Уроки духовенства (Чонин / Феликс 18+)

***

      Феликсу жуть как нравится подначивать Чонина.       Нравится наблюдать, как из показушно-скромного мальчишки тот на глазах превращается в уверенного доминанта. Нравится ощущать, как по-хозяйски смыкаются пальцы Яна — о, эти длинные узловатые пальцы с идеально-правильными ногтями и органично смотрящимися на них кольцами, Феликс мог бы найти им куда более интересное применение — на его, феликсовом, предплечье. До едва ощутимой боли и желания. Такого, от которого становится тесно даже в оверсайз джинсах, а костюмные брюки и вовсе грозятся разойтись по швам.       Нравится видеть, как хищно сужаются лисьи глаза — опасно, предупреждающе — а губы растягиваются в подобии милой улыбки. Но только Феликс знает, что за этой демонстративной наивностью скрывается сам дьявол. Чонин хотел стать священником? Не смешите! Это исчадье ада под маской напускной скромности, дитя Сатаны и воплощение одного из грехов — разврата — должен заискрить ещё на подходе к воротам христианской церкви.       Чонин — порождение пороков человечества, сдерживающий своё естество за приклеенным ещё несколько лет назад образом «послушного мальчика». И Феликсу до одури не терпится лично увидеть, что произойдёт в тот момент, когда не по размеру тесная маска скромника-макне, из которой Ян уже давно вырос, пойдёт трещинами и расколется на сотни кусков, а миру предстанет истинный демон-соблазнитель.       Только этот нездоровый интерес и заставляет Феликса подыгрывать на каждом концерте. Покорно хлопать ресницами, пока Чонин зажимает его на сцене. Старательно делать недоумённый вид, когда в таких тесных объятиях — со спины — ему в бедро упирается вставший член. И картинно охать, когда Чонин позволяет себе дерзость — провести по оголённой коже этими своими невероятными пальцами.       Блять, Феликс уже не выдерживает этого спектакля — ещё немного, и он сам накинется на Яна после концерта где-нибудь в гримёрке. Нельзя быть таким агрессивно сексуальным на сцене, а потом делать вид, что ничего не произошло, и тянуть это своё невинное Ликси, ты чего? Как Феликс может оставаться спокойным после того, как на сцене его буквально едва ли не разложили одним только взглядом?       Чонину придётся взять ответственность за своё поведение. И Феликс, как старший, должен его научить — нельзя просто так заводить своего хёна, а потом каждый раз обламывать, заставляя по-быстрому дрочить в туалете.

***

      Костяшки трижды прикладываются к лакированной деревяшке двери. Перед глазами поблескивают золотистые металлические цифры: один четыре три — как символично. Феликс усмехается, поправляет расползающиеся борта махрового халата и ждёт. В глубине номера едва слышна какая-то возня, Чонин бормочет недовольным голосом Щас, судя по звуку — с набитым ртом. Дверь резко распахивается, вынуждая Феликса инстинктивно сделать шаг назад.       Чонин стоит на пороге в каких-то тренировочных штанах и майке, обнажающей его накачанные плечи — у Феликса нефантомно ноют дёсны от того, как хочется впиться в эти мышцы зубами. Ян с застывшим на лице недоумением то ли спрашивает, то ли утверждает:       — Ёнбок?..       По кайме его чёрных радужек переливается мазут, и Феликс вязнет в нём. Язык приваривается к нёбу, заготовленная бравада колючим комом застревает поперёк глотки, не давая вздохнуть и хоть что-то членораздельное ответить.       Ян шагает вглубь номера и жестом приглашает войти.       — Ты уже поужинал? Я тут курицу заказал…       Он кивает куда-то в сторону стола и с интересом наблюдает за тем, как Феликс отлепляет подошвы отельных тапок от ковролина, чтобы после закрыть за ним дверь.       Былая храбрость испаряется — вытесняется ароматом жареной курицы и лёгким запахом ментола с чужих влажных волос. Ниже пупка призывно ноет, потому что в приглушённом свете потолочной люстры кожа Чонина, свежая и, наверняка, мягкая наощупь, отливает золотистым персиком. Её страсть как хочется потрогать, ощутить подушечками пальцев, а лучше губами.       Феликс своим желаниям потакает — небрежно касается самыми кончиками горячего плеча. Чонин следит взглядом за его робкими движениями, замирает выжидающе. В горле барахлят бездумные обрывки фраз — надо как-то оправдать себя, сказать что-то более уместное, чем прорывающееся между сомкнутых губ мычание.       — У тебя… майка… в смысле, лямка сползла.       