История 35. Об исчезновении

      ЧереПавла (21.32)       Тёмыч       ЧереПавла (21.32)       Папа Лёша, случаем, не у вас?              Читавший в это время Паланика (по следам папы Артёма, да) ТёмТёмыч с недоумением посмотрел на всплывшее уведомление в телефоне, аккуратно выбрался из кровати и вышел в коридор. В квартире стояли привычные звуки: папа Серёжа что-то наигрывал на гитаре и наверняка придумывал новую песню, а папа Артём в это время рубился в приставку в очередную игру. Точно, сам Тёма не так давно играл в неё вместе с папой Серёжей и она им не очень-то зашла, зато вернувшийся из очередного нетуристического путешествия папа Артём надолго засел за прохождение. Присутствия дяди Лёши не наблюдалось от слова совсем.              — Тём? Что-то случилось? — Серёжа первым заметил выглянувшего из комнаты сына и прекратил играть. Следом и Артём поставил игру на паузу и, встревоженный, повернулся к сыну.              — Не-а, — Тёмыч нахмурился. — Только Пашка что-то спрашивает, не у нас ли дядьЛёша. Не у нас же?              — Нет… Я бы с ним порубился, — Гаус чуть нахмурился и отложил джойстик. — Что-то странно…              Тревожные подозрения вкрадчиво проникали в сердце. Сапёр, конечно, частенько пропадал по городам и весям, но обычно он всегда давал понять своей семье, в какую сторону направлялся, чтобы они не волновались. Да и сейчас он вроде никуда не планировал уезжать, у него выездные съёмки по плану только через три недели… Неудивительно, что Пашка вдруг заволновалась. Да и Серёжа и Артём, услышав слова сына, напряжённо переглянулись.       — Может, в гостях у кого?.. Да и вообще, странно как-то, что Паша начала спрашивать у тебя, — Серёжа поджал губы. — Ну-ка расспроси её получше, как они Сапёра потеряли.              — А я на всякий случай у Гороха аккуратно спрошу, что там у них, — Артём схватил свой телефон со стола.              После расспросов Павлы и кратких сообщений от Гороха стало ясно: ситуация очень даже странная и вполне себе подозрительная.              Начиналось всё достаточно прозаично, как сказал бы сам Сапёр. Они с Горохом после сытного устроили спор на тему того, являются ли пельмени и равиоли одним и тем же блюдом. Лёша утверждал, что они абсолютно одинаковые: ведь тесто с начинкой и есть тесто с начинкой, а Серёжа Горох провёл целый образовательный ликбез на тему исторической родины равиоли, отличиях и вообще, «может, тогда и чебуреки тоже являются пельменями, и вареники тоже?». После трёхчасовых дискуссий, не приведших ни к какому результату, категорически недовольный Горох ушёл разнимать горланящих и пытающихся разорвать ноутбук Вову и Костю, а Сапёр в это время загадочным образом исчез. После пристального допроса всех детей Горохом и Павлой (на правах старшей) Динара всё-таки призналась, что видела папу Лёшу обувающимся и выходящим из дома. Но девочка искренне думала, что он просто пошёл в магазин и выпросила у него пару киндеров. Он погладил дочку по голове и обещал обязательно принести, если не забудет. Именно после этого его след простыл.              Телефон был недоступен, что для Сапёра было, в общем-то, естественно. Однако время уже близилось к ночи, и Горох, и дети начинали волноваться. Серёжа слишком хорошо знал своего мужа и понимал: тот никогда бы не допустил, чтобы их маленькие «горошинки» тревожились, тем более, из-за него. Поэтому, по словам Паши, подозрения в том, что что-то случилось, появились не просто так.              — В итоге мы сейчас всех папиных друзей спрашиваем, не у них ли он, — вздохнула Пашка в звонке ТёмТёмычу по громкой связи. — Папа Серёжа уже собирается ко всем домой ехать. У него есть подозрения, что папа Лёша всех подговорил и на деле у кого-то просто сидит.       — На Лёху это не похоже, — Артём задумался. — Он может обидеться, да, но он никогда бы не заставил волноваться ни вас, ни самого Серёгу. При этом не удивлюсь, если он пешком решил через всю Москву пройти и в итоге сейчас вышел за МКАД немыслимым чудом.              — Вы с ним похожи, так что думай, в какую бы сторону ты бы съебался, если бы мы поссорились из-за равиоли, — Шевелев чуть ткнул Гауса в бок.              — Я? Съебаться? Вот ещё, я что, дурак, на мороз идти? — фыркнул Гаус. — Я бы оккупировал ванную на три часа и наслаждался купанием.              — Неправда, один раз ты всё же ушёл из дома, — припомнил ТёмТёмыч, и Артёму с Серёжей пришлось виновато примолкнуть.              