейся хрупкостью скрывалась стальная воля и несгибаемый дух, прошедший через такие испытания, которые сломили бы любого другого. Он подошёл ближе, стараясь не нарушить размышлений супруга, но в последний момент всё же позволил себе улыбнуться. Какой смысл таиться, если Мэй-Мэй всё равно почувствует его присутствие? Всегда чувствовал. С первой их встречи, когда юный жрец, едва достигший возраста самосовершенствования, впервые встретивший в храме наследного принца и осмелился поднять глаза на того, и сказать то что не решался произнести никто другой. Тёплые, сильные руки накинули плед на плечи советника, и в тот же миг Цзюнь У обнял его сзади, заключая в кольцо своих рук. Мэй Наньцин вздрогнул — не от страха, а от неожиданности, — и вышел из своих раздумий. — Моё дорогое Высочество, — произнёс он, поворачиваясь к любимому и удобнее устраиваясь в его объятиях, — вы закончили с ужином? Голос его звучал мягко, почти нежно, но в нём слышалась лёгкая хрипотца — верный признак того, что советник провёл на террасе уже не один час, вдыхая сырой горный воздух. Цзюнь У мысленно отругал себя за то, что оставил его одного так надолго. Но дела не ждали — даже здесь, в заточение, изгнании на Тунлу, обязанности Императора продолжали преследовать его. — Да, я как раз закончил, Мэй-Мэй, — ответил он, и его губы расплылись в тёплой улыбке, когда он зарылся носом в пепельные пряди любимого. Волосы Мэй Наньцина пахли вишнёвым цветом и чем-то ещё — чем-то неуловимым, что Цзюнь У всегда ассоциировал исключительно со своим супругом. Возможно, это был аромат старых свитков, с которыми советник проводил долгие часы. Или горных трав, которые он собирал для своих лекарственных снадобий. Или просто запах дома — того единственного места во вселенной, где Владыка Шэнь У мог позволить себе быть просто Сянь-Сянем. — Как ты смотришь на то, чтобы собрать слив? Думаю, они созрели. Мэй Наньцин на мгновение замер, переваривая услышанное. Сливы? В такую погоду? Он бросил взгляд за окно, где буря продолжала бушевать с неослабевающей силой. Дождь хлестал по стёклам, ветер выл в кронах деревьев, а небо то и дело озарялось вспышками молний. Идея отправиться в сад сейчас казалась, по меньшей мере, безрассудной. — Ты говоришь о тех, которые растут в Лиловом павильоне? — уточнил он, хотя прекрасно знал ответ. Других сливовых деревьев на Тунлу просто не было. Лиловый павильон был особенным местом — маленьким уголком спокойствия посреди бушующей горы. Матушка Цзюнь У приказала построить его много веков назад, ещё до того, как Тунлу стала тюрьмой для её сына. Тогда это был просто красивый сад, где можно было укрыться от суеты Императорского дворца и столицы, провести время в тишине. Так и теперь Лиловый павильон остался для них убежищем — местом, где они могли быть просто семьёй, не оглядываясь на прошлое и не думая о будущем. Цзюнь У кивнул, подтверждая догадку супруга. Его глаза, цвета подобные озёрам, или небу в грозу, сияли в полумраке террасы каким-то особенным, заговорщическим блеском. Такой взгляд Мэй Наньцин видел нечасто, но каждый раз он предвещал что-то необычное. Иногда — приятный сюрприз. Иногда — очередную безумную выходку, которую Владыка потом долго и многословно оправдывал «государственной необходимостью», или "стратегической тактикой". Дождавшись положительного ответа, муж императора повернулся к нему лицом и нежно обнял его за шею. — Хорошо, я только за. — Вот и отлично, у меня для тебя есть сюрприз, Мэй-Мэй, — произнёс Цзюнь У и, не дав супругу опомниться, легко подхватил его на руки. Мэй Наньцин тихо ахнул, рефлекторно обвивая руками шею мужа. Спустя столько веков он не мог привыкнуть к этой привычке Владыки, а как было им непросто учиться этому вновь — поднимать его на руки при каждом удобном случае. В этом было что-то до невозможности собственническое, но в то же время — бесконечно нежное, словно Цзюнь У боялся, что его советник может исчезнуть в любой момент, раствориться в воздухе, как утренний туман. — Праааавда? — протянул Мэй Наньцин, и в его голосе послышались озорные нотки. — У меня для тебя тоже есть кое-что, Сянь-Сянь. Он потянулся и поцеловал мужа в щёку — легко, почти невесомо, но достаточно, чтобы на лице Владыки расцвела довольная улыбка. — А теперь — в Лиловый павильон! — скомандовал