Два

И они действительно стали видеться чаще – втроем: то в ресторанах, то на приемах, то на балах. Писали друг другу записки, а однажды Анатоль прислал Евгению длинное письмо, где, среди прочего, вскользь упоминал Наталью Ростову. Евгений жил эту зиму как во сне, в болезненном ожидании и беспричинных сомнениях, дни были похожи на книгу, которая обещала удивительные приключения, но в которой в разных главах не хватало по паре страниц. Что-то новое поднималось у него в душе. Он забросил все свои занятия, по утрам просиживал за чтением, часто отвлекаясь на мечтания, которые сам не мог хорошенько описать, а вечерами разъезжал по собраниям в надежде встретить Долохова и Анатоля, практически всюду появлявшихся вместе. Его преследовал лукавый долоховский взгляд, широкая, но сдержанная походка. Он был красив, но не так, как его, онегинский, зазеркальный двойник, подобный переодетой в мужское платье Венере, а естественно и даже оскорбительно красив, как первый человек. Евгений стал совсем невнимателен с дамами, едва дотрагиваясь губами до их нетерпеливо вытянутых пальцев, его раздражали их тонкие птичьи голоски, их завитые локоны, их переливающиеся от пудры шейки – они все были маленькими бледными куклами. Когда он видел Долохова, ему чудилось, что можно сейчас вскочить в седло и с ветром поскакать в поле, разбрызгивая снег и прелую землю. Все это не было вписано в его роль, и он был совершенно потерян. Как-то в салоне Долохов подошел к нему и шепнул: «Приезжайте сегодня вечером к Анатолю», будто без нужды взяв его за плечо. Евгений сделал вид, что собирается поклониться, Долохов отпустил его и отошел. У Анатоля меж тем намечался буйный кутеж, собралось больше дюжины офицеров. Евгений, уже войдя в переднюю и отдав лакею шубу, подумал развернуться и поехать домой, но его поймал Анатоль, вихрем слетевший с лестницы. Он уже был пьян. — Послушайте, я... — Евгению нравилось общество двух друзей, даже, пожалуй, больше, чем позволяло приличие, но он не умел кутить по-военному и никогда не хотел. Очень уж много об этом толкуют, а какой прок в слухах, которые касаются тебя не напрямую, а лишь слегка задевают, вроде: «И он тоже там был, а может, и не был, но погром был страшный. Представляете, привязали городового к медведю и пустили по улице? Не знаю, участвовал ли он в привязывании, да и кто разберет?..» Лучше довольствоваться своей ролью одинокого демона. – Пойдем, Евгений, пойдем, я тебя хочу познакомить... – он потащил его наверх. В комнате был разгром, окно распахнуто, мебель в беспорядке расставлена по углам. Евгений подумал, как нелепо выглядит его аккуратный фрак среди этих небрежно расстегнутых мундиров. Долохов сидел на подоконнике, свесив одну ногу и подвернув под себя другую, и спорил с другим офицером, сидевшем напротив верхом на стуле. – Федор, я привел тебе Евгения! – не рассчитав голоса, оглушительно закричал Анатоль. Те, кто стоял ближе к ним, зашумели, стали спрашивать что-то, а Долохов неспешно слез с подоконника, подошел к ним и взял Евгения за локоть. – У нас есть свой порядок, мсье Онегин. Рому! Или что у нас там есть? Ему подали уже открытую бутылку, и он вложил её в руку Онегина. – Я не офицер, на меня порядок, к счастью, не распространяется. – Шампанское в Talon, мсье Онегин, – сказал Долохов. Он открыто издевался. – Давайте же, это будет ваше посвящение в офицеры. Евгений заглянул ему в глаза, и в них мелькнуло что-то нежное и обещающее. Он выпил, сколько хватило сил. Голова закружилась – не столько от алкоголя, сколько от сознания этого безрассудного поступка. Долохов под хлопки и крики забрал у него бутылку и, как тогда на вечере, прошептал: «Найдем время, я уведу тебя отсюда». Евгений встал рядом с играющими в карты, ожидая, когда можно будет