Глава 1 - Беседа по душам

Перемещение на тысячу ли далось нелегко. Пространство вокруг Мэй Наньцина сжалось в ослепительную точку, а затем взорвалось мириадами разноцветных искр, на мгновение лишив его способности дышать. Печать такого уровня всегда требовала свою цену — краткий миг дезориентации, когда мир вокруг терял привычные очертания, а тело становилось чужим, непослушным, словно состоящим из тумана. Но советник был слишком опытен, чтобы позволить себе проявить слабость. Он стиснул зубы, пережидая неприятные ощущения, и когда реальность снова обрела чёткость, его осанка осталась такой же статной, как и много веков назад — безупречной, гордой, истинно императорской. Печать тысячи ли вынесла его на широкую мраморную площадку перед входом в резиденцию градоначальника. Первое, что бросилось в глаза — цветы. Бесчисленные пионы, хризантемы и лотосы цвели повсюду, образуя сложный, тщательно продуманный узор, достойный кисти самого искусного художника. Их аромат — сладкий, густой, почти осязаемый — наполнял воздух, смешиваясь с запахом благовоний, курящихся в бронзовых жаровнях у входа. Фонтаны, украшенные резными фигурками мифических зверей, выбрасывали в воздух сверкающие в свете полумрака Призрачного города струи воды, и их негромкое журчание создавало удивительно умиротворяющий фон. Мэй Наньцин на мгновение задержался, оглядывая это великолепие. Резиденция молодой человек представленного его маленьким Высочеством ещё полвека назад всегда была прекрасна, но сегодня она казалась особенно сияющей — словно сам воздух здесь был пропитан радостью и покоем. «Хуа Чэн постарался», — мелькнула мысль. Градоначальник Призрачного города никогда не скупился на комфорт для своего драгоценного геге, и это проявлялось в каждой детали — от идеально подстриженных кустов до шёлковых занавесей, колышущихся на лёгком ветру. Се Лянь, ожидавший прибытия наставника у самого входа, шагнул вперёд и учтиво поклонился. Его движения были исполнены той особой грацией, которую не могли стереть ни восемьсот лет скитаний и изгнания с небес. Одежды наследного принца — белоснежные, расшитые золотыми облаками — ниспадали мягкими складками, а в волосах, собранных в простой, но элегантный узел, поблёскивала шпилька из белого нефрита. Выглядел он... счастливым. Не просто спокойным или умиротворённым, а именно счастливым — тем глубоким, внутренним счастьем, которое не зависит от внешних обстоятельств. Мэй Наньцин ответил на приветствие таким же церемонным поклоном, и на мгновение между ними повисла та особая, наполненная взаимным уважением тишина, которая была свойственна их отношениям. Отношениям, прошедшим через ученичество, падение государства и скрытие многово, но сохранившим при этом удивительную, почти хрустальную чистоту. — Добро пожаловать, Гоши, — произнёс Се Лянь, выпрямляясь. Его голос звучал тепло, но в нём чувствовалась лёгкая, едва уловимая дрожь — верный признак сдерживаемого волнения. — Прошу за мной. Сказав это, принц повернулся и пошёл вперёд, а его наставник последовал за ним. Они миновали центральный двор, где под тенью старой сакуры дремали две лисицы — священные звери, охраняющие покой резиденции, — и вошли в главное здание. Коридор, по которому они шли, был украшен свитками с каллиграфией — Мэй Наньцин узнал почерк Се Ляня, — и картинами, изображающими одно единственное божество. Свет проникал сквозь резные деревянные решётки окон, создавая на полу причудливую игру теней. Через некоторое время они вошли в просторную гостиную, выполненную в голубых тонах с элементами золота. Это была удивительно гармоничная комната — не кричаще-роскошная, как парадные залы небесных дворцов, но и не подчёркнуто аскетичная. Стены, обитые шёлком небесно-голубого оттенка, мягко мерцали в свете масляных ламп. Потолок украшала роспись, изображающая журавлей, парящих среди облаков. Низкая мебель из сандалового дерева была расставлена с безупречным вкусом, а в центре комнаты уже были накрыты столы — невысокие, лакированные, уставленные таким изобилием яств, что у любого гостя глаза бы разбежались. Чего здесь только не было: дымящиеся пиалы с прозрачным супом, в котором плавали нежнейшие кусочки тофу и древесные грибы; фарфоровые тарелки с тонко нарезанной уткой, политой медовым соусом; бамбуковые корзинки с паровыми булочками-баоцзы, источающими аромат свинины и имбиря. Отдельно стояли блюда со сладостями — рисовые пирожные с пастой из красных бобов, засахаренные фрукты на шпажках, мармелад из айвы, пересыпанный кунжутом. И, конечно, чай — целая коллекция чайников и чаш, расставленных на специальном подносе. — Прошу, садитесь, — Се Лянь указал на диван, расположенный у окна с видом на внутренний сад. — Служанки подготовили ваш любимый чай, а также сладости. Надеюсь, они придутся вам по душе, наставник. Они расселись по противоположным диванам, обитым голубым бархатом. Принц едва заметным жестом подозвал служанок — двух девушек в черно-бордовых одеждах, которые до этого неподвижно стояли у стены, ожидая распоряжений. Девицы приблизились неслышными шагами и, опустившись на колени, принялись разливать чай. Их движения были настолько отточенными и грациозными, что напоминали танец. Сначала они прогрели чашки горячей водой, затем разлили заварку — Мэй Наньцин сразу узнал аромат «Тегуаньинь», своего любимого сорта, — и залили её водой нужной температуры. — Извините, я вызвал, не узнав, удобно ли вам, — заговорил Се Лянь, принимая чашу из рук служанки. Пальцы его слегка подрагивали. — Но я так давно вас не видел, да и держать в себе эту новость я просто не могу... Он тараторил, чуть виновато поглядывая на наставника поверх края чаши. В этом жесте, в этой торопливой, сбивчивой речи было что-то до боли знакомое, что-то от того юного принца Сяньле, который когда-то, много веков назад, точно так же волновался перед своим первым официальным приёмом. Мэй Наньцин смотрел на него и чувствовал, как сердце наполняется щемящей, почти болезненной нежностью. Как же вырос их маленький принц. Несмотря на все несчастья, которые обрушились на его голову — предательство, падение государства, изгнание с небес, столетия скитаний в нищете и безвестности, — Се Лянь сохранил в себе ту самую внутреннюю чистоту, которую Мэй Наньцин разглядел в нём ещё при первой встрече. Сохранил и преумножил. Он продолжал уважать и почитать их — своих наставников, — словно они всё ещё были достойны этого уважения. Словно не они стали причиной многих его бед. — Я очень рад видеть вас, моё маленькое Высочество, — произнёс Мэй Наньцин, и голос его прозвучал мягче, чем он сам ожидал. — Ваше приглашение меня нисколько не обременяет. Признаться честно, я сам хотел с вами встретиться. Он сделал паузу, поднёс чашу к губам и сделал крошечный глоток. Чай был превосходен — именно такой, какой он любил: терпкий, с лёгкими цветочными нотками и долгим, согревающим послевкусием. Но даже идеально заваренный «Тегуаньинь» не мог полностью успокоить его нервы. — Мы с вашим отцом недавно это обсуждали... — продолжил советник и осёкся, осознав, что только что сказал. — То есть... прошу простить мою бестактность, Ваше Высочество. Слова вырвались случайно, сами собой, и теперь Мэй Наньцин не на шутку обеспокоился. «Отец». Он назвал Цзюнь У отцом Се Ляня. Вслух. При самом принце. Да, они с Сянь-Сянем иногда называли так своего бывшего ученика — в разговорах между собой, в те редкие моменты, когда позволяли себе забыть о том, что именно они сделали с этим мальчиком. Но произнести это в присутствии самого Се Ляня? Это было... непростительной вольностью. Что, если принц воспримет это как насмешку? Как жестокое напоминание о том, что его царственные родители умерли, а те, кого он считал родительской фигурой, предали да истязали его, или не смогли помочь? Советник застыл, ожидая реакции принца. Его спина одеревенела, пальцы, сжимающие чайную чашу, побелели от напряжения. Он был готов ко всему — к гневу, к холодному презрению, к вежливому, но