Мёд в уши (Чонин / Хан 18+)

***

      — У тебя кожа медовая. Можно облизать?       Он ведь не уймётся, да?       Пружины дивана скрипят, когда к Джисону придвигаются чуть ближе — куда ещё хоть? Света в гостиной мало, и Хан радуется, что ему «назначено» на вечер — до обеда было бы совсем палевно, о его щёки хоть прикуривай.       На его месте лучше было бы и вовсе не приходить. Но…       — Когда вернётся Чан?       Длинные пальцы застывают у скулы в нерешительности. Джисон старается не смотреть. На периферии сконфуженный — театральная постановка и довольно дерьмовая — Чонин поджимает губы, прикладывает указательный. Подушечка утыкается в ямочку над верхней, а могла бы… собственные мысли хочется выжечь. Под футболкой градины пота, в башке коротит.       Это всё лето — думает Джисон.       — У нас есть примерно час…       Тянет Чонин, и от его голоса сыреют ладони и трепещет под рёбрами. Надо попросить врубить кондиционер и отсесть. Лучше на кухню. В идеале — в студию. Почему Крис не мог предложить встретиться там? Зачем обязательно дома и почему это самое «дома» напополам с его личным демоном?       Надо было записываться у Чанбина.       — Слушай, я, наверное, прогуляюсь до…       Договорить не дают. Пятерня на плече вжимает в диванную обивку спиной, а малой заглядывает в глаза настороженно и с тревогой. Сердце почти сжимается от желания поверить, если ли бы не одно охуенно большое «но», что утыкается в бедро справа.       — Там жарко.       А здесь он сгорит!       От чужой близости-дерзости переплавляются суставы между костями и мозг. У Иенни хитрые глаза и крест на груди из дорогой ювелирки. Жаль не из церкви, ему бы пригодилось.       Хан чувствует, как стекает испарина вдоль висков. Волосы противно липнут к коже. Взгляд Чонина тоже липнет. Зрачки вычерчивают маршрут капель по лицу, кадык подскакивает к подбородку — он звучно сглатывает и наклоняет голову к плечу. Моргает дважды, словно из транса выходит.       — Так и всё-таки… можно?       — Что?       — Ну… — мнётся, язык острым кончиком обводит нижнюю. Решается: — Облизать?       Кислород застревает комком возмущения в глотке. Ни вдохнуть, ни выдохнуть. Мокрые ладони елозят по коленкам о растянутую джинсу штанин. В голове ни одного вразумительного ответа. Ни после тех поцелуев в репетиционной. И ни после тех, на заднем сидении машины. И не… короче, вы поняли.       — Если без этого никак…       Как бойцовскую псину с поводка спускать.       У Чонина горячий язык и жаркое сбившееся дыхание. И сам он весь суматошный — тычется носом в щёку, пальцами зарывается во влагу волос, жадно собирает подушечками испарину у загривка и… лижется. Натурально, как собака. Слизывает капли пота, причмокивает и бодается лбом в висок.       — Ты вкусный.       Выдыхает с поцелуем под челюсть. Хан не дышит вовсе. Сердце хуярит о рёбра, в голове кавардак и полная свистопляска из мыслей — ни одной адекватной, под ширинкой уже интересуются:       — Больше нигде попробовать не хочешь?       Тонкий ободок радужки вспыхивает ответом, а Джисон… кому он пиздит — он знал, за чем шёл. Иначе бы он пришёл ровно в девять, как написал Чан, а не на полтора часа раньше…       …случайно.

