Часть 3

— Что ты хочешь с ним сделать? Рука Артура остановилась, движения и шкрябание карандаша по страницам прервались. Он поднял голову. Его светлые волосы были взъерошены, и в них застряли упавшие сверху иголки. — Ничего, — Артур захлопнул дневник и медленно убрал его в сумку. — Ничего не хочу. Чарльз обернулся. Солнце еще не зашло, но скрылось наполовину за плато, и та часть долины, что не погрузилась во мрак, была окражено розовато-оранжевым светом заката. Черные тени от деревьев и скал падали на землю и пугающе извивались там, как живые твари. Юноша, да что там, мальчишка, сидел у костра и ворошил палкой угли. В их сторону он не смотрел, но время от времени чуть наклонял голову: прислушивался. Попыток подобраться к имуществу или лошадям он не делал. Чарльз не сильно волновался, что попробует. Достаточно прагматичный, чтобы обирать тела и отрезать покойникам голову, чтобы прокормить семьи. Но слишком правильный, чтобы украсть. И не настолько глупый. Понимает, что попытка такая будет ему стоить жизни. — Ты добиваешься, чтобы его застрелили? Артур, наконец, на него посмотрел. — С чего это ты удумал такую дурь? Если б я захотел его пристрелить, я бы сам это сделал. — Тогда зачем? — Ему нужны деньги, — Артур раздраженно дернул плечом. — Пусть заработает. Повисло молчание. Чарльз прислонился спиной к стволу и уставился в степь, размышляя, уголок его рта дрогнул и чуть заметно пополз наверх. Артур Морган не был таким плохим, каким хотел казаться. Но он не мог просто взять и выдать парню деньги и лошадь. Мальчишка должен был их заслужить. Жестокая логика, но Чарльз не мог осудить ее. Сегодня Хэнк мог бы умереть, повстречай вместо них других бандитов, или настоящих охотников за головами. Парень уже встал на скользкую дорожку. И он не собирался с нее сворачивать. — У тебя с этим какие-то проблемы? — голос Моргана вырвал из его из размышлений, и Чарльз посмотрел на его раздраженное и насупленное лицо. — Нет. Ему будет полезно нюхнуть пороху. — Ага, — Артур криво усмехнулся, сверкнув в темноте зубами. — И глотнуть свинца. — Думаешь, его застрелят? — Если не будет совсем дураком, — Морган тяжело поднялся на ноги, отряхнулся и размял спину, — не застрелят. Мы все равно сделаем большую часть работы. Ну, а коли застрелят… Он развел руками. — Ты в самом деле отдашь ему лошадь? Морган помешкал и глянул на него из под шляпы. — Да. Снова повисло молчание. Артур достал из кармана пачку сигарет и закурил. — Ладно, — Чарльз развернулся и направился обратно к костру. *** Послышались мягкие шаги, и Хэнк поднял голову. Смит вернулся к костру, ступая по веткам и траве почти бесшумно, удивительно для человека его размеров. Почувствовав взляд, он встретился взглядом с Хэнком, и тот коротко кивнул. Индеец опустился на камень, застеленный шкурой, и стал смотреть в огонь. — Спасибо, — Хэнк, немного подождав, сказал. Глаза Смита снова очутились на его лице. Брови слегка поднялись. — За что? — Я бы тут не сидел, если бы не ты. Смит замычал, поворошил палкой угли в костре и достал с пояса кожух с водой. — Ложись спать. Чтобы стрелять, нужно выспаться. И ты ударился головой. — Не думаю, что смогу уснуть, — Хэнк честно ответил, машинально касаясь затылка. Шишка на нем выросла и болела, да и спина с ребрами давали о себе знать. Чувствовал себя в целом он так, будто его накануне хорошенько отмутузили. Он устал, в глаза словно песку засыпали, но при этом он был взбудоражен, и мысли о сне не шли. Похоже, ему предстояло бессонная ночь. И еще его потряхивало. Пальцы слегка тряслись, когда он сжимал в кулаке ветку, представляя, что это револьвер. Ветка ходила в его руках ходуном, и он с тоской думал об утре, о том, как будет целится и стрелять. В кого он так вот попадет? Разве что в собственные коленки. Хэнк посмотрел на Смита и