советник, величественно взмахнув рукой, словно отдавал приказ целой армии. — Как прикажете, моя Императрица, — с шутливой покорностью отозвался Цзюнь У. Дорога до павильона не заняла много времени. Владыка нёс свою драгоценную ношу с той же лёгкостью, с какой держал бы пушинку. Он шагал по вымощенным белым камнем дорожкам, петляющим между вишнёвыми деревьями, и дождь, словно повинуясь безмолвному приказу, расступался перед ними. Ни одна капля не упала на Мэй Наньцина, ни один порыв ветра не коснулся его волос. Цзюнь У заботился об этом — всегда заботился, даже в мелочах, даже когда советник уверял его, что в этом нет необходимости. Вот уже через несколько минут они достигли Лилового павильона — изящной беседки, увитой глициниями, что светились в темноте мягким фиолетовым сиянием. Это было одно из немногих мест на Тунлу, где магия Владыки всё ещё действовала в полную силу. По воле Сяньле, после того как он узнал об этом месте и его значении для У Юна. Здесь всегда царила весна — даже когда остальная гора утопала в снегу или изнывала от летнего зноя. Здесь всегда цвели цветы и пели птицы. Здесь время, казалось, застыло в вечном, блаженном мгновении. Цзюнь У осторожно посадил любимого на резную скамью, стоящую под тенью старого сливового дерева. Ветви дерева, усыпанные спелыми плодами, низко склонялись к земле, и их тёмно-зелёная листва служила надёжной защитой от дождя. — Подожди чуть, Мэй-Мэй, сейчас всё принесу, — сказал он и, поцеловав супруга в лоб, удалился в сторону небольшого домика, примыкающего к павильону. Мэй Наньцин остался один. Он проводил мужа взглядом, и на его губах заиграла лёгкая, чуть грустная улыбка. Мысли, которые он так старательно гнал от себя весь вечер, снова начали возвращаться, заполняя сознание подобно тому, как вода заполняет пустой сосуд. Ох, моё дорогое Высочество, как же ты отреагируешь?.. Новость, которую он нёс мужу, была слишком важной, чтобы просто взять и выпалить её за ужином. Она требовала правильного момента, правильной обстановки, правильных слов. И, возможно, бокала-другого сливового вина, которое Цзюнь У так любил. Мэй Наньцин знал, что его супруг будет рад — по-настоящему, искренне рад. Но вместе с радостью придёт и тревога. И ответственность. И необходимость снова окунуться в водоворот небесной политики, от которой они так старательно прятались последние полвека. Даже столетия ещё не прошло, а тут такое! Советник вздохнул и откинулся на спинку скамьи, глядя на гроздья спелых слив, покачивающихся над головой. Где-то вдалеке снова прогремел гром, но здесь, в Лиловом павильоне, звуки бури казались приглушёнными, далёкими, почти нереальными. <^~^> Несколькими днями ранее <^~^> Утро на Тунлу всегда наступало внезапно. Солнце поднималось из-за горных вершин стремительно, словно спешило поскорее разогнать ночные тени, и его лучи заливали долину ярким, почти ослепительным светом. В такие моменты гора казалась почти мирной — величественной, прекрасной, но спящей, словно древний дракон, свернувшийся кольцами вокруг собственного сердца-вулкана. Мэй Наньцин проснулся от того, что солнечный луч упал ему прямо на лицо. Он поморщился, перевернулся на другой бок и инстинктивно протянул руку, чтобы обнять мужа. Но его пальцы коснулись лишь холодной простыни. — Наверное, тренируется, — пробормотал он, не открывая глаз. Цзюнь У имел привычку вставать затемно и проводить несколько часов в тренировочном зале. Даже здесь, в изгнании, он не позволял себе расслабляться. Тысячелетия воинской дисциплины не проходят бесследно — они въедаются в кровь, становятся частью естества. Мэй Наньцин давно смирился с этой особенностью супруга и даже находил в ней определённое утешение. По крайней мере, он всегда знал, где искать Своё дорогое Высочество, если тот исчезал из постели посреди ночи. Века идут, но это не меняется. Потянувшись, советник сел на кровати и оглядел спальню. Комната была залита мягким утренним светом, проникающим сквозь полупрозрачные занавеси. Лёгкий ветерок, влетающий в приоткрытое окно, приносил с собой лёгкий аромат озона после ночного дождя, листвы и горных цветов. Где-то вдалеке пела птица — кажется, соловей, решивший, что сейчас самое подходящее время для серенады. И в этот момент на подоконник сел голубь. Это была красивая птица — белоснежная, с