убийственно-формальному «не стоит». Ко всему, кроме того, что произошло на самом деле. Се Лянь же тихо сидел напротив, о чём-то задумавшись. Его взгляд, устремлённый в его чашку с чаем, стал отсутствующим, отстранённым. Служанки, разлив чай, бесшумно удалились, оставив их вдвоём. В гостиной повисла тишина — не напряжённая, но наполненная каким-то глубоким, почти осязаемым смыслом. А принц Сяньле думал. Думал о родителях. О тех, Царственных, которые были и любили. Об отце — императоре Сяньле, чьё лицо с годами становилось всё более размытым в памяти, но чей голос, тёплый и ободряющий, он помнил до сих пор. О матери — императрице, чьи руки пахли жасмином и которая всегда знала, как утешить его после ночного кошмара. Они были много веков назад. Они ушли — потому что были слабы? Нет. Потому что не хотели его обременять? Возможно. Се Лянь никогда не мог точно ответить на этот вопрос, но одно он знал наверняка: родители любили его. Любили так сильно, как только могут любить родители своего единственного сына. А Владыка и Советник... Они правда были похожи на его родителей. Не на императора с императрицей Сяньле, что оставили его одного в разорённом войной да чумой государстве. А на тех, которые могли бы быть у него. Которые должны были быть. Он не первый раз об этом думал. Вот и сейчас, когда он думал об этом, в его сознании скользнула мысль — странная, назревающая уже давно, но теперь она стала казаться удивительно правильной. В какие-то моменты он и правда называл их своими родителями. И за последние полвека после того как он узнал правду — это стало происходить всё чаще. Советник всегда был как строгая матушка: он следил за ним, наставлял, всегда указывал на ошибки — порой резко, порой беспощадно, — но при этом всегда был готов поддержать. Всегда. Даже когда сам принц не верил в себя, Мэй Наньцин верил. Верил и продолжал учить, продолжал направлять, продолжал быть рядом — несмотря ни на что. Пока папенька не решил до ломать. А Владыка... Он разрушил всё! Цзюнь У был сложной, противоречивой фигурой, и Се Лянь подозревал, что ему никогда не удастся до конца понять этого человека. Слишком много в нём было слоёв, слишком много масок, слишком много боли, запрятанной глубоко-глубоко, под толщей веков и бесчисленных сражений. В какие-то моменты он был похож на придурковатого отца, который как ребёнок может с тобой веселиться, забывая о своём императорском достоинстве. Его чёрный юмор, его странные шутки, его манера внезапно появляться в самый неподходящий момент и с невинным видом интересоваться, «почему это у наследного принца такое хмурое лицо». Это было... нелепо. Но в этой нелепости было что-то трогательное, что-то такое, от чего у Се Ляня теплело на душе. А в другие моменты он был совершенно иным: понимающим, добрым, готовым защитить от всех невзгод. Когда они оставались наедине — без придворных, без советников, без бесконечных просителей, — Цзюнь У снимал свою маску Небесного Императора и становился просто... уставшим человеком. Человеком, который совершил множество ошибок, но искренне пытается их исправить. Человеком который потерял всё что любил, а многое сам же сломал, и теперь отчаянно цепляется за то немногое, что у него осталось. В этот момент что-то щёлкнуло. Как будто пазл, который Се Лянь бессознательно собирал последние пятьдесят лет, наконец-то встал на место. Картинка сложилась, и он увидел её целиком. Ох как же он ошибался. Он поднял взгляд на обеспокоенного наставника, который всё ещё сидел, замерев, ожидая его реакции, и лёгкая улыбка тронула его губы. — Вам не за что извиняться, матушка, — произнёс он, и это слово — «матушка» — сорвалось с его губ удивительно легко и естественно, словно он произносил его всю жизнь, именно по отношению к Мэю. — Если честно... я был бы счастлив, если бы вы... разрешили мне так обращаться к вам. Он замолчал. Улыбка всё ещё блуждала на его губах — та самая, которую Мэй Наньцин про себя называл «милой», и которая была