вздрогнув, обнаружив, как тот смотрит как раз на его руки, на пальцы, слегка подрагивающие на колене. Он спешно убрал руку, а индеец встретился с ним взглядом. — Можешь отступить. Пока не начали. Хэнк задумался. Горькая мысль не была лишена смысла. Взять еще один риск? Испытать судьбу дважды? Господь позволял ему уйти живым. На сколько хватит его милосердия терпеть выходки глупого, самонадеянного мальчишки? Он должен понимать, Хэнк делает это не просто так. Он был бы и рад сидеть дома и заниматься самой простой, честной работой, на которую с таким презрением смотрели все его прежние друзья, исчезнувшие примерно тогда, как отец начал пить, а через год был застрелен. Хэнк-то знал, что это такое, ехать ночь под дождем, скрывать лицо от сухого ветра и пыли и кашлять потом, запивая содранную глотку кипятком без всего, каково это, когда тебе в лицо орет, брызгая слюной и дыша перегаром и гнилыми зубами, вонючий пьянчуга, которого ты тащишь сутки в местную тюряжку. Знал, каково это, ехать по дороге, ощущая бесконечно, что в любую секунду в тебя полетит пуля, что вот уже ты будешь лежать на дороге, а через месяц твои белые кости, которые еще не растащили птицы и звери, не раскидало ветром, будет наблюдать следующий путник. Очень бы он хотел всего этого не знать и не чувствовать. Хотел бы, чтобы самой большой его заботой было, как раньше, когда у них был скот, счистить навоз с подошв, да лежать после заката в кровати с уставшей спиной. Разминать комочки в кукурузной каше. Только что ему оставалось делать? Позволить Гвендолин пойти в публичный дом? Нет. — Я рискну, — он опустил голову, и повисло молчание. — Все так плохо? — после долгой тишины произнес тихий голос Смита. — Да не очень хорошо, — Хэнк усмехнулся, отломил от лежащей на камне на пергаменте кукурузной лепешки кусок и принялся отвлеченно жевать. — Папаша оставил нас в долгах. И младшая болеет. — Огненная вода? — Смит негромко произнес. — Огненная вода, — Хэнк так же тихо подтвердил и ожесточенно оторвал от лепешки еще ломоть. — Когда-нибудь стрелял из обреза? Удивленный вопросом, Хэнк замер, не донеся куска до рта, и воззарился на Смита. — Нет. — Хм, — Смит задумчиво произнес. — Отдача, словно от быка. Но вблизи — это верный выстрел. Достаточно попасть в туловище. Я сам забиваю патроны. Хэнк посмотрел на его бедро, куда и был пристегнут обрез, не совсем понимая, к чему тот клонит. Вблизи, у костра, он рассмотрел, что обрез не был простым. Ухоженный, с красивой рукояткой из темного дерева с прожилками, как на мраморе. Его явно любили. — У тебя руки трясутся, а к утру станет хуже. Я дам тебе обрез, — объявил Смит, а Хэнк недоверчиво уставился на него. — Справишься? Попадешь? Только подобраться нужно будет очень близко. Хэнк несколько секунд раздумывал. Одну — не шутят ли над ним, и вторую — совладает ли с отдачей. — Да, — он кивнул. — Из револьвера я точно промажу. Смит подумал, рассматривая его. — Ближний бой опасен. Можешь поймать пулю. Можешь поймать нож. — Я знаю. Но выбора у меня нет. Либо так, либо как дурак буду стрелять и промахиваться. Не думаю, что Артуру это сильно понравится. Смит рассмеялся. — Нет, ему это вряд ли понравится. Захрустели ветки, к костру приблизились тяжелые шаги. Хэнк повернулся. Артур стоял чуть поодаль, в тени, и пляска огня отбрасывала на его лицо странные, дикие узоры. — Что мне не понравится? — Что я буду мазать. — Нет, — Артур подошел ближе и заткнул больше пальцы за пояс. — Мне это не понравится. А ты собираешься? — Как раз напротив. — Вот и правильно, малец, добычу нужно заработать, — взгляд Артура, цепкий и жесткий, снисходительно прошелся по фигуре Хэнка. — Так что уж постарайся меня впечатлить. *** Прохладная, мерзкая морось хлестнула в лицо, и Хэнк мотнул головой, откидывая короткую, мокрую челку, прилипшую ко лбу. Пальцы сжимали