Сладость или гадость (Минхо / Чанбин 18+)

***

      — Минхо, ты совсем больной?!       Вместо ответа — улыбка. Широкая настолько, что аж челюстно-лицевые заклинивает. Исключительно от вида чужой красной физиономии и налитых глаз. Чёлка эта ещё дурацкая ко лбу липнет, добавляет комичности. Чанбин пыжится, вот-вот пар из ушей пойдёт.       Где-то на периферии свистит чайник.       Танцоры заваривают рамён, а Минхо разваливается в кресле, на лице заинтересованности диалогом — ноль в нулевой на минус бесконечность. Стоящий поодаль Крис напрягается, но не вмешивается, пока Пеппа Бинни нависает сверху. С этого ракурса его попытки в сердитость ещё потешнее.       — Сука, перед президентом! Ты в своём уме? Ты, блять, меня ещё всего вылижи!       Мысль прокатывается титановым шариком от виска к виску. Оставляет за собой эхо — крохи да лоскуты из образов, успевших вспыхнуть и погаснуть сиюминутно, но какое послевкусие. Оно так и скребёт язык фантомной солью чужого пота и желанием довести одного вредного поросёнка до ручки.       Минхо вздёргивает бровь и тянет уголок губ в ленивой усмешке. Глядит снизу вверх, но от его взгляда Бинни инстинктивно съёживается, будто даже в размерах мельче делается. Голос низкий, практически шёпот. На уровне это-между-нами-детка, так, чтобы слышал исключительно растерянный Чанбин:       — Вылижу. И ты будешь визжать, как…       — Ты псих, Минхо!       Не слова — пощёчина. Минхо только вальяжнее растягивается в кресле и даже не предпринимает попыток стереть с лица самодовольную лыбу, наблюдая, как дверь в комнату отдыха едва из петель не выскакивает, закрываясь с грохотом за Чанбином.       Воздух вибрирует ощущением инфернального пиздеца.       Одна из субличностей Кристофера — мамаша-наседка — кудахчет над ухом, помешивая какую-то жижу в пластиковом стакане:       — Может, уже прекратишь его доводить?       Может, и прекратит. Определённо прекратит, когда доведёт до нужной кондиции. Кондиции распластанной под ним скулящей биомассы.       Но Крису о его планах лучше не знать.

***

      Чанбин мягкий. Внутри литые мышцы, поверх лоснящаяся кожа, влажная, блестящая в тусклом свете столичных сумерек. За окнами — вечер, гомон человейника и гул автострад. В комнате у Бинни — небрежный уют, полное отсутствие искусственного света и не менее искусственной озлобленности. Полное отсутствие нижнего белья, рамок приличия и прочего, лишнего. Пахнет потом, мускусом, сексом.       Пахнет правдой.       Надо было видеть его лицо, когда он открыл входную дверь их «общаги». Бинни в постанову умеет только при должной подготовке, во всех остальных случаях лицо что табло, транслирующее результаты матча в прямом эфире.       1:0 и Минхо вырвался в лидеры, выезжая на эффекте неожиданности и природном обаянии. Ухмылка мерзавца, раздевающая догола. Небрежность взгляда, что вязким гудроном мажет по смущению на краснеющих щеках. И ловкость рук — Чанбин бы и хотел его выпроводить, но Минхо быстрее. Двери просто не суждено было закрыться перед его носом. Как бы Бинни не упирался.       — Хёнджина нет.       — Я знаю. И я не к нему.       Звон чужой челюсти о кафель коридорной плитки должно было быть слышно где-то в Инчхоне. Вежливость в число предустановленных настроек Чанбина не входит: рубленное Чё надо? и степень ахуевания на его лице побила собственные рекорды.       — Пришёл тебя вылизать. Всего, как ты и просил.       Молчаливое чаепитие на кухне, как обязательный атрибут традиции гостеприимства, проигнорировано подчистую. Разумные доводы Чанбина о неразумности поступков Минхо остались валяться на серой плитке в коридоре, компанию им составила его же домашняя футболка. Минхо слизал оскорбления вместе с напускной агрессией с чужих трясущихся губ и подтолкнул к спальне, стягивая по пути спортивки.       Скомканное Дай хоть в душ сходить повисло на ручке двери в комнату, подобно табличке Do not disturb. Но вряд ли их кто-то побеспокоит, Минхо об этом лично позаботился.

