Я с тобой ёбнусь (Хёнджин / Феликс 16+)

***

      Хёнджин думает, что нельзя так любить. Невозможно. Опасно. Однажды он очнётся связанным по рукам и ногам в комнате с белыми стенами. Непременно — мягкими. Однажды он очнётся в разрушенной — хах, самолично, конечно же — реальности. Однажды он очнётся… один       Пока же этот кошмар всё никак не заканчивается.       Феликс лучше во всём. По всем параметрам — голосом, пластичностью, успешностью, веснушками теми же. Но Хёнджин не завидует, нет. Хёнджин гордится! Больше, чем за себя радуется, когда видит извне подтверждение феликсовой ценности. Когда люди готовы его боготворить, когда ему поклоняются миллионы. Хёнджину для себя и половины от этого не надо. Куда ему? Он же не ангел, в отличии от Феликса.       Но вместе с тем… это не ревность. Это хуже. В тысячи, миллиарды блять раз! Хёнджин сгорает внутри себя и рассыпается горстями пепла по… где они вообще? По сцене, по съёмочной студии, по всем пространствам, в которых кожей ощущается сальность взглядов, облизывающих Феликса. Марающих его, как склизской гнилью, спрятанными за этими взглядами помыслами. Грязными, низкими и не достойными Его чистоты.       Поклонники, ведущие, какие-то левые люди — репортёры, другие «айдолы»… смотрят на Феликса, а за топью зрачков столько мерзости, что Хёнджину невольно хочется смыть это всё. С себя. С Феликса…       Даже мемберы… руки Чанбина на узкой талии, а у Хвана в башке полыхают костры чистилища, и псина за рёбрами точно Цербер оскаливается, щерит пасть, готовая вот-вот вцепиться в глотку и разорвать на куски.       — Выдыхай. У тебя щас лицо поломается.       Шепчет Чан на ухо. Улыбается. Весело ему. Хёнджину нихуя не весело, у него сводит челюстно-лицевые и кожа на костяшках едва ли не трескается от напряжения. В своей голове он уже тащит канистру бензина и заливает здесь всё к херам. Вокруг полыхает пламя, пожирая и обгладывая до костей, а Хёнджин ликующе пляшет на пепелище. Есть в этом что-то пугающее и демоническое, но…       Но Феликс выпутывается из навязанных объятий и глядит на него мягко-мягко. Извиняющеся. И улыбка на его губах такая тёплая, ласковая, что Цербер послушно поджимает уши и метёт по полу хвостом, готовый по первому зову принести ему тапки. Те забавные, в форме медвежат. Хван сам выбирал, с особой любовью — такой, которая не про пожары и жертвоприношения, а нормальная, человеческая.       Мгновение как вспышка — Феликс уже несётся на другой край сцены, что-то басит в микрофон. Но Хёнджину хватает и этой толики тепла, чтобы усмирить своих демонов. Чтобы дожить до окончания мероприятия, вернуться в отель, смыть с себя остатки липких взглядов и собственного долбоебизма. И ждать…       Ждать, когда Феликс тихонько постучит в его номер, прошмыгнёт незаметно и пристроится рядом на кровати, баюкая покладистую собаку в колыбели объятий. А Хёнджин… Хёнджин просто ткнётся носом в зашеек и будет долго-долго тянуть его запах, в надежде дожить до рассвета.       Потому что Феликс, безусловно, ангел, но только Хёнджину дозволено видеть, насколько падший…       Ведь только с Хёнджином Феликс позволяет себе расслабиться, отложить чёртов нимб на тумбочку и прошептать этим глубоким чуть хриплым голосом, как со дна Преисподней:       — Успокоился? А теперь соберись и вытрахай из меня всю душу так, как можешь только ты.       Хван — послушный. Кровать будет биться изголовьем о стену до предрассветного зарева, а с ресепшена позвонят минимум дважды с просьбой быть потише. Никто не ответит. Утром Чан непременно будет подкалывать, разглядывая уродливые фиолетовые засосы, мелькающие в вороте феликсовой футболки. Но они все могут отправиться к чёрту, пока его ангел сонно щурит благодарность взгляда и нашёптывает на ухо успокаивающее:       — Не заводись.       Ага, как же. Попробовал бы сам хоть раз прокатиться на этом аттракционе под названием «любить Ли Феликса»…