теплую рукоять обреза, тоже влажную, но не от дождя. Его собственный револьвер, отцовский, остался в траве, на съедение ржавчины и насекомым. Как и его шляпа. Он сидел на склоне неподвижно, на корячках, не меньше получаса, подошвы утопали в размокающей земле, а ноги начинали неметь. Его скрывали от глаз густые кусты и тонкие молодые деревья. Внизу раскинулась стоянка. Пять простых палаток, повозка и нехитрая мебель из бревен, досок и ящиков. Вокруг костерка, под навесом из парусины, сидело семеро, зеленые платки и жилеты выдавали в них проклятье Нью-Ганновера — людей Кольма О’Дрисколла. Они разбили лагерь у склона холма, в середине небольшого леска, скрывающего их от любопытных глаз, и кажется пробыли тут не меньше нескольких недель, судя по мусору и количеству срубленных деревьев. Артура и Смита не было видно. Они заходили с другой стороны, снизу, со стороны деревьев. Задача Хэнка была дождаться, пока бандиты начнут атаку, и ударить в тыл, когда те не будут ждать. Только вот время шло и шло, и ничего не происходило. А Хэнк впервые видел такую ораву вооруженных ребят, в которых, вдобавок, ему предстояло стрелять. Трое на семерых бандитов. Он бы смог незаметно подобраться к ним по склону, но билет это был в один конец. Стоит себя обнаржить, его превратят в решето. Он начинал сомневаться, задумываться, не является ли это все злой шуткой? Не в этом ли и задумка — чтобы его сейчас застрелили? Хэнк опустил взгляд на обрез. Нет, Смит бы тогда не вручил ему свое личное оружие. Не было сомнений, что оно ему дорого. Странно, что мужчина вообще рискнул доверить его чужаку. Было это милосердие? Какой-то кодекс чести? Расчет, которого Хэнк пока не понимал? Так или иначе, обрез в его руке означал, что Смит рассчитывает получить его обратно, и это внушало некоторую уверенность. Что-то привлекло его внимание, и пристальный взгляд Хэнка нацелился на лес. О’Дрисколлы, занятые поглощением еды и выпивки, болтовней и игрой в покер, ничего не заметили. А вот Хэнк заметил знакомую кожаную шляпу. Его пальцы сильнее сжали рукоять обреза. Уже скоро начнется. Он глубоко и тихо вдохнул, но не смог подготовится к тому, что через секунду началось. Что-то шипя вылетело со стороны деревьев, кувыркнулось в воздухе и упало прямо на стол, где игроки разложили фишка, карты, деньги и еду. Разговоры и смешки мгновенно смолкли, и на мгновение настала тишина, в которой что-то по-змеиному, страшно и неумолимо шипело. — Динамит! — потрясенное молчание пронзил крик, и бандиты повскакивали со своих мест, переворачивая примитивные стулья и опрокидывая стол. Многие кинулись врассыпную, прыгнули, падая и припадая к земле. Один, постарше, схватил шипящую палку с фетилем, намериваясь не то затушить, не то закинуть подальше. Только ничего этого он не успел. Замешкался ровно на долю секунды, и замешательство стало для него роковым. Огонь уже съел фитиль до самого основания, и палка рванула прямо у него в руке. Уши Хэнка заложило, а в лицо кинулся ветер с мокрой крошкой и моросью. Упало дерево. Когда Хэнк снова обрел способность слышать, звон заменил наполненный болью и ужасом вой вперемешку с ором. О’Дрисколл, поднявший динамит, катался по покрытой сажей земле, баюкая оторванную по локоть руку. Половина его лица превратилась в покрытую кровавой коростой маску, а глаз не закрывался и выпучился, с ужасом глядя перед собой. Пахло палеными волосами и жареным мясом. Другие тоже кричали. В их голосах был страх и ярость. Они достали свое оружие Раздался выстрел, и один из парней на земле, начавший было вставать, упал плашмя с дыркой в затылке. — Обстрел! В укрытия, быстро, быстро! — кто-то закричал, перебивая новые выстрелы. Они бросились врассыпную, пригибаясь и прыгая за перевернутую, разломанную мебель. — Вон! Оттуда стреляют, парни! — один из них