изящным хохолком на голове и умными, и очень умными глазами. Но главное, что сразу привлекло внимание Мэй Наньцина, — это крошечный свиток, прикреплённый к грудке голубя алой шёлковой лентой. Такие ленты использовали только в одном месте во всей поднебесной или вернее сказать наднебесной — в небесной канцелярии. Советник осторожно, стараясь не напугать птицу, приблизился к окну. Голубь наблюдал за ним с тем же спокойным достоинством, с каким придворные дамы ожидают, пока им помогут снять верхнюю одежду или выйти из повозки. Он даже слегка наклонил голову, подставляя свиток. — От Моего маленького принца? — прошептал Мэй Наньцин, узнав почерк на крошечном свитке. Он развернул письмо. Буквы были изящными, твёрдыми, но в них чувствовалась какая-то едва уловимая дрожь — словно тот, кто их выводил, слишком сильно сжимал кисть. «…Советник Мэй, этот ученик рад вас приветствовать. Гоши, я хотел бы встретиться. Надеюсь, вас это не затруднит? К письму приложена печать тысячи ли — просто прикоснитесь к ней…» Мэй Наньцин перечитал письмо дважды, потом трижды. Сердце его забилось быстрее. Се Лянь хотел встретиться. Их маленький принц, их Сяньле, тот, кого они с Цзюнь У любили как собственного сына, сам просил о встрече. Это было… необычно. За последние годы наследный принц стал навещал их на Тунлу регулярно — от пары раз в десятилетие, до визита раз в несколько месяцев. Но он всегда предупреждал о своих визитах через духовную связь. А тут — личное письмо, доставленное голубем, с печатью перемещения небесной. Что-то случилось. — Как же давно мы не виделись, — прошептал советник, и в его голосе прозвучала такая глубокая, всепоглощающая тоска, что голубь на подоконнике сочувственно курлыкнул. Да, они виделись не так давно — всего пару месяцев назад, когда Се Лянь приезжал на Тунлу вместе с Хуа Чэном, чтобы отметить какой-то праздник, название которого Мэй Наньцин уже и не помнил. Но «давно» в данном случае измерялось не месяцами и даже не годами. С тех пор как Цзюнь У заточили под горой, каждая встреча с принцем казалась украденным у вечности мгновением — драгоценным и мимолётным, как цветение сакуры. Он сжал печать в ладони. Она была тёплой, почти горячей, и пульсировала в такт его сердцебиению. Магия тысячи ли — древнее искусство, позволяющее мгновенно преодолевать огромные расстояния. В былые времена такие печати использовались только в чрезвычайных ситуациях, когда на счету была каждая секунда. Но Се Лянь прислал её просто для того, чтобы пригласить на встречу. Это могло означать только одно: разговор предстоял серьёзный. Мэй Наньцин ещё раз взглянул на письмо, потом на голубя, который терпеливо ждал ответа. Птица смотрела на него с тем же выражением спокойного ожидания, и советник вдруг понял, что это не простой голубь. В его глазах светился разум — не животный, а почти человеческий. Возможно, это был один из тех магических посланников, которых разводили в небесной канцелярии специально для передачи секретных сообщений. — Передай своему хозяину, что я скоро буду, — тихо сказал он, легонько погладив птицу по голове. — Пусть ждёт. Голубь, словно поняв его слова, склонил голову в подобии поклона и, взмахнув крыльями, взмыл в небо. Через мгновение он уже растворился в утренней дымке, оставив после себя лишь пару белых перьев, медленно кружащихся в воздухе. Мэй Наньцин проводил его взглядом и тяжело вздохнул. Нужно было собираться. Но прежде — найти мужа и предупредить его о внезапном отбытии. Усянь, конечно, будет недоволен — он всегда был недоволен, когда советник покидал Тунлу, ведь без него. Но выбора не было. Принц знал, но от знания и причин легче не становилось. Он быстро оделся, выбрав одно из своих любимых ханьфу — тёмно-фиолетовое, с серебряной вышивкой, изображающей звёздное небо. Наряд был подарком от Цзюнь У на одну из их многочисленных годовщин, и советник берёг его для особых случаев. Встреча с его маленьким Высочеством, безусловно, относилась к таковым. Приведя себя в порядок, он отправился на поиски супруга. Долго искать не пришлось — Цзюнь У действительно был в тренировочном зале, столь же прекрасном как и в бытье его Высочества принцем. Сквозь приоткрытые двери доносился ритмичный стук деревянного меча о тренировочный манекен. Владыка двигался с той отточенной, почти