Это было четыре года назад и один-единственный раз, но запомнился он надолго — если не навсегда. Тогда они всерьёз поссорились из-за неожиданно всплеснувшейся ревности Серёжи ввиду какого-то парня на съёмочной площадке, который только так строил Артёму глазки. А простодушный и не понимающий намёков Гаус спокойно с ним общался и даже воодушевился, когда в беседе речь зашла про путешествия и котов. Настолько, что проигнорировал Серёжу, когда тот его дважды позвал — и это было глобальной ошибкой. Шевелев немыслимым чудом продержался на съёмках и даже в такси, зато дома даже не стал дожидаться момента, пока Тёма уснёт — настолько сильно его выбесило это отношение Артёма. Крик в квартире стоял тогда такой, что кошки с перепугу запрятались под шкаф в комнате ТёмТёмыча. Собственно, и сам девятилетний ТёмТёмыч предпочёл бы сделать так же — залез бы, но у него хватило духу в какой-то момент выскочить из комнаты и заорать:              — Папа, прекрати! Сколько можно-то?              Ярость Серёжи в тот момент была настолько пылающей, что невольно заволокла ему разум, и он тогда прикрикнул на ни в чём не виноватого сына:              — Конечно, ты будешь на его стороне! Он тебя везде с собой по лесам да по палаткам таскает, за оценки не ругает, есть вредную еду разрешает! — Шевелев повернулся к Гаусу. — Конечно, блять, ты лучший! А я — никто, хуй с горы, правда же? А может, Тёма и вовсе рождён не от меня?!              Настолько охуевшего взгляда от Артёма ни ТёмТёмыч, ни Серёжа не видели никогда в жизни. Собственно, тогда ТёмТёмыч впервые узнал, насколько сильно папа Артём может взбеситься. Его светлые глаза неожиданно затянуло тёмной поволокой, он дёрнулся, словно от пощёчины, но тут же вскинулся и двинулся на Серёжу так резко, что Шевелев даже опешил и на автомате отступил к стене. Но то, что произошло следом, полностью обескуражило обоих родителей — и в какой-то мере уничтожило.              Испуганный ТёмТёмыч в ту же секунду громко взвизгнул «не надо!» и кинулся наперерез, закрывая собой Серёжу от возможного удара. Мальчик стоял воинственно и гордо, расправив плечи и сжав кулаки — даже несмотря на пелену слёз и дикую панику в тёмных, как у Серёжи, глазах.              Пронзивший Артёма хтонический ужас от вида маленького сына, готового спасать и защищать, было не передать словами. Гауса словно парализовало, он замер, почти не дыша, и смотрел на Тёму с горечью и болью, но самым очевидным в этот момент был именно ядовитый сжимающий страх. Брошенного на Гауса беглого взгляда хватало, чтобы понять: его сердце прямо сейчас разбилось на части от страха за Тёму. Ведь их мальчик, их светлый лучик был вынужден в секунду стать взрослым и решить родительские проблемы, которые два мужика придумали себе с нихуя.              Кажется, этот поступок настолько шокировал Артёма, что он мигом переключился от яростного себя до болезненно-виноватого, и сам весь как-то сжался под пронзительным взглядом Тёмы. Гаус прикрыл глаза, тяжело вздохнул, положил руки сыну на плечи и очень устало произнёс:              — Тём, не волнуйся. Я никогда в жизни не ударю Серёжу. Ни за что. Даже в состоянии аффекта. Я просто хотел подойти к нему ближе и высказать всё, что думаю. Не переживай, солнышко. Я же его люблю и ни за что в жизни не трону, даже если зол. Сам въебу, если его кто тронет, хотя терпеть не могу решение вопросов кулаками и он сам врезать может так, что мало не покажется. Всё равно бы я врезал обидчику.       Артём погладил ТёмТёмыча по голове и поднял разочарованный и пронзительно-тяжёлый взгляд на такого же ошарашенного поступком сына Серёжу.              — Ты придурок, Шевелев. Во-первых, Тёма твоя копия что внешне, что по характеру, во-вторых, я только тебя, долбоёба, люблю. Если бы я тебя не любил, если бы я не хотел с тобой оставаться или полюбил другого человека — я бы давно от тебя ушёл и Тёмку с собой забрал. Я ложь и притворство терпеть не могу, так что мне было бы проще всё прекратить и уйти. Но я выбрал тебя. Я с тобой хочу быть, я с тобой хочу строить жизнь. И хрен с ним, что твои наезды меня оскорбляют и я просто-напросто тебя не услышал, пока на съёмках шумно было. Я вообще просто общался с другим человеком и всё, мне он как мужчина в принципе не интересен. Но тут вопрос сейчас в другом. Действительно ли ты меня настолько хорошо знаешь, что допускаешь мысль, что я могу тебе изменить? Потому что у меня возникает такое ощущение, что ты и понятия не имеешь, с каким человеком живёшь. А если ты за столько лет вместе не удосужился меня узнать и понять — о какой любви с твоей стороны можно говорить? Это вообще-то очень больно, Серёж.              Последние слова прозвучали так отчаянно, что ТёмТёмыч вздрогнул и в испуге повернулся к папе Серёже, надеясь хоть на какую-то реакцию. Но Серёжа обмер и, почти не мигая, смотрел на Артёма взглядом побитой собаки и судорожно сжимал рукав на кофте ТёмТёмыча, словно таким образом пытался заземлиться и не сойти с ума окончательно.              Артём же устало потёр глаза и тяжело вздохнул:              — Пиздец какой-то… Тёмушка, Кнопочка наша, иди в комнату. Пожалуйста, — он заботливо освободил пальцы Серёжи, выпростав из них рукав кофты Тёмы. — Всё хорошо будет. Прости, пожалуйста, что мы дел наворотили и тебя испугали, мы виноваты перед тобой. Мы не должны были так поступать. Прости, милый. Иди в комнату. Хорошо?              