завопил, указывая рукой на лес, и выстрел сорвал с его головы шляпу. Поняв, откуда ведется огонь, бандиты теперь разворачивались в сторону нападавших. И спиной к Хэнку. На это Артур со Смитом и рассчитывали, подумал он, хотя плана как такового не обсуждалось — ему было велено занять место на склоне и ждать пока “станет ясно, когда стрелять.” Ему показалось — сейчас. Бежать в гущу, тем не менее, Хэнк не собирался, пусть отвлеченные на других, люди Кольма все равно поймут, что к чему, стоит ему себя обнаружить, и застрелят его. Поэтому Хэнк чуть сместился на своем месте, и принялся медленно спускаться, следя за событиями. Добравшись до толстого ствола дерева, он следил взглядом за бородатым парнем, спрятавшимся за телегой, чуть подальше от других. Выстрелив пару раз из карабина, бородач припал спиной к фургону и принялся, ругаясь, перезаряжать ружье. Хэнк посмотрел на его вовлеченных в бой с другими бандитами товарищей, глубоко вдохнул, шагнул из укрытия и поднял обрез, накрыв его сверху рукой, чтобы не слишком рвануло вверх. Мужчина с бородой услыхал треск ветки у него под ногами, поднял голову, увидел два наставленных на него дула и замер, смертельно побелев. Он принялся судорожно дергать затвор, и патроны посыпались из его трясущихся пальцев в траву. Хэнк не дал ему закричать и выпустил первый заряд. Как и сказал Смит: отдача, как у быка. Обрез ударил его по руке, а выстрел заложил уши. Бородача отбросило назад, и он стукнулся о фургон спиной. Их разделяло несколько шагов, и Хэнк целился, как и было предложено: в живот. Брюхо парню разворотило, разорвав куртку и рубашку, но сразу не убило. Он рухнул на землю, выпустил ружье, и уже там, скрючившись, принялся вопить. Это переполошило его товарищей. Головы повернулись на звук. Не сразу, но они заметили Хэнка, и ему пришлось прятаться, когда в его стороны полетели пули. Где-то с минуту Хэнк мог только прижиматься к стволу и стискивать зубы, пока за спиной его творился хаос. Высунуться означало получить верную пулю в голову. Он мог только догадываться, что там позади творится. Потом кто-то болезненно застонал в лагере, раздалось еще несколько выстрелов, тишина и кто-то побежал. Еще несколько раз свистнули пули стреляли с другой стороны. И голос — Артур гаркнул: — Дьявол! Не дай ему уйти! Хэнк выглянул из укрытия и успел только увидеть, как темное пальто исчезает среди ветвей. Не раздумывая ни секунды, почти на одних инстинктах, он перескочил невысокие кусты и устремился за беглецом, с каждой секундой разгоняясь в почти первобытном азарте. Кровь стучала у него в голове, а сердце заходилось в груди, глаза были прикованы к движению впереди. Сзади кричали что-то еще, но он уже не слышал. Пронесшись через чащу в каком-то зверском раже, Хэнк вылетел на еще один склон, и затормозил так резко, что клацнули зубы. Сердце трепыхнулось в груди и подобралось к самому горлу. Ниже него на несколько шагов стоял один из О'Дрисколлов с револьвером наизготовку. Хэнк понял, что не успеет, уже когда рука его поднималась с обрезом, чтобы выстрелить. Перед глазами не промелькнула жизнь, он так и видел перед собой заросшую физиономию бандита, смотрящую на него со страхом и ненавистью, уставившееся в грудь дуло револьвера. Щелкнул курок, и Хэнк дернулся, под его подошвой поехала вязкая от дождя глина, а палец сам по себе утонул на курке, и руку едва не оторвало. Заряд дроби улетел вверх, а сам он едва удержался на ногах, и лишь секунду спустя понял, что произошло: револьвер противника дал осечку. Бандит еще несколько раз с остервенением щелкнул им, но выстрела не прозвучало, грудь Хэнка не пронзили пули. Они встретились глазами, и одновременно кинули друг в друга оружие. Револьвер пролетел у Хэнка над головой, а обрез Смита попал бандиту в руку, но тот даже не обратил на это внимание. Он