неестественной грацией, которая достигается только тысячелетиями практики. Его обнажённый торс блестел от пота, волосы были собраны в высокий хвост, а лицо выражало ту сосредоточенность, которую Мэй Наньцин видел лишь в двух ситуациях: во время тренировки и во время битвы. — Моё дорогое Высочество, — окликнул он мужа, останавливаясь в дверях. Цзюнь У замер на полудвижении и, обернувшись, тут же расплылся в улыбке. — Мэй-Мэй! Ты сегодня рано. Я думал, ты проспишь до полудня. — Меня разбудил голубь, — ответил советник, входя в зал. — От Сяньле. Улыбка Владыки слегка померкла. Он опустил меч и, взяв полотенце, принялся вытирать пот с лица. — Что-то случилось? — Не знаю, — честно признался Мэй Наньцин. — Он просит о встрече. Прислал печать тысячи ли. Я… должен пойти. Цзюнь У помолчал, обдумывая услышанное. Потом кивнул — коротко, отрывисто, как всегда делал, когда был чем-то недоволен, но не хотел показывать этого. — Иди, конечно. Только будь осторожен. И возвращайся скорее. — Обещаю, — Мэй Наньцин подошёл ближе, положил ладонь на щёку мужа и легонько поцеловал его в губы. — Я вернусь к ужину. Приготовишь что-нибудь к возвращению? — Твоё любимое? — усмехнулся непревзойденный, а в его глазах мелькнула лишь нежность. — Хорошо, будет. И ещё что-нибудь особенное приготовлю. В конце концов, сливы уже созрели, а я давно хотел устроить для тебя романтический вечер в Лиловом павильоне. — Договорились, — улыбнулся советник и, отступив на шаг удалился, уже выйдя из зала активировал печать. Мир вокруг него закружился, теряя очертания, и в следующее мгновение жрец уже стоял посреди цветущего сада… <^~^> Возвращение в настоящее <^~^> Мэй Наньцин тряхнул головой, отгоняя воспоминания. Прошлое осталось в прошлом, а сейчас его ждало будущее — в лице мужа, который появился на пороге Лилового павильона с огромным подносом в руках. На подносе красовались запечённая утка, фаршированная яблоками и черносливом, печёный батат, истекающий сладким сиропом, кукуруза, присыпанная крупной солью, и целая горка румяных яблок, запечённых до золотистой корочки. Аромат стоял такой, что у советника мгновенно потекли слюнки. — Мэй-Мэй, вот и наш ужин, — объявил Цзюнь У, ставя поднос на низкий столик перед скамьёй. — Всё, как ты любишь. Советник недоверчиво прищурился. — Ты же не знал, когда я вернусь. — К сожалению, я не всесилен, — развёл руками Владыка, и в его голосе послышалось смущение, — и мне пришлось готовить каждый день. Чтобы не пропустить твоего возвращения. — Бедное моё Высочество, — рассмеялся Мэй Наньцин, и в его смехе смешались сочувствие и нежность. — Как же ты без меня страдал! — Да-да, бедный я, — Цзюнь У состроил гримасу вселенской скорби, но глаза его сияли. — Итак, мы что-то говорили о сливах. Одну минуту. Он встал и направился к старому сливовому дереву, ветви которого гнулись под тяжестью плодов. Сливы были крупными, тёмно-фиолетовыми, почти чёрными, покрытыми тонким слоем воскового налёта. Они пахли летом и детством, и Мэй Наньцин невольно улыбнулся, глядя, как его грозный супруг осторожно снимает плоды с веток и укладывает их в плетёную корзину. — Сянь-Сянь, — начал он, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее, — помнишь, я говорил тебе о новости? Цзюнь У замер. Его рука, тянущаяся к очередной сливе, застыла в воздухе. Медленно, очень медленно он повернулся к супругу. — Да, Мэй-Мэй. Что там? Советник глубоко вздохнул. Момент настал. — Вас моё дорогое Высочество, помиловали, — выпалил он одним залпом. — Точнее, изменили меру наказания на общественные работы. Мой дорогой принц, вы снова Небесный Император. Тишина, повисшая в Лиловом павильоне, была такой глубокой, что Мэй Наньцину показалось, будто он слышит, как падают капли дождя на листья глициний. Цзюнь У стоял, замерев, с корзиной слив в одной руке и сорванным плодом в другой. Его лицо было непроницаемым — та самая маска Небесного Императора, которую он не надевал уже десятилетия. А потом его губы дрогнули. И медленно, очень медленно, по ним расползлась широкая, счастливая улыбка. Та самая улыбка, которую Мэй Наньцин любил больше всего на свете. Улыбка человека, который только что получил второй шанс. — Иди сюда, мой маленький жрец, — прошептал он, раскрывая объятия. — Кажется, у нас будет очень, очень долгая ночь для разговоров.