Это так жалко, что даже за отмазку не прокатит. Но Феликсу плевать, потому что…       Ян облизывает губы и прокашливается, тянется рукой к злосчастной лямке — вместо того, чтобы поправить несуществующий недостаток, накрывает пальцы Феликса своими. Какая-то доля секунды, один дерзкий, лукавый взгляд из-под угольно-чёрных ресниц — и в черепушке коротит. Гудит потрескивающими помехами как из радиоприёмника с хуёвым вещанием.       — Значит, не голодный…       Чужие слова, томные, тягучие, не пробиваются через заложенные уши. Феликс кусает губы, облизывается, с вызовом смотрит в глаза напротив. Слюна густеет и собирается на языке от осознания того, что его не отталкивают, как это привычно бывало. Вместо этого Чонин направляет ладонь Феликса, позволяя оглаживать мускулистое плечо. Ведёт ниже, по бицепсу — Феликса просто ведёт. Коленки дрожат, а за грудиной нещадно колотится.       Чонин весь будто отлитый из бронзы — каменные мышцы под бархатным жаром лоснящейся кожи. Ли отчаянно тянет носом воздух, готовый в любой момент задохнуться от тактильного коллапса. Чонин совсем рядом, дышит часто и рвано. Смотрит в упор и продолжает выводить рукой Феликса какие-то незамысловатые узоры на собственной коже. И, наконец, переплетает их пальцы. Так невинно и по-детски, что Феликса кроет.       — Дыши глубже, — усмехается и по-лисьи щурит глаза, — Нравится?       Феликс давится глубокими вздохами. Одурманивающая испарина с чужой кожи оседает липким налётом безнадёжности на трахее.       Так вот он какой, Ян Чонин, если остаться с ним наедине и без камер. И это Феликс собирался его соблазнить? Да он чувствует себя поплывшей старшеклассницей перед первым красавчиком школы. Дерзким и отстранённым, но настолько горячим, что этот ёбаный халат уже едва ли скрывает его стояк.       Чонин настолько близко, что можно прикрыть глаза, уткнуться носом в сгиб его шеи и захлебнуться запахом ментолового геля для душа и лёгким непередаваемым ароматом его кожи. Так пахнет приближающийся пиздец. Феликс точно знает, потому что Ян, будто прочитав его порочные мысли, притягивает ближе, позволяя ощутить исходящий от него жар и распасться на части от обоюдной статики.       — Нравится.       Констатирует самодовольно. Его тёплое дыхание приятно щекочет щёку. Чонин поддевает кончиком носа феликсову чёлку, чтобы прошептать в самое ухо Мне тоже, языком касаясь мочки.       Предохранители срывает к хуям.       Феликс вымученно стонет, но шарит наощупь губами по чужому лицу, мажет по щекам, ретиво спускается к шее. Ему нужно больше — больше контакта, больше прикосновений. Больше Чонина. И Ян сдаётся — обхватывает своими огромными ладонями феликсово лицо, большими пальцами обводит разгорячённые губы, чтобы в следующий момент накрыть их своими.       Чонин целует грубо, сминая поочерёдно то верхнюю, то нижнюю. Прикусывает и глухо ахает в поцелуй. Ныряет пальцами в прорезь халата, стягивая его по плечам. Феликс прижимается, обвивает руками за талию, позволяя ладошкам задрать плотную майку и исследовательски огладить широкую спину — под подушечками искрит важностью момента и накрывающим желанием.       Губы Яна тонкие, немного обветренные и искусанные, с лёгким привкусом остывающего на столе ужина, но такие нежные. Феликс не может сдержаться — оттягивает нижнюю, толкается языком в чужой рот. Продолжает по-собственнически сжимать бока под рёбрами, щупать чужое тело так, словно это их первый раз, хотя он — далеко не первый. Но вот так… так близко, так откровенно — впервые. И от этого голову затягивает дурманом, как бескрайние рисовые поля предрассветным белёсым маревом.       Когда остатки кислорода покидают лёгкие, оставляя после себя терпкое жжение в грудине, Чонин отстраняется. Бережно поправляет растрёпанную чёлку и оставляет крохотный поцелуй в уголке губ. Его чёрные глаза с мутной поволокой расфокусированно обводят лицо Феликса, задерживаются на губах — ему тоже хочется продолжить, не терпится. Но Ян прокашливается и охрипшим голосом спрашивает самое тупое, что вообще можно было спросить:       — Ты… хочешь?       Чонин взаправду тушуется, уводит взгляд, прикипая зрачками к незатейливому узору ковролина. Феликс ласково касается ладонью его сильной груди — мышцы под пальцами резко напрягаются. Ли изворачивает шею, чтобы заглянуть в глаза, улыбается участливо и нежно настолько, что Яну и этого должно было хватить, но Феликс всё равно отвечает уверенное:       — Да. Иначе бы не пришёл.