Как бы сильно ТёмТёмыч не хотел остаться и лично убедиться в том, что всё в порядке, но после тихого папСерёжиного «да, Тём, иди, пожалуйста» ему пришлось ретироваться. Однако и в комнате он не мог найти себе покоя и то и дело прислушивался к происходившему в квартире. Правда, кроме тихих голосов, понять так ничего и не мог. Но когда вдруг Тёма услышал шорох в прихожей и открывающуюся дверь, он пулей вылетел из комнаты и с ужасом увидел, как папа Артём выходил из квартиры. Завидев сына, он поджал губы и с чуть виноватым видом сказал:              — Тёма, не паникуй, всё в порядке. Я просто на пару часов выйду на улицу выдохнуть и успокоиться. Прогуляюсь по району. Папа Серёжа в курсе.              — Пап… Нет… — севший голос Тёмы выдавал его испуг.              Не хватало ещё, чтобы родители в самом деле разошлись! ТёмТёмыч бы почти не удивился, если бы так заистерил и ушёл запсиховавший папа Серёжа — и всё равно бы Тёма волновался, даже зная, что тот вернётся. А видеть уходящим терпеливого и спокойного обычно папу Артёма резало по сердцу не хуже ножа.              После убитого вида сына Гаус зашёл уже было назад и начал разуваться, но тут в прихожую вышел Серёжа и взял Тёму за руку.              — Тём, не волнуйся. Мы поговорили, папа Артём прогуляется и вернётся. Обязательно. Ложись лучше спать, тебе завтра рано вставать.              — Может… — обеспокоенный Гаус явно был готов уже скинуть куртку, но Серёжа махнул рукой и сказал:              — Иди, Тёмкин… иди. Не парься, я сам его уложу.              Теперь злость всплеснулась уже в ТёмТёмыче — не по возрасту взрослая, обидчивая, пылающая.              — Я сам себя уложу! — он отбросил в сторону папСерёжину руку и ушёл в комнату, громко хлопнув дверью. В стенах родной обители Тёма спрятался под одеяло и тихо всхлипнул. Впервые в жизни ТёмТёмыч столкнулся с такими родительскими эмоциями и ему было очень и очень страшно.              Но ещё более страшно и больно ему стало через полчаса, когда он тихонько выбрался из комнаты и пошёл на разведку. Папы Артёма дома не оказалось, и лишь в кухне горел тусклый свет от настенной лампы. ТёмТёмыч тихими, почти неслышными шагами подкрался и заглянул в комнату. Детское маленькое сердечко в очередной раз за вечер раскололось на тысячи осколков.              Потому что он впервые увидел, как его папа Серёжа плакал.              Тихо, почти не вздрагивая, но он всё же плакал — даже в слабом свете Тёма видел скатывающиеся по небритым щекам слёзы, нервно кусаемые губы, напряжённые сложенные словно бы в молитвенном жесте пальцы. Весь вид папы Серёжи был таким растерянным и убитым, что ТёмТёмыч не выдержал, заскочил на кухню и тут же кинулся обнимать опешившего и явно испугавшегося такого неожиданного напора отца. Пару секунд Шевелеву хватило на осознание случившегося, и он с тяжёлым вздохом обнял сына в ответ и усадил его к себе поудобнее. Наскоро вытерев бежавшие слёзы, он тяжело вздохнул и прошептал:              — Не спится?              — Не-а, — так же тихо сказал Тёма и вкрадчиво спросил: — Папа… Папа Артём ушёл от нас?..              Говорить такое было до ужаса страшно, но мальчик слишком сильно хотел знать правду — лучше уж сразу, чем раниться чужим враньём.              — Да что ты, нет, конечно, — Серёжа с шумом выдохнул и поцеловал сына в макушку. — Мы поговорили, и он просто пошёл немного успокоиться и проветрить голову, чтобы нам не поссориться ещё сильнее. Я думаю, скоро придёт. Он уже писал, спрашивал, уснул ли ты. Переживает. А я ему, получается, соврал. Написал, что ты спишь.              — Я удачно притворился, — заметил ТёмТёмыч.              Серёжа в самом деле заглядывал в комнату, но Тёма сделал вид, что уже в отрубе — потому что не хотел отвечать ни на какие вопросы о самочувствии и прочем.              — Это точно, — вздохнул Шевелев. — Но пойдём всё же спать. Завтра в школу же.              — Я хочу с тобой спать, — затребовал Тёма. — В вашей кровати. Как раньше.       В совсем юном возрасте, ещё до школы ТёмТёмыч частенько любил забираться к родителям в кровать и досыпать час-другой рядом с ними, но постепенно эта привычка сошла на нет. Но именно этим вечером захотелось её возродить: почувствовать семейное тепло, успокоиться и оказаться в ощущении такой нужной сейчас безопасности рядом с папой. Несмотря на то, что он уже по собственным меркам достаточно взрослый — целых девять лет!              — Ну… хорошо, — кивнул Серёжа и, подхватив Тёму поудобнее, встал вместе с ним и понёс — в самом деле как маленького — в комнату.              Когда они вместе улеглись в кровать и Серёжа укрыл ТёмТёмыча тёплым одеялом, мальчик вдруг решился и задал вопрос, которого очень боялся, но он его волновал не меньше родительской ссоры.              — А ты правда думаешь, что я… ну… не твой сын?              Тяжёлый сбивчивый вдох разрезал тишину комнаты. Серёжа прижал сына к себе ближе и, поцеловав в висок, проговорил прибитым виноватым голосом:              — Нет, конечно. Это я дурак. Мой ты сын, мой и Артёмов, и ничей больше. Я и не сомневался никогда. Я это… ляпнул, не подумав. Это меня не оправдывает совсем. Я ж ведь знаю, что ты мой ребёнок. Ты ж реально моя копия, Кнопочка, — в голосе послышалась ласковая улыбка, и Серёжа мягко погладил сына по голове. — Да и я же понимаю, что Артём всегда мне верен. Я просто… очень сильно боюсь его потерять.              Последние слова были сказаны так тихо, что Тёме даже пришлось вслушиваться. Но поняв их смысл, мальчик тут же возмутился:              — Не потеряешь! Он же тебя любит. Сам сказал. И ты говорил, что он обещал вернуться после прогулки. А папа всегда выполняет сказанное. Значит, придёт.              — Любит… — в голосе Серёжи послышалась щемящая нежность. — Да, Тём. Вернётся. А пока — правда, давай спать. Тебе очень нужно. Да и мне, пожалуй, тоже. А то мы завтра проспим всё на свете.              — Если я просплю контрольную по математике — я буду очень тебе благодарен.              Сердце Тёмы перестало волноваться, когда он услышал смешок от папы Серёжи.              — Точно, как это я не подумал. Но нет, переписывать контрольную одному хуже, чем иметь возможность списать вместе со всеми.              — О, ты мне даёшь разрешение списать? Спасибо, пап!              — Вот ещё! — Шевелев засмеялся и почти невесомо ткнул сына в нос. — Спи, Кнопа. Доброй ночи. Давай-ка правда засыпать. А то папа Артём вернётся и будет ругать меня за то, что я ему соврал.              — Я скажу, что ты написал ему сообщение под угрозой детской расправы над гитарой, — ТёмТёмыч зевнул.              — Господи, какой ты злодей, — усмехнулся Серёжа и прижал его ближе. — Весь в меня.              — Теперь точно веришь, что я твой сын? — уже спокойно хихикнул Тёма.              — Я даже и не сомневался, — Шевелев поцеловал его в висок и вдруг тихо произнёс: — Но ещё я хочу сказать… Спасибо тебе, Тёмушка. За то, что за меня вступился. Но, пожалуйста… Не надо рисковать собой ради нас. Хорошо?              — Что хочу — то и делаю, — буркнул ТёмТёмыч, наконец расслабляясь и прикрывая глаза в отцовских объятиях. — Ты бы тоже так сделал и меня защитил.              — Так я твой папа.              — А я — твой сын.              — Точно… точно мой, — тяжело вздохнул Серёжа и уткнулся в вихрастую макушку. — Доброй ночи, Тёмушка…       Наутро школу, да и работу они достаточно дружно проспали. Но пропущенная контрольная работа по математике не так радовала проснувшегося первым ТёмТёмыча, как спящий рядом с ними на кровати папа Артём. Он крепко прижимал к себе Тёму, а вытянутой вперёд ногой касался Серёжи, словно не хотел даже во сне его потерять. И это небольшое, но всё-таки трепетное касание нежностью окутало детское теперь уже излеченное сердце.              Воспоминание о том единственном уходе Артёма из дома пронзительным образом сошлось с нынешней историей с побегом Сапёра.              — Пап, а ты тогда где гулял, когда ушёл? — Тёма повернулся к Гаусу.              — Господи, да во дворе круги наворачивал под песни одной известной группы «Поезда страдания», — фыркнул Артём и потянулся. — Куда бы я ушёл? Там Серёга никакущий был, я побоялся далеко уходить. А передышка мне всё равно требовалась, чуть побыть одному и привести мысли в порядок.              От услышанного Шевелев сильнее впился в гриф гитары и явно пытался не дать эмоциям выплеснуться наружу. Хотя его смущение, неловкость и трогательная благодарность слишком явно прорывались через удивлённо-нежный взгляд и кусаемые губы. Тёма чуть хихикнул: каждый раз, когда папа Артём упоминал псевдоним папы Серёжи, тот неминуемо приходил одновременно в замешательство и восторг. А тут ещё и папа Артём признался, что в момент серьёзной ссоры всё равно думал о нём, слушал его песни и сильно беспокоился. Это дорогого стоило.              — Я всё это время думал, что ты куда-то по улице пошёл бродить, — Тёма сел рядом с Гаусом. — Но так даже лучше. Может, дядьЛёша реально где-то возле дома? Пашка, слышишь?              — Блин, может… Мы сейчас проверим, — выдохнула Павла на громкой связи. — Если что — звоните, вдруг что узнаете, — и сбросила звонок.              Семья Шевелевы-Гаус дружно переглянулась.              — Вот и что они поцапались-то? — протянул Серёжа и отложил гитару. — Это же блюда разной кухни. Равиоли — Италия. Пельмени — Китай. Хотя там и удмурты, и сибиряки считают, что это их блюдо… Но факт есть факт: равиоли — это итальянская кухня.              — Да какая разница вообще, с кетчупом всё сойдёт, — ляпнул Гаус, и сделал это очень даже зря: Шевелев посмотрел на него таким убийственным взглядом, что ТёмТёмыч не выдержал и прикрикнул:              — Так, если ещё и вы сейчас из-за жратвы поссоритесь, я возьму и уйду из дома к тёте Олесе и дяде Максу как к самым адекватным!              Оба родителя переглянулись и подозрительно быстро свернули спор кивками друг другу. Видимо, явно не желали, чтобы именно Олеся и Макс прослыли самыми логичными в их дружно-семейном коллективе.              — Лёшка-младший сбегал вниз. У подъезда и возле дома дядьЛёшу не нашёл, — Тёма вздохнул после прочтения сообщения от Павлы. — Ну вот и куда он мог деться?              В прихожей неожиданно раздался звонок домофона.              — Кажется, я догадываюсь, куда. В наши пенаты, — Артём пошёл к входной двери, а ТёмТёмыч пулей вылетел за ним.              Через десять минут бледный и какой-то слишком вымотанный Сапёр уже сидел у них на кухне с чашкой ароматного ягодного чая в руках — ТёмТёмыч лично пожертвовал своими любимыми чайными запасами ради спокойствия дяди Лёши, и поставленной рядом шарлоткой. Артём и Серёжа смотрели на Лёху с одинаковым подозрительным выражением лица и явно выжидали хоть какого-то объяснения, пока предупреждённый ТёмТёмычем Горох ехал забирать своего благоверного. Предупреждать же самого благоверного об этом, естественно, никто даже и не собирался.              — Лёх, так что случилось у вас? Вы же один за всех и все за одного, — первым разговор начал Артём. Что, впрочем, неудивительно: он терпеть не мог недоговорок. — Нам Пашка про ваш спор с пельменями и равиоли рассказала. В этом дело?       — И да, и нет. Я просто устал, — вздохнул Сапёр с пронзительной горечью в глазах. — Я люблю Серёжу, но иногда он совершенно не хочет меня слышать и понимать. Даже не пытается. Зациклился на том, что он сам считает правильным — и точка. Может… может, мы в самом деле зря вообще… начали всё… Все эти отношения и прочее…              Выпивавший в это время сок ТёмТёмыч чуть было не подавился с такого шокирующего напрочь предположения. Впрочем, недоумевал с этого явно не только он.              — Ага, блять, зря, — Шевелев нахмурился. — Зря? Павла, Лёша, Серёжа, Вова, Костя, Динара, Артемий родились с нихуя, да? Всё их рождение зря было, что ли? Да вы ж двое друг на друга только посмотрите — всё, искра, буря, безумие и зачатие!              — Серёж… — Артём непривычно осторожно погладил мужа по плечу и попытался остановить, но куда там, машина уже завелась.              — Да погоди ты… Лёх, да с чего ты взял, что он не хочет тебя слышать? Может, для него это просто было важно как для повара, и против тебя он ничего плохого не имел! — Шевелев недоумевал. — Он же за тебя любого порвать готов!              — Вот именно. А по сути всё равно одно и то же, что пельмени, что равиоли, — кивнул Артём. Лёша аж воодушевился.              — Вот! Вот, Артём, ты меня очень хорошо понимаешь! Это ведь одинаковое! А не дрель и мочалка, например. Или социализм и корневая система берёзы. Это разные вещи, а пельмени и равиоли — одно и то же.              Серёжа и ТёмТёмыч недоумённо посмотрели на Сапёра.              — ДядьЛёш, а какая разница, одно и то же пельмени и равиоли или разное? Если захотел дядьСерёжа выпендриться познаниями в кулинарии — ну и ладно. Главное же не в этом, — заметил Тёма.              — А в чём? — Лёша отпил чай.              — В том, что дядьСерёжа вкусно готовит и то, и другое, и третье, и компот, — выдал ТёмТёмыч с довольным выражением лица.       Робкая улыбка тронула грустное лицо Сапёра.              — Готовит-то вкусно… С этого всё и началось. Правда, очень хороший ужин был. Там мы с Павлушенькой только на двоих огромную пачку умяли, да и все наши сытно покушали… Просто Серёжа очень сильно обиделся, когда я ему сказал, что пельмени были очень вкусными. Откуда ж я знал, что это конкретно равиоли? Отличаются по виду немного, и что?.. А Серёжу понесло. Я люблю его слушать, но не в случае, когда его речи идут с несправедливыми претензиями в мою сторону.              Артём и Серёжа встревоженно переглянулись. А что тут скажешь? Один сильно упорствовал в своей правоте, другой не понимал сути претензий. На деле же оба виноваты: просто в этот конкретный раз не захотели понимать и принимать позицию друг друга. У Шевелева с Гаусом такое по сто раз на дню, но в итоге всё равно достаточно быстро мирятся. Спасибо терпеливому Артёму, который умеет понять позицию другого человека, и Серёже, что с трудом, но принимает мнение Артёма как имеющее право на существование, даже если не согласен с ним категорически. Обычно именно они вечно цапались на подобные темы, а Горох их учил уму-разуму. Что сейчас на эту вечно скрепленную пару Горохов-Сапрыкиных нашло?              — Ты ему сказал об этом? — поинтересовался ТёмТёмыч. — Вот именно то, что ты любишь его слушать, но если это не претензии?              — Ну… Нет, — протянул Сапёр и снова выпил чай, параллельно беря в руки кусок шарлотки. — Просто… Когда Серёжа сказал, мол, ты ничего не понимаешь в высокой кухне… Это прозвучало обидно.              Артём согласно кивнул — действительно же обидно. При этом Серёжа с некоторой тревогой чуть сжался и с украдкой посмотрел на мужа: он-то и сам нередко говорил Гаусу, что тому плевать, что употреблять, даже мешок с кетчупом сожрёт. Но с другой стороны, Артём на такие вещи давно перестал обижаться и знал, что Серёжа такое говорил шутя и не со зла совсем. Да и Артём вообще-то еду Шевелева всегда нахваливал — даже в тот раз, когда Серёжа случайно спалил драники, а Гаус просто положил на подгоревшие куски побольше сметаны и стрескал за милую душу. Шевелев тогда с искренним удивлением смотрел на уплетающего драники Гауса и думал: хороший у него всё-таки Артёмка, очень хороший…       — Ты в итоге ушёл, не поговорив? — осторожно спросил Серёжа.              — Угу, — Лёша пережёвывал шарлотку. — Какая-то странная она у вас на вкус, шарлотка ваша. От неё шампунем каким-то несёт. Или мне кажется. Ещё и подташнивает чуть… Но это у меня ещё с вечера. Нервное, наверное.              — Да ну, какой шампунь, — Артём схватил себе кусок и надкусил. — Никакого шампуня. Только сладость, яблоки, мука и нежность. Четыре главных ингредиента, добавленные Серёжей.              — Я тебя сейчас стукну, — почти что беззлобно пробурчал Шевелев и легонько ткнул его локтем.              Ему, несомненно, было очень приятно, но всё-таки такие личные вещи он бы предпочёл услышать в отсутствие других людей. Артём же лишь пожал плечами, игриво подмигнул и откусил очередной кусок, пока ТёмТёмыч тоже отрезал два кусочка пирога и один дал Серёже, а второй начал трескать сам.              — Хм… Значит, кажется, — задумался Сапёр. — Я… вот сейчас вам рассказал и что-то… понял, что я тоже палку перегнул. Как бы… Хрен с равиоли. Хотя я всё равно прав, это одинаковые вещи, блять! Но… Это ж правда только Серёже принципиально название, потому что он в этом плане профессионал и только он в нашей семье знает, чем отличаются пельмени и равиоли, как они по-разному готовятся. Для меня это одно и то же, мог бы просто сказать: «А, извини, буду знать» и остаться при своём мнении. Правда, было обидно слышать, что я ничего не понимаю в высокой кухне. Понимаю вообще-то. Но зачем я психанул и ушёл-то?..              Аналогичным вопросом задавались все находящиеся в квартире.              — Дядя Серёжа переживает, — сказал ТёмТёмыч. — И сам сто раз уже пожалел, что ляпнул. Пашка тоже беспокоится за тебя. Да и все остальные. Они думают, что ты пропал, раз на телефон не отвечаешь.              — Да я его выключил специально. Чтобы ничего не отвлекало меня от созерцания небесной пустоты и погружения в тёмные глубины своего сознания, — признался Сапёр и попросил Тёму: — Напиши Павлуше, пожалуйста, что всё хорошо, чтобы она не волновалась. Она Серёже передаст.              — Да я уже, — кивнул Тёма. — И дядьСерёжа сюда едет. Я вас Пашке внаглую сдал.              От безапелляционности Лёша чуть было не подавился шарлоткой, а Артём поддерживающе пожал сыну руку.              — С тобой в разведку идти нельзя. Сдашь с потрохами, — усмехнулся Сапёр.              — И не надо с Тёмкой ни в какие разведки, я его не пущу, — сразу заявил Шевелев и прижал сына к себе ближе в каком-то подсознательном жесте защиты. — Даже если это поход по лесам.              — Эй! Ты меня с папой в лес не пустишь?! — недовольно воскликнул ТёмТёмыч.              — Пущу, но не разрешу тебе разведывать территорию в одиночку, — выдохнул Серёжа. — А то ты вечно норовишь!              — Эх, я бы тоже с вами сходил, но что-то в последнее время сил особо нет никаких, — посетовал Сапёр и доел кусок. — Хоть и кажется странной, но всё равно вкусная шарлотка, спасибо.              Излишне подозрительный и при этом хитрый взгляд Артёма на Лёшу не остался незамеченным Серёжей. Слишком явным был мелькнувший огонёк ликования в его глазах, словно Гаус именно в эту секунду решил какую-то очень важную и сложную задачу. Но вот какую — представить было трудно.              В домофон раздался звонок.              — Это Серёжа? — в голосе Сапёра сквозила надежда, и это радовало: кажется, помирятся они быстрее, чем думалось.              — Надеюсь, ибо я к другим гостям не готов, — проговорил Шевелев и, ласковым прикосновением к плечу остановив вскочившего было Артёма, пошёл сам отвечать на звонок и открывать дверь.       Взволнованный Горох — картина редкая, но сейчас он был именно таким. Явно пытавшимся скрыть свои эмоции, но Шевелев его слишком давно знал и прекрасно понимал, когда тот нервничал не по-детски.              — Как там Лёха? — Горох специально спросил тихо. — В порядке?              — Ну… в относительном, — Серёжа махнул рукой. — Серьёзно, блять, вы из-за равиоли поссорились?              — Потому что это не пельмени, — Горох закатил глаза.              — Ой, да и хрен с ними, у тебя Сапёр в гастрокритики не претендует, — нахмурился Шевелев. — Его больше обидело, что ты начал претензии высказывать, а не просто объяснять, ещё и наехал, что в высокой кухне он якобы не понимает. Дожили, блять, дожили, я выступаю третейским судьёй и мирю самую стабильную семью нашего офиса!              — Да я знаю причину, по которой Лёша так себя повёл, — губы Гороха тронула робкая улыбка. — Раньше так не было, мы спокойно со всеми претензиями разбирались, но, видимо, раз на раз не приходится. Я не прав в части своих слов и за них извинюсь, тут я с тобой согласен. А вот такие резкие гордые уходы из дома без предупреждения… Я ж знаю, почему он на самом деле так вспылил. Ну ничего. Мы справимся.              — Ты это о чём? — удивился Шевелев.              Хитрый счастливый взгляд и таинственное молчание поначалу заставили недоумевать, пока ставшая широкой и ликующей улыбка не поставила всё в голове на свои места.              Неожиданные обиды и уходы в невиданные края (точнее, в квартиру к ним с Артёмом), неизвестно откуда взявшийся привкус шампуня, отсутствие сил, тошнота Лёхи и слишком довольный вид Гороха говорили только об одном.              Ёбаный рот. Точнее, как бы Шевелев пошутил, в данном случае не рот, а…       — Ну и как давно вы скрываете, что Сапёр беременный? — с каким-то вселенским смирением поинтересовался Серёжа. — Ты не подумай, я рад за вас, я просто в ахуе.              — Я сам не знаю, — улыбнулся Горох. — Я только после его ухода нашёл в ванной положительный тест. А сколько этому тесту… Вот сам думаю, чего он молчал-то? Жук, блин. Муж ещё, называется…              В мыслях Шевелева теперь всё начало становиться на свои места. Ситуация ведь на деле была ещё более прозаичной. И дело не столько в разнице чёртовых пельменей и равиоли — не в этом, так в другом нашёлся бы предмет ссоры. Нюанс был в шальных гормонах Лёши (и невольно здесь вспомнились и прошлые беременности Сапёра, и даже бессмысленные обидки беременного Тёмой Гауса) и вспылившего не по делу принципиального Гороха. Но самой главной проблемой являлось волнение о том, как бы сказать о своём изменившемся положении мужу. Особенно учитывая, что их семья и без того была полна детьми — и пусть их всё, по их словам, устраивало, но всё-таки такие сюрпризы всегда очень неожиданны. Даже если планируемы. Помнится, Горох, беременный Артемием несколько лет назад, тоже немного струхнул говорить — ибо уже седьмой ребёнок… А вот теперь — уже аж восьмой.              Хотя у Шевелева имелись и другие подозрения насчёт беременности — самые что ни на есть иррациональные, сам в них не особо верил, но всё же…              — Знаешь, если бы Лёха не жаловался сегодня на тошноту и на привкус шампуня в моей шарлотке, я бы попросил тебя хорошо подумать и расспросить Пашку о возможной беременности, — заметил Серёжа с усмешкой.              Правда, Павла в их семье явно была самой прошаренной в плане секс-безопасности. Что, в принципе, логично — она старший ребёнок в многодетной семье. Однако это знание не спасло Шевелева от созерцания шока и мигом встрепенувшегося беспокойства на лице Гороха.              — Ты думаешь… Пашенька…              — Да Горох, блять, я шучу! — Шевелев усмехнулся. — Я уверен, что даже если бы Пашка забеременела, первым делом она побежала бы об этом тебе рассказывать. Потому что ты для неё так-то не просто отец, а главный помощник и образец для подражания. Она ж тебя любит и ценит. А ворчит, чтобы вам скучно не было. Кто-то же в вашей семье должен был утащить эту твою способность филигранно подъёбывать.              Напряжение от Гороха явно не ушло, но плечи всё-таки чуть расслабились.              — Ладно, я надеюсь, что будет без сюрпризов, — усмехнулся он. — Но даже если и да — разберёмся. Пошли уже к Лёше, я соскучился. И мне надо извиниться.              Как только Горох зашёл на кухню и их с Сапёром взгляды встретились, сразу стало ясно: им там обоим не до пельменей с равиоли и не до доказательств своей правоты, потому что у обоих слишком сильно чувствовалась вина друг перед другом.              — Ладно, поговорите тут пока, — Серёжа махнул рукой Тёмычу и Артёму, — а мы пока в комнате посидим.              Его Артёмы согласно вышли за ним, правда, ТёмТёмыч ещё ухитрился с собой утащить поднос с шарлоткой, буркнув под нос, что «ничего и не с шампунем она». Ишь как отцовский пирог защищал, это было даже приятно.              Семья переместилась в родительскую комнату, пока супруги Горох-Сапрыкины пытались разобраться со своими проблемами. Тёмыч сразу нарезал остатки шарлотки и раздал родителям.              — Всё, Пашке я рассказал, — сообщил Тёма. — Нашли из-за чего ссориться, блин… И чего дядя Сапёр так загнался…              — Да нашлись причины, — хмыкнул Серёжа и взял кусок пирога. — Но я тут по случайности чуть не заставил Гороха убедиться в том, что Пашка беременна, так что у Гороха сегодня одни переживания.              — Чего?! — Артём чуть было не подавился куском. — В смысле?              — Ага, пять раз беременна, — фыркнул ТёмТёмыч. — Очень смешно. Я скорее поверю, что дядьЛёша беременный.       — Ну, ты прав, — кивнул Серёжа.              Ошарашенное «что?!» от ТёмТёмыча и ликующий взгляд Гауса (догадался же, жук умный) вынудили Шевелева пересказать разговор с Горохом, но отреагировать на повествование Артёмы не успели: Горох заглянул в комнату, наскоро поблагодарил их и сказал, что он забирает себе Сапёра назад, ибо «теперь Лёша захотел настоящих домашних пельменей, не равиоли, не могу ему отказать, тем более, теперь ему вдвойне нужно хорошо питаться». После поздравлений и попыток всучить им половину шампуневой шарлотки (Сапёр очень сильно сопротивлялся, но ТёмТёмыч патологическим упрямством пошёл в обоих родителей, а ещё ему за отцовскую шарлотку стало обидно) Серёжа и Лёша ушли, оставив семейство несколько ошарашенными последними новостями.              — Восьмой… Господи, восьмой… Мне уже интересно, они когда-нибудь остановятся? — Шевелев улыбнулся. — Это здорово, конечно, что они такая семья крепкая…              — …которая чуть не развелась из-за пельменей, — фыркнул Гаус.              — Если быть точнее — из-за равиоли, — пресёк Серёжа.              — Да какая разница? — Артём пожал плечами. — Что пельмени, что равиоли…              — А вот для них разница оказалась принципиальной, Гаус, Сапёр уже о разводе подумал! — сразу возмутился Шевелев. — Так что разница есть!              — Если вы планируете разводиться — я не буду выбирать, с кем остаться, я уйду к тёте Олесе и дяде Максу, я вас предупреждаю уже который раз, — заявил ТёмТёмыч. — Венера меня примет как родного брата. И вообще, я теперь пельменей или равиоли хочу на ночь глядя, так что вместо того, чтобы ссориться, немедленно идите и накормите своего самого любимого наглого пирожочка.              Шевелев немного содрогнулся: если сын уйдёт к Загайским, назад они его вернут только просветлённым астрологией и интересными фактами про ежей, а Серёжа больше ни за что в жизни не хотел слушать о том, что ежи любят резкие запахи, а у него самого Марс в Близнецах, песни на убывающую Луну он выпускает не просто так (как и зачем Олеся это вычисляла — тайна, покрытая мраком) и надо очень срочно выпустить альбом в третьей четверти этой самой Луны. Шевелев до сих пор ужасался преследованию Иванченко-Загайской и выстроенной ею натальной карты.              — Самого любимого пирожочка я, так уж и быть, накормлю, — усмехнулся Серёжа и повернулся к выходу из кухни. — Клёпушка, милая, кис-кис-кис!              — Это не я твой любимый?! А Клёпа?! Какой кошмар, меня не любят и не ценят в этой семье, — шутливо фыркнул ТёмТёмыч.              — Эй, и даже я не твой любимый?! — возмущённо воскликнул Гаус.              — Ты не пирожок вообще, ты круассан нахуй, — шутливо высказал Серёжа, и где-то в гостиной послышался грохот.              Спустя несколько секунд на кухню залетела ошарашенная Клёпа.              — Кажется, кое-кто снова пизданул гардину, — тяжело вздохнул Артём. — Да ёбушки-воробушки. Опять чинить.              — Завтра сделаем, — вздохнул Серёжа и погладил ТёмТёмыча по плечу. — Время позднее, но… В морозилке есть пачка пельменей. Могу их сварить. Будешь?              — Ага! — заулыбался Тёма и обнял Шевелева. — Ты самый лучший батя!              Огромных трудов стоило Серёже не сдаться на милость своему тринадцатилетнему очарованию и не затискать его как маленького на радостях. Так что он просто обнял сына и уткнулся ему в макушку, пряча довольную улыбку.              — Эй, а я? — шутливо возмутился Артём. — Всё понятно, вот так их и рожай, сразу же забудут, не ценят…       — А ты самый лучший папуля, — хихикнул Тёмыч и подскочил теперь уже к Гаусу. — Но готовить ты всё равно не умеешь, поэтому папа Серёжа в этом раунде выигрывает.              — Исключительно ради его драников это признаю, — хмыкнул Артём и одной рукой обнял ТёмТёмыча, а другой — Серёжу. — Тём, иди пока ко сну кровать подготовь. Скоро пельмени будут.              — Окей!              Тёмыч дал ему «пять» и убежал, а Артём тут же прильнул к Серёже сзади и обнял теперь уже со спины. Шевелев на автомате расслабился в любимых тёплых гаусовских руках. А он и не думал, что до этого момента был так напряжён: видимо, фоновое волнение за друзей всё-таки присутствовало, хоть признавать это он и не собирался. Даже внутри себя.              — Ты сказал, что я круассан, — довольно промурчал Гаус прямо в шею Серёже и поцеловал тёплую кожу, отчего мигом побежали приятные мурашки.              — Ага. Такой вредный, блять, — хмыкнул Серёжа и довольно улыбнулся. — Ты это к чему сейчас