***

      Бинни гибкий. Податливый, будто пластилиновый. Его ведёт от нескольких глубоких поцелуев и языка, что блестящей слюной вырисовывает ожерелье узоров по шее. Ему в кайф — Минхо чувствует, как в бёдра упирается вставший член. Мажет липкостью по оголённой коже. Это заводит. Само осознание, что Пеппа Чанбинни так вызверился в тот день из-за банального: у него чуть не встал на шоу перед президентом.       Вот была бы потеха.       Мысль не успевает сформироваться, картинка топорщащегося бугорка за хлипкой тканью сценического костюма сменяется нефантомным ощущением того, как этот стояк притирается к его собственному. В башке короткое замыкание, а Чанбин всхлипывает, когда Минхо забывшись прикусывает за мякоть плеча. Его так-то вообще сожрать хочется, аж зубы сводит.       В межключичную впадину оседает влага дыхания и что-то похожее на Сорян. Язык расчерчивает грудину мокрыми следами, меняя траекторию от одного соска к другому. У Бинни смуглая кожа, бархатистая — засосы на ней будут смотреться роскошно, как рубины в колье. Минхо оставляет россыпь крошечных пятнышек под ключицами. Выше нельзя, выше — палевно.       Дёсны пульсируют настойчивым Прикуси. Минхо пытается игнорировать, но, чёрт, эти мышцы… Он кружит языком у соска, легонько втягивает едва ощутимым вакуумом. Щелчок челюсти, и Бинни натурально взвизгивает. Коротко, высоко. След от зубов уже утром украсит его грудак почётным орденом, а Минхо только вскидывает взгляд вверх и по-кошачьи щурит плещущуюся между ресниц черноту:       — Я же говорил, будешь визжать. А я ещё даже не начал…       — Мне больше нравилось, когда твой рот был занят.       1:1 честность обезоруживает. Чанбин возвращает ухмылку, пряча лукавство взгляда за веером ресниц. Таким, на полпути к откровению, он нравится Минхо гораздо больше. Но… как будто чего-то не хватает.       Откровение не терпит полумер.       Язык петляет вниз по напряжённому животу. Пара широких мазков по лобку, протяжный стон на выдохе, и на рецепторах взрывается солёной карамелью привкус естественной смазки. Минхо играется с головкой, дразнит лёгкими касаниями, наслаждается сбивчивым горячим дыханием и тем, как мелко дрожат бёдра Чанбина, когда он разводит их в стороны. Позволяет устроиться между, предлагая всего себя как индюшку на блюде ко дню Благодарнения. Бери не хочу.       Зрелище восхитительное — алые щёки, орнамент засосов на груди, дорожки пота и слюны стекают по бокам. Часто вздымающаяся грудь. Острота недовольства во взгляде кромсает тяжёлый сгустившийся воздух между ними, когда Минхо отстраняется и любуется, разглядывая распластанного на простынях Бинни.       — Ты просил тебя вылизать, а не отсосать.       Злость в резком выдохе сродни азоту или удушающему газу. Яд по коже, но Минхо работает на опережение — прихватывает за голень, подтягивает ближе к себе и переворачивает на живот. Покрывало шуршит и сбивается гармошкой, но это до пизды, если честно. Потому что кто бы мог подумать, что Бинни так идёт коленно-локтевая.       Минхо расталкивает бёдра чуть шире, прикусывает сочную ягодицу. От вида голову кружит, а слюна топит рот и остатки мозга. Эта ёбаная диета до добра не доведёт.       Пальцы впиваются в упругость кожи, мнут, фиксируют крепко — барахтаться и ёрзать в попытках отсрочить неизбежное бесполезно. Кончик носа утыкается в смешную ямочку, аккурат в копчик. Под языком мелкие складочки, а в башке будто занавес падает. Минхо позволяет себе забыться, раствориться в какой-то жажде, присущей разве что путникам в пустыне и алкашам по утру после трёхдневного запоя.       Он вылизывает Чанбина от души, старательно и рьяно. Толкается языком в тугое колечко мышц, пока Бинни кусает изнутри щёки, чтобы не заскулить в голос и дышит загнанной на скачках кобылой. Мазки широкие: пройтись ребром по промежности, плашмя вылизать срединный шов, чтобы снова упереться в узкий вход. Обвести по кругу, наслаждаясь чужой открытостью и тихими всхлипами. Пробиться внутрь и… добавить пальцы.       Слюна хуёвая смазка, но очередной визг Бинни того стоит. Он расслабляется довольно быстро, когда понимает, что отпускать его никто не собирается. Роется руками среди вороха подушек и швыряет через плечо мелкий тюбик.       Хах, ванильная.       Неженка-Бинни глотает ртом воздух, пока Минхо щёлкает колпачком и греет пахучую химозу между пальцев. Что ж, программа минимум выполнена, можно перейти к приятному бонусу.       Указательный и средний постепенно растягивают тугое нутро под ладный аккомпанемент из музыкальных всхлипов. Член пульсирующей головкой трётся о бархат чужих крепких бёдер. Чанбин покачивается, подаётся назад, шелестит покрывалом под коленями. Несколько неспешных движений по кругу внутри, и его стоны можно намазать на тост вместо клубничного джема. Такие сладкие и порочные, как трахнуть монашку в пост.       Смазка хлюпает между пальцами, Бинни подмахивает уже разнузданнее и откровеннее. Потерпи, крошка-Пеппа. Пошлый чавкающий звук, лубрикант холодит член, а после… тугое тепло, хриплый вздох, и подушечки щекочет влага пота с чужой поясницы.       В голове становится пусто-пусто.