***

      Мягкий отельный халат собирает ворс с коврового покрытия где-то в изножье кровати. Под коленками шуршит синтетика покрывала, а левая ладонь Чонина фундаментальной тяжестью ложится на поясницу, заставляя выгнуться сильнее — раскрыться. Пока пальцы правой, вымазанные каким-то кремом для непонятно чего, но явно не для феликсовой задницы, со знанием дела растягивают, погружаясь сантиметр за сантиметром. И Феликс готов взвыть побитой дворнягой от того, насколько же это ошеломительно. До звона церковных колоколов в ушах и скрученных судорогой стоп.       Пальцы Чонина — длинные и ловкие, их непременно хочется вылизать после всего этого — заполняют его так правильно, что колени уже разъезжаются по шелестящей тряпке, а мысли из головы вытесняются этим приятным чувством наполненности. Феликс гнёт спину и порочно стонет в белизну наволочки. Всё тело вибрирует изнутри, когда Ян наклоняется, горячим шёпотом жжёт у загривка и подгибает фаланги, аккуратно обводя бугорок простаты.       Позвоночник изламывает, в горле застревает по-сучьи жалобный всхлип. Феликс давится слюной вперемешку со стонами, бодает лбом скрещенные перед собой предплечья. Выгибается, зарываясь носом в подушку, пока Чонин ласково пересчитывает его позвонки губами, продолжая трахать пальцами.       Если бы Ян стал священником, Феликс ходил бы к нему на исповедь каждую неделю, лишь бы воочию видеть, как между этих узловатых пальцев перекатываются бусины патерностера. И готов был бы пасть на колени, занырнув с головой под рясу, чтобы отсасывать прощение за любое маломальское прегрешение.       Хорошо, что Чонин не отдал себя служению богу, потому что само по себе грешно складывать в молитвенных жестах эти ебливые пальцы, когда им самое место…       — А-а-ах… Блять!       Левая ладонь перемещается с поясницы, оглаживает бедро и по-хозяйски окольцовывает крепко стоящий член. Большим пальцем Ян собирает смазку с головки, растирает вокруг. Скользит всей пятернёй по длине. Феликс покачивает бёдрами в такт уверенным толчкам сзади, вбиваясь в крепкий кулак Чонина. Ещё немного и он кончит от одних только пальцев — с обеих сторон они восхитительно правильно ласкают его. Хочется растечься солёной лужей по покрывалу и скулить от того, насколько это идеально.       Ян никак не оттягивает этот момент — только приближает к финишной прямой, вбиваясь в растраханную дырку по самые кольца. Слизывая языком капли пота, собирающиеся между лопаток. Проводя им выше, до самой шеи. Тычась носом в загривок, опаляя сбивчивым дыханием наэлектризованную кожу, прикусывая за холку.       Феликса накрывает тёплой волной — всё тело напрягается, как скрученная металлическая пружина, а в следующее мгновение короткая судорога пронзает от макушки до кончиков пальцев на ногах. Воздух со свистом выходит из раскрытых губ. Чонин за спиной шелестит своими блядскими губами что-то в моменте неуместно нежное, но сжимает ладонью головку, пока Феликс не изливается полностью и не вжимается грудью в матрас.       Это настолько хорошо, что Ли готов сдохнуть, чтобы вновь переродиться и испытать впервые хоть что-то, отдалённо напоминающее этот оргазм. Ян вынимает пальцы и помогает ему перевернуться на спину. Лучше бы он этого не делал — Феликс с нескрываемым упоением наблюдает, как Чонин смачно проходится языком по левой ладони, слизывая его ещё горячую сперму. Внизу живота наливается приятной тяжестью, будто он не кончил буквально минуту назад.       