уже летел на Хэнка, доставая с пояса большой охотничий нож с широким лезвием. Хэнк попытался отскочить в сторону, но за спиной у него был подъем в гору, поросший травой и размытый дождем. Ботинки увязли в этой грязи, и он сумел лишь жалко дернуться назад, выставить перед собой руки, и его ударили в живот. Звук вышел отвратительный, такой возникает, когда лезвие входит в кусок мяса. Хэнк почувствовал боль от удара, но не ощутил, чтобы лезвие прошло сквозь его внуренности. Возможно, то был болевой шок. Он опустил взгляд, увидел, что нож вогнан в его живот по самую рукоятку, и толкнул бандита в грудь со всех сил. Тот не удержался на крутом склоне. Его ноги заскользили, и он поехал вниз, не выпустив ножа. Хэнк вскрикнул, когда лезвие рвануло вниз, согнулся, и оно с мерзким звуком вышло из его тела. О'Дрисколл съехал вниз на метр и зацепился ножом за камень, чтобы остановить скольжение. У Хэнка закружилась голова, ноги подкосились, и он упал. Когда Хэнк пришел в себя, он стоял на коленях, а бандит по-прежнему лежал на склоне и пытался подняться. Видимо, прошло совсем немного времени. Тело стремительно наливалось слабостью, в животе распространялась чудовищная боль. Он чувствовал, как рубашка пропитывается кровью, как вместе с дождем по телу течет что-то теплое и липкое, заливается в штаны и сапоги. Он умрет. Смит и Артур его не убили, но его убил проклятый О'Дрисколл, зарезал как свинью, пырнул в живот ножом. И сейчас он ползет к нему, чтобы закончить начатое. Пальцы Хэнка нащупали в мокрой траве камень. О'Дрисколл обнажил зубы, кривые и желтоватые, все в черных дырках, и подтянулся к нему, вырывая нож из земли и перехватывая для удара. Хэнк ударил его ногой по лицу сильно и резко, и тот вскрикнул, но пальцев не разжал. — Ах ты маленький гаденыш! — его голос звучал невнятно, и когда Хэнк снова увидел его лицо, оно было залито кровью, а желтоватые зубы стали алыми. Бандит сплюнул один на землю. — Я тебе кишки на уши намотаю! — Ага, — Хэнк выдавил через силу, и через все его тело прошла мучительная судорога. — Намотаешь. Он прыгнул на противника, уже замахиваясь камнем, и опередил летящий в него нож. Удар пришелся в висок, бандит вскрикнул и позабыл про него на мгновение. Этого Хэнку хватило, чтобы усесться на него сверху и обеими ладонями крепко обхватить рукоятку. Он дернул ее на себя и встретил сопротивление: враг уже пришел в себя. Тогда Хэнк снова схватил камень, с силой впечатал его о'Дрисколлу в зубы, а другой рукой выхватил нож. Звук, с которым лезвие вошло в глотку о'Дрисколла, был столь же мерзким, как и когда тот пырнул Хэнка. Но почему-то сейчас этот звук отозвался у голове эхом удовольствия. Темного удовольствия. Звериного. И Хэнк, как зверь, зарычал, вытаскивая нож и втыкая его снова, а потом снова и снова, пока человек под ним не перестал хрипеть. Кровь врага залила его руки, липкая и горячая, как смола. А собственная кровь, пропитавшая штаны и рубашку, казалась отчего-то холодной. Такой же холодной, как усиливающийся дождь. Когда Хэнк, бросив нож, отползал от трупа, его трясло от холода так, что зуб на зуб не попадал. Руки скользили по глине, ноги не слушались, и когда он понял, что не смог проползти и пары ярдов и лежит все так же рядом с мёртвым о’Дрисколлом, он даже не удивился. Дождь заливал глаза, над головой нависло хмурое небо. Темно-серое, как глаза Энн-Мари. Он попытался представить ее улыбку, но смог вызвать в воображении лишь бледный призрак, далекую, зыбкую фигуру, от которой веяло холодом. Фигура молчаливо и бессильно наблюдала за ним то ли с печалью, то ли с разочарованием. Он не мог понять, кому она принадлежала — матери или Энн-Мари. Потом перед глазами и вовсе стало темно. Ему чудился голос, который всё звал и звал Хэнка по имени. И Хэнк никак не мог понять, кто же это его зовёт.