...а за поцелуй? (Чонин / Хан)

***

От струн болят пальцы. Нога, кстати, тоже затекает. Хотя какое тут «кстати», когда сводит четырёхглавую? Завтра Чанбин выдрочит и высушит, но то будет завтра, и там, вроде, день спины. Поэтому не принципиально. Хан втыкает в одну точку и продолжает играться с аккордами. Он не придумывает что-то новое и даже не репетирует, просто елозит подушечками по грифу, зажимает струны, перепрыгивая с лада на лад, и вслушивается в бестолковое звучание ре минор. От него ни жарко, ни холодно. Просто звук, что наполняет пространство репетиционной. Но почему-то становится грустно. Беглая мысль — надо бы откопать тот черновик с текстом, второй куплет на что-то такое отлично ляжет. Мозг уже перебирает строчки в голове. Карандашные огрызки слов сами собой всплывают в памяти, на второй стороне листа пятно то ли от кофе, то ли от сладкой колы. Странно, колу он уже сто лет не пил. Дверь поскрипывает доводчиком не в такт. Тихий голос вплетается в жизнерадостные переливы мажорных — это для припева, должен ж хоть где-то быть позитив в его песнях. — Ты чего тут… один? А с кем ему тут? С Сынмином? Тот у физиотерапевта. Минхо в танцевальном, наверное, или рисом постным в комнате отдыха давится. Крис закрылся в студии с Чанбином, Феликс наверняка и вовсе о существовании этого помещения не знает. Как здесь оказался Чонин, Хану вообще не понятно. Заблудился что ли? — Репетируешь? Доводчик надо бы подлатать. Скрипит безбожно, по ушам режет. Иена режет пространство широкими шагами, но замирает даже не посередине, а… как-то близко, короче. Хан покрепче сжимает гриф — что-то инстинктивное. — Давно закончил. — А чё домой не идёшь? У него в руках рюкзак и какой-то мешок, как у школьника сменка — зажат в правой. Вид тушующийся, но взгляд — прямой и борзый. Когда хоть успел таким стать? Хан обнимает мягкий изгиб гитарного корпуса и устало рассматривает чужое лицо. Чонин без макияжа смешной и красивый. Бывает вообще такое? Чтобы с виду как статуя или фигура из гипса, а по выражению — ни дать ни взять хохма. Брови эти насупленные, к переносице сведённые и губы поджатые. И грозно, и потешно тем же временем. — Не хочу, звуками балуюсь. Можно подумать, нельзя ему. Хан и сам не понимает, чего тут высиживает — штаны на табуретке протирает только. Просто лениво и залипательно. И мозг заодно разгружает. — Сыграй что-нибудь, м? Рюкзак брякается к усилку, пакет — с ним рядышком. Иенни усаживается на соседний табурет, упираясь пятками в деревянную перекладину. Стойку сюда вкорячить и «Негрони» в резном роксе ему в руку — выглядит как праздный бездельник в баре через полчаса после открытия. Когда народу ещё нет, а желание попиздеть с барменом уже присутствует, стоит первому глотку обжечь пищевод. — Мне лень. Честно признаётся Хан и уже готовится отставить гитару в сторону. Надо бы размять затёкшие ноги и реально валить домой. С Чонином ему как-то странно. Они не то чтобы не общаются, просто вот так, тет-а-тет, это бывает крайне редко. Вроде как не за чем и не о чем. Чего он тут расселся? — Пожалуйста. Не унимается. Смотрит в глаза, дыру просверливает своим фирменным прищуром. Такую херню пусть на ком другом отрабатывает. Хан не ведётся. Почти… — Хочу послушать, как ты играешь. Наглый какой. Лыбится до ямочек на щеках и двух щёлок вместо глаз. Ресницы между собой путаются, а у Хана почему-то путаются мысли. Чонин так близко сидит, и пахнет от него чем-то вкусным. Вроде парфюма с лёгкой ноткой цитрусовых и бестактности: — Если сыграешь, я тебя поцелую. Смеётся. Шутник хренов. — Думаешь, что раз самый младший, тебе всё можно? — Думаю, что мне всё можно, потому что я тебе нравлюсь. Утверждение сомнительное, но пальцы уже скользят по грифу, струны оживают под подушечками — натяжением рвут тишину и какую-то повисшую в воздухе неловкость. Хан играет пару кусков старья — что-то из Металлики и Нирваны. Перемежает своими набросками, воспроизводя без нот, чисто по памяти. Чонин сидит рядом и молча слушает, залипает. Мазут зрачков оставляет почти ощутимые следы на пальцах Хана, будто не глядит, а взаправду трогает взглядом. Настолько ощутимо, что становится тепло и немного щекотно. Когда звуки смолкают, а последний аккорд растворяется в вязкости тишины, Чонин поднимается и подходит совсем близко. Настолько, что Хан может почувствовать, что никакой это не парфюм, а леденцы от кашля. У Иенни мягкие ладошки, бережно обнимающие хановы щёки, и губы с привкусом лимона и отваги. Словно он на этот поцелуй годами решался. Хан прикрывает веки и позволяет себя целовать. Просто сминать собственные губы, пока в его голове вьётся вихрь из неправильных мыслей. В одной из них он всё-таки отвечает, чуть открывая рот и подаваясь навстречу. На деле — сидит как сидел, застыв восковым изваянием на высокой табуретке. Только ножки поскрипывают от того, с каким нажимом руки Чонина давят на его плечи, сминая футболку. — Прости. Я… — Всё нормально. Успокаивает его Хан, когда Чонин всё же отстраняется, не получив ответа, и прячет пристыженный взгляд в незатейливости узора на хановой майке. — Не рассказывай никому, пожалуйста. Глупый. Хан отставляет гитару, деревяшка корпуса стукается о паркет у табуретных ножек. Собственные пальцы бездумно ловят чужое запястье, тут же соскальзывают по ладони — отпускают. Чонин лишь ведёт подушечками по его руке, будто собирая скопившееся в кисти напряжение, и заглядывает в глаза уже смелее: — Можно, я ещё приду тебя послушать? Хан кивает. Может быть, в следующий раз он решится на личное. Сыграет чуть больше из своего. И, возможно, ответит на поцелуй. Но только возможно…