***

      — Добавь ещё…       Его снова обрывают. Затыкать рот поцелуем — грязный приём, но Хану нравится. Нравится, как Чонин распутно толкается своим языком между его губ, а пальцами… У него идеальные пальцы. Длинные с такими крупными костяшками. Он упирается по самый стопор из двух колец — осторожничает. Отстраняется и глядит вниз, туда, где ноги Джисона разъезжаются пятками по шёлку покрывала и дрожат в согнутых коленях, пока чужая правая…       — В тебя два кое-как входят!       Возмущается. Дурнина.       — Я про смазку. Жжётся…       Звонкий щелчок крышечки, аромат мягкой ванили — по промежности стекает липкая прохлада. Иенни пыжится, прикусывая губу, и с усердием первоклашки размазывает пахучий лубрикант. Обводит бережно складочки, оттягивает кромку входа. Рычит.       — Ты даже там весь… медовый. Я хочу…       Он сейчас тут всё слюнями зальёт. Хан рушится спиной на подушки и впивается руками в широкий разлёт плеч — притягивает к себе, спускаясь пальцами ниже. Очерчивает мышцы, выводит русла вен — под подушечками расцветают узорами бутонов мурашки. Редкие островки тут и там. Чонин щурит лисью хитрость во взгляде и наваливается сверху. Только крест на цепи стукается о ханов подбородок, когда его целуют глубоко, размеренно заполняя и растягивая на два пальца.       Почти не больно.       Ещё немного и будет даже приятно. У Иенни длинные музыкальные пальцы и потрясающее чувство ритма. Джисон разводит ноги чуть шире и не сдерживает стона.       — Как на фортепиано играть. Постони ещё, м?       Выпрашивает, оставляя невесомые поцелуи вдоль челюсти, за ухом, по шее… от его нерасторопных ласк внутри всё выжидательно замирает. От Чонина веет жаром и желанием поддаться, выполнить любую его просьбу, но не за бесплатно — Хан слегка приподнимает бёдра, сжимает внутри фактурные фаланги, вынуждая Иенни заинтересованно хмыкнуть.       Ну же, малыш, чего как маленький? Ты же из музыкалки — знаешь, как играть на этом инструменте.       Нужные такты и аккорды находятся удивительно быстро — пальцы скользят глубже, кончик указательного и среднего подгибаются и…       — А-а-ах…       Стон прокатывается жаркой вибрацией воздуха по трахее и оседает влагой на чужих губах. Чонин жадный — всё своё себе — сцеловывает каждый отзвук.       — Ты даже звучишь сладко, Хан-и…       Возвращает честность горячим выдохом в распахнутый рот.

***

      В ушах хлюпает. Колени и локти давно стёсаны в мясо. От каждого толчка сбивается дыхание, из груди рвётся хрип, вываливается наружу смешанным со слюной стоном — что-то больше напоминающее бульканье. Здесь ничего эротического — сплошная порнуха, как с домашних видосов в разделе для самых отмороженных на порнхабе. Хан знает, у него подписка.       Чонин давит пальцами под тазобедренными и натягивает на себя. Ноги уже не разъезжаются — они вот-вот отстегнутся. Мелкий наваливается всем корпусом, обнимает, кусает за холку — ей-богу псина. Породистая гончая — загонял уже до пляшущих по склерам аляпистых пятен.       Перед глазами плывёт, а из звуков только хлёсткие шлепки и похабное чавканье смазки в собственной заднице. И стук такой… то ли мягкое изголовье кровати о стену, то ли крест этот блядский бьётся металлом о выступы позвонков.       — Да сними ты уже эту срань!       — Тш-ш-ш… не шуми…       Тягучая мастика слов. Сладкий шёпот куда-то в ухо. Между губ утыкаются первые фаланги указательного и среднего — хвала небесам, левой — а правая уже окольцовывает член. Ещё немного и Хан отъедет.       Чонин приваривается грудиной к его спине и выбивает желание спорить короткими поступательными. Сам едва ли дышит, сбиваясь на тихие рваные вдохи вперемешку с сиплыми выдохами, зарывается носом в волосы и пыхтит. Сосредоточенный, целеустремлённый…       Толчки резче. Глубже. До звёзд под зажмуренными веками и горячих слёз по щекам. До того, что скулить охота и выть в голосину, а всё тело будто разрядами под двести двадцать пробивает. Хан прикусывает чужие пальцы, выгибается навстречу. По телу рябью расходится тепло, сковывая судорогой стопы.       — А-а-амх…       Едва слышный щелчок замка. В ушах — волны прибоя, и хлопок входной двери доносится как с края сознания. На головке смыкается кольцо пятерни, собирая капли спермы, а Чонин входит до упора и содрогается. Нутро обжигает его семенем, пока шум в прихожей нарастает и шаги приближаются к…       — Чонин, ты дома?       Блять…