Локти упираются в скользкое покрывало, Феликс приподнимается и впивается ладонью в чужую шею — равновесие подводит, они оба едва ли не валятся на кровать. Но Чонин удерживает правой за талию, заглядывает в глаза — вызывающе и настолько пошло, что у Феликса срывает все тормоза. Определённо с Яном ему стесняться нечего. Он приближается к чужому лицу, целует, пробуя свой вкус с губ Чонина — это даже приятно — и отстраняется, бросая украдкой взгляд на руки Яна.       Господь, если ты слышишь, то знай — Феликс тут не при чём, это всё происки лукавого, не иначе. Как ещё объяснить, что чёртов Ян Чонин который раз за этот вечер читает его мысли? Он подносит левую ладошку к лицу Феликса — чёрные глаза полыхают как недра преисподней — и осторожно проводит языком по собственным пальцам. Взыркивает из-под влажной чёлки, будто бы приглашающе. Ли задушено выдыхает прежде, чем решиться.       Если бы когда-то Феликсу сказали, что он будет способен на подобное… сплетаться языками, слизывая собственную сперму с чужой руки. Это что-то настолько грязное и настолько интимное одновременно, что нутро рвёт в лохмотья от ощущений. Член встаёт с новой силой. Чонин убирает руку, впиваясь пальцами в феликсовы бока. Целует, лижет его рот как-то дико и ошалело. Настолько буйно, что от похабного чавканья закладывает уши. Но оторваться просто невозможно.       Феликс отчаянно тянется за новыми поцелуями. Чонин укладывает его на спину, разводит в стороны ноги и нависает сверху, вклиниваясь между феликсовыми бёдрами. Смотрит необузданным зверем — если бы можно было ебать взглядом, то Ли уже кончил бы под этой затягивающей мазутной чернью. Ян шепчет над ухом и без того очевидное:       — Хочу тебя трахнуть.       И это не вопрос.       Где-то на периферии слышен щелчок того самого непонятно-для-чего крема. Тёплые пальцы снова ласкают его изнутри, обводя аккуратно стенки, растягивая и раскрывая чуть шире. Феликс изгибается, приподнимает бёдра — он уже давно готов. Готов настолько, что если Чонин не войдёт в него, то Ли просто постыдно кончит себе на живот от благодатного распирающего ощущения его пальцев в заднице.       Феликс утробно рычит, когда кончик среднего надавливает на простату. Вскидывается всем корпусом, прижимаясь к Чонину настолько близко, что влажное дыхание оседает приятой липкостью на щеке. Ян понимает без лишних слов — это читается в его насмешливом взгляде, которым он вспарывает рёбра и выжигает дыры в груди. Чёртов искуситель!       Чувство наполненности сменяется внезапной пустотой. Дурашливая улыбка Чонина — демоническим оскалом. И если с самим дьяволом можно заключить сделку, то именно в этот момент Ян ставит на их договоре свою печать — входит резко, до рассыпающейся межгалактической пыли под веками. До желания быть проклятым, распятым и полыхать в огне чистилища, лишь бы этот момент никогда не закончился.       Лишь бы чёртов Ян Чонин вечно продолжал вколачивать его в матрас, вонзаться зубами в плавящуюся кожу и гортанно стонать в ухо.       Потому что если в аду так же горячо, как под Иенни, то за своё грехопадение Феликс готов гореть там вечно.