полна такой искренней, почти детской надежды, что у советника перехватило дыхание. В глазах принца светилось то, чего Мэй Наньцин не видел в них уже очень, очень давно. Надежда ребенка. Простая, бесхитростная надежда на то, что у него наконец-то — спустя столько веков одиночества, потерь и скитаний — появится настоящая семья. Наньцин не верил тому, что слышал. Их маленький принц — тот самый принц, чью жизнь они исковеркали, чьё государство разрушили, кого обрекли на столетия мук, — хотел, чтобы они с Сянь-Сянем стали его родителями. Не наставниками, не покровителями, не старшими товарищами. Родителями. Несмотря на всю ту боль, что они ему причинили. Несмотря на всё зло, которое они ему принесли. Как? Как в одном человеке могло умещаться столько доброты? Столько всепрощения? Это было выше понимания Мэй Наньцина. Он, проживший тысячелетия, видевший взлёты и падения империй, рождения и смерти богов, не мог постичь эту простую истину: есть души, которые невозможно сломать. Есть сердца, которые невозможно ожесточить. Есть люди, которые проходят через ад и выходят из него не озлобленными, не сломленными, а всё такими же светлыми. Впрочем заслуги этого нахального молодого человека, в этом было не мало. — В который раз я поражаюсь твоему доброму сердцу, мой маленький принц, — произнёс он, и его голос предательски дрогнул. — Ты всегда был и будешь нашим сыном, А-Лянь. Имя сорвалось с губ прежде, чем он успел себя остановить. Не «Ваше Высочество», не «наследный принц» или «маленький принц», и даже не «Сяньле». А-Лянь. Так обращаются только к самым близким. К тем, кого любят больше жизни. К тем, кто является частью тебя самого. Так обращался советник к мальчику что был в думах, да тревогах, опечаленый чумой что пришла из неоткуда. — Твой отец, — продолжил Мэй Наньцин, и теперь это слово — «отец» — прозвучало совершенно естественно, словно всегда было на своём месте, — жалеет лишь об одном, так же как и я. О том, что мы неоправданно много принесли тебе боли. Сложно просить прощения в такой ситуации, ведь такое невозможно простить... Он хотел сказать что-то ещё — что-то важное, что-то, что объяснило бы, насколько они оба сожалеют о содеянном. Но слова застряли в горле. Да и какие слова могли бы передать ту бездну вины, которую он испытывал каждый раз, глядя на своего бывшего ученика? Нежное прикосновение остановило его речь. Тёплая ладонь Се Ляня легла поверх его руки, сжимающей чайную чашу. Мэй Наньцин поднял глаза — в них начинали выступать слёзы, которые он изо всех сил пытался сдержать, — и встретил взгляд принца. — Матушка, не надо, — тихо сказал Се Лянь. Голос его звучал мягко, но твёрдо. Так говорит человек, который долго думал, прежде чем принять решение, и теперь полностью в нём уверен. — Давайте оставим прошлое в прошлом. Впереди нас ждёт новое начало. Я в это верю. Договорив, Се Лянь подался вперёд и обнял своего названного родителя. Объятие было крепким, тёплым, и Мэй Наньцин почувствовал, как последние барьеры, которые он возводил вокруг своего сердца, рушатся одна за другой. Он обнял принца в ответ — осторожно, почти робко, словно боялся, что тот исчезнет, растает в воздухе, окажется лишь плодом его воображения. Они просидели так несколько долгих мгновений, и тишина гостиной наполнилась новым смыслом. Это была не просто тишина. Это было примирение. Прощение. Исцеление старых ран, которые, казалось, никогда не затянутся. Первым отстранился Се Лянь. Он вытер глаза рукавом — Мэй Наньцин заметил, что принц и сам едва сдерживал слёзы, — и улыбнулся. Теперь это была другая улыбка: более лёгкая, почти беззаботная. — Тогда я надеюсь, что новость, которую я скажу, поднимет вам лишь радость, — произнёс он, отстраняясь и поправляя одежды. Мэй Наньцин выпрямился, чувствуя, как напряжение, сковывавшее его плечи все эти минуты, наконец-то отпускает. Слёзы всё ещё стояли в его глазах, но теперь к ним примешивалось что-то ещё — предвкушение. Радостное, трепетное предвкушение чего-то хорошего. Принц между тем явно собирался с силами. Он сделал глубокий вдох, потом ещё один. Его щёки слегка порозовели — то ли от волнения, то ли от того, что он всё ещё не до конца оправился от эмоционального разговора. Он выглядел как человек, который долго носил в себе важную тайну и теперь, наконец, готов ею поделиться. Пальцы его машинально теребили край рукава — привычка, сохранившаяся с детства. Подождав, пока волнение уляжется, и набравшись сил, принц наклонился чуть ближе и совсем тихо, почти шёпотом, произнёс слова, от которых у Мэй Наньцина перехватило дыхание во второй раз за это утро: — У нас с Сань Ланом будет ребёнок... Фраза повисла в воздухе, словно драгоценная жемчужина, подвешенная на невидимой нити. В гостиной снова стало очень тихо — так тихо, что советник слышал биение собственного сердца, гулко отдающееся в ушах. Где-то в саду за окном запела птица — кажется, соловей. Солнечный луч, проникший сквозь резные решётки, упал на лицо Се Ляня, и принц зажмурился, но улыбка не покидала его губ. Мэй Наньцин молчал. Он просто не мог говорить. Новость была слишком... слишком невероятной, слишком прекрасной, слишком много значила для него. У их маленького принца будет малыш. Крошечное, беззащитное существо, которое ещё только предстояло появиться на свет. Новая жизнь. Новое начало — именно то, о чём только что говорил Се Лянь. В его голове пронеслась целая вереница образов. Вот Се Лянь — совсем ещё юный, шестнадцатилетний, с горящими глазами и непоколебимой верой в то, что он сможет спасти мир, — впервые переступает порог Небесной столицы. Вот он же — уставший, измученный, но всё ещё не сломленный — во второй раз возносится на небеса, чтобы быть низвергнутым снова. Вот он стоит перед алтарём с Хуа Чэном — с тем самым демоном, которого Мэй Наньцин когда-то считал главной угрозой для своего ученика на ровне со своим супругом. А вот... Вот он сидит перед ним сейчас и с замиранием сердца ждёт реакции на свою новость. Ждёт, как ждут одобрения родители, — с надеждой, с волнением, с той особой уязвимостью, которую позволяют себе только с самыми близкими. — Это... — начал Мэй Наньцин, и его голос сорвался. — Это чудесная новость, моё маленькое Высочество. Он потянулся вперёд и сжал обе руки Се Ляня в своих ладонях. Пальцы принца были тёплыми, чуть влажными от волнения, и советник почувствовал, как его собственное сердце наполняется светом — чистым, незамутнённым, всепоглощающим светом радости. — У меня будет внук, — прошептал он, и это слово — «внук» — прозвучало так правильно, так естественно, словно сама вселенная только и ждала, когда оно будет произнесено. — Или внучка. Это не важно. Главное — что у тебя, у вас обоих, будет ребёнок. Сань Лан, должно быть, вне себя от счастья? — Он ещё не знает, — признался Се Лянь, и его улыбка стала чуть смущённой. — То есть, он подозревает, наверняка, но... Я хотел, чтобы вы узнали первыми. Вы с отцом. «Отец». Теперь это слово прозвучало из уст самого принца, и Мэй Наньцин почувствовал, как последние осколки его самообладания разлетаются вдребезги. Слёзы, которые он так долго сдерживал, всё-таки хлынули из глаз — тихие, светлые, очищающие. — Он будет счастлив, — произнёс он, думая о муже. О том, как засияют глаза Цзюнь У, когда он услышит эту новость. О том, как Владыка, вечно сдержанный и холодный, будет пытаться скрыть свои эмоции и неизбежно потерпит в этом поражение. — Мы оба будем счастливы. Спасибо тебе, А-Лянь. Спасибо за то, что подарил нам это... чудо. За окном снова запел соловей. Даже полумрак стал теплым и нежным. Где-то вдалеке, в Призрачном городе, Хуа Чэн наверняка уже закончил принимать ставки и теперь гадал, почему его геге так долго не возвращается. Но здесь, в этой комнате, наполненной ароматом чая и светом нового дня, два человека — бывший наставник и бывший ученик, а теперь мать и сын — сидели, держась за руки, и молча улыбались друг другу. Впереди их ждало новое начало. И оно было прекрасным.