присоединиться к робберу. Краем глаза ему было видно, как Долохов что-то быстро и сердито говорит Анатолю. Игральный стол находился между двумя выступами стены, поэтому Евгений встал за один из них, чуть выглянул и прислушался к их разговору. – Я не запрещаю тебе делать то, что ты делаешь. Твое дело прогорит, что бы ты не решил. – Она уже поддалась мне давеча в театре. – Я видел. – Федор... – Так позволь мне делать то, что я хочу. – Но это жестоко! – А ты не жесток, Курагин? Поступать так со мной? Я давно мог бы порвать с тобой, но... – Тебе просто выгодно пользоваться моими деньгами, Долохов. — Молчи. Ты мне не помешаешь. — Только не у меня дома. — Как же, я не настолько глуп. Он круто развернулся и окинул взглядом комнату. Евгений осторожно выступил из-за стены и обратился к одному из игроков с каким-то вопросом. Но Долохов не подошел к нему. Евгений сыграл роббер, часто козырял и остался в выигрыше. К следующему робберу присоединился Анатоль, но ему не везло. Евгений встал и подошел к окну. Он уже почти догадался о том, что его ожидало, но не понимал, хочет он этого или нет. Долохов незаметно оказался у него за спиной. – Я могу проводить вас домой. – Я... Хорошо. Поедемте. Они вышли, не прощаясь с остальными, и сели в онегинские сани. Стояла морозная и безлунная февральская ночь. Евгений опустил подбородок в шарф и сложил руки на груди. – Ты же все понял, Евгений, – сказал Долохов. – Да. – Ты боишься? Не дожидаясь ответа, Долохов наклонился к нему и коротко поцеловал в губы. – Но... – Не спрашивай ни о чем. Жизнь проходит слишком быстро. – Только одно. Анатоль? Долохов, не откидываясь назад, в упор посмотрел на него. – Да, – очень тихо сказал он. – А графиня Ростова? – Я не хочу ничего об этом знать, и поэтому я здесь. Евгений слабо кивнул и закрыл глаза. «Он был влюблен в Курагина, или все ещё влюблен, а Курагин увлекся Наташей, поэтому... Ну что ж, это прекрасный повод развлечься», – страстно и зло подумал Евгений. И он забыл свою тоску. Этой ночью ему не было страшно, он с новым одушевлением вернулся к своей байронической маске. Раз Долохов решил поиграть, он, Евгений, сделает все, чтобы игра удалась. Будет и взыскательным, и робким, и равнодушным, будет казаться мрачным и изнывать, будет неосторожно намекать ему на свои желания. Они, не зажигая света, поднялись к Евгению в спальню. – Ну, давай же, – сказал Евгений. Долохов развязал ему галстук, стащил фрак и расстегнул ворот рубашки. Евгений вырвался из его рук и поцеловал, обхватив его шею ладонями, как часто делали влюбленные девочки, принимавшие его за дьявола-соблазнителя из книг. Это было больше похоже не на любовь, а на борьбу: они то кидались один на другого с долгими жестокими поцелуями, то отстранялись и продолжали медленно раздевать друг друга. Долохов властно тянул Евгения за волосы, клал его голову себе на плечо, целовал и кусал в шею. Руки у него были сильные, и он чуть не вывихнул Евгению запястья, толкая к кровати. Тот нарочно стонал, потом стонал по-настоящему, выгибаясь всем телом, потом катался по постели, как кошка, потом лежал на животе, обняв одной рукой подушку. За другую его держал Долохов, перебирая пальцы. – Ты любил когда-нибудь? – спросил Долохов. – Был влюблен, как-то раз сильно влюблен. – Но не любил? – Нет. Долохов жалостливо улыбнулся, но Евгений этого не видел. Они продолжали видеться втроем, и установившиеся между ними запутанные и напряженные отношения бывших и нынешних любовников странным образом оживляли их беседы и совместные проделки. Долохов был скромен и немногословен, но в зрачках его не переставая мелькали огоньки. Курагин иногда брал Долохова за руку и с вызывающей радостью глядел на Евгения. Они в шутку ревновали, в шутку дружили и почти в шутку любили.