Раз

Евгений всегда играл одну и ту же роль. Как-то он представил, что вместе с парадным фраком и галстуком надевает на себя тонко выписанную карнавальную маску, которую весь свет, слепой и равнодушный, принимает за его истинное лицо, но сразу избавился от этой мысли, сочтя её пошлой, в ненавистном ему романтическом вкусе. Впрочем, и маска его была такой же: дешевой романтической поделкой. Евгений презирал то, чем в страхе перед безразличием света поспешил сделаться, не сознавая, что это презрение разрушало его изнутри. Он играл в рассеянного и пресыщенного демона, не думая о том, каков он на самом деле, и игра становилась все более и более сложной, чтобы оставаться притворством. Фальшивая хандра превратилась в настоящую, им овладела тоска, самая страшная и истинно бесовская русская тоска по полноте жизни, но он не понимал, почему не может стряхнуть её, когда пожелает. Он был молод, и было множество способов, которых он ещё не знал, чтобы забыть о тоске, а не просто рассеять её, как учили английские романы. В бесплодных поисках Онегин переехал на время в Москву, но и там завертелась знакомая жизнь: прогулки, салоны, вечера. Как он ни старался, то и дело встречал петербургских знакомых, слышал те же сплетни о столичной жизни, ещё более раздутые и приукрашенные. Тот вечер был похож на все вечера: Евгений собирался на бал. Из зеркала на него глядел почти незнакомый юноша, оправлявший фалды, приглаживавший волосы, крутившийся на каблуке, а самому Евгению казалось, что он стоит неподвижно и ждет, когда же этот фат наконец остановится и выйдет из зеркала, чтобы он смог увидеть там себя. Он повертел головой, прищуриваясь на разные лады и отошел – тот, другой тоже шагнул в сторону и пропал. — Мсье Онегин, посмотрите, это графиня Ростова, она только недавно стала выезжать в свет... Евгений лениво скользнул взглядом туда, куда ему показывали. Тонкая, нескладная, несомая в вихре собственного платья девочка, хорошенькая девочка с гладкой головкой. «Опасно это», – подумал он, сам не зная, имеет ли он в виду то, что она может одним неосторожным детским жестом или взглядом влюбить в себя, или то, как сильно ударит по ней эта темная и требовательная любовь. Она танцевала с кем-то очень ловким и обходительным, и Евгению было трудно следить за ней в мелькании пышных юбок, полосатых военных лосин и черных журавлиных ног франтов и франтиков, ведших дам по одному бесконечному кругу вальса. Он вежливо улыбался и кивал, даже сказал: «И правда, очень хороша...», но не слушал. Он продолжал блуждать взглядом по залу и внезапно остановился на молодом офицере, который стоял недалеко, в полдюжине шагов от него, ни с кем не говоря, пристально наблюдая за танцующими и, похоже, выглядывая одну пару. Евгений не мог объяснить, чем его привлек этот офицер, незнакомый ему и даже не смотревший в его сторону. То ли тем, как он стоял, расслабленно, но не скучающе, будто и не на балу, а где-нибудь у себя в кабинете, то ли тем, как не скрываясь, без ложного смущения, но и без вызова следил за той парой, что была ему интересна, ни на кого обращая внимания. Вальс кончился, и Евгений, до этого думавший пригласить графиню Ростову, направился к молодому офицеру. – Евгений Онегин, – сказал он, не придумав никакой остроумной шутки или вопроса для быстрого светского знакомства. Незнакомец сначала искоса посмотрел на него, и только потом повернулся. Глаза у него были прозрачно-голубые, слегка навыкате, пристальные и вместе с тем пустые. – Федор Долохов. – Мне показалась, или вы искали кого-то? Возможно, я лишил вас возможности пригласить какую-нибудь юную прелестницу на танец? Долохов хищно улыбнулся одним углом рта. – Нет, напротив. Анатоль! – неожиданно позвал он. Евгений обернулся и увидел того самого юношу, танцевавшего с Ростовой. – Анатоль Курагин, – сказал Долохов. – Я уверен, что вы должны быть знакомы. И правда, Евгений много слышал об этом соблазнителе и повесе, участвовавшим во всех офицерских кутежах и, как он теперь мог убедиться, до странности похожем на свою томную и холодную сестру Элен, которую ему представили в салоне княгини Р. Они обменялись любезностями, Анатоль повел привычную беседу о присутствующих и не явившихся, о фаворитах и чудаках – словом, о том, что непременно должно было обсуждаться людьми, встретившимися на час между вальсом и кадрилью. Долохов большей частью молчал, а глаза его, наоборот, жили и говорили, говорили что-то таинственное и ещё невнятное, ласковое и опасное. – Зачем тебе это надо, Анатоль? Затеял шутку, так доведи до конца. – Мы же говорили об этом, и ты... – Да. И ты должен быть мне благодарен. Впрочем, я не обязан давать тебе советы. Анатоль пропал в толпе, и вывел танцевать другую девушку в платье, похожем на Наташино, только с розовыми лентами вместо белых. – Это Софья Ростова, – сказал Долохов. – Хотя это вам совершенно не интересно. Евгений уловил издевку и одновременно какое-то искреннее сочувствие. Что было у этого странного человека на уме? – Вы правы, в свете слишком много имен и слишком мало людей. Долохов ещё раз неприятно улыбнулся. – Вы скучаете, не так ли? Ездите по балам и театрам и не знаете, как избыть свою скуку? – Скука – непременный атрибут современного человека, вроде трости или цилиндра, – ответил Евгений. – Распространенный, но необязательный. Если вы умеете развлекать себя сами, вы так же интересны всем тем, кто не умеет вас развлечь. – И как же вы развлекаете себя? Долохов оскалился и чуть полоснул взглядом в сторону танцующих. – Мало ли найдется развлечений. Вопрос в том, насколько вы боитесь того, что о вас подумают. Евгений не ответил. Они стояли молча, и он чувствовал на себе ровный и неумолимый взгляд, который и смеялся над ним и манил к себе. «Повернись, посмотри и ты на меня, поиграй со мной...» – Приезжайте завтра обедать, вы и князь Курагин, – сказал Евгений. – Непременно, – тут же ответил Долохов, словно ждал этого приглашения. Назавтра они действительно приехали. Анатоль сыпал остротами, Долохов нарочито смеялся, разговор был разнообразным: коснулись и светской жизни, и книг, и театра («Балеты скучны как никогда», – заметил Евгений. «Разве стоит ходить в балеты только ради представления?» – поддел его Анатоль), модной философии, хорошеньких барышень. После обеда перешли в кабинет, но тут Анатоль вспомнил, что сегодня журфикс у графини Н., и он никак не может опоздать, потому что намеревался ускользнуть раньше. – Ты со мной, Долохов? – Нет, ты же знаешь, я люблю являться без приглашения только там, где меня не ждут. Тем более, графиня Н. страшная ханжа. Проводив Анатоля, они стояли в передней, и Евгений никак не мог решить, что подобает сказать. Ему было просто с Анатолем, который говорил и делал то же, что и он, однако следуя совей светской роли не по необходимости, а по прихоти, поэтому Евгений тянулся к нему, прожигателю жизни, которого не мучила ни совесть, ни печаль. У Долохова не было никакой роли, он был непредсказуем и как-то непозволительно близок, хотя редко обращался к Евгению и держался на расстоянии. – Я... Долохов неожиданно сделал большой шаг и оказался прямо напротив, так что Евгений мог коснуться рукой его лица. – Я бы хотел чаще видеться с вами, вы чрезвычайно интересный собеседник, Онегин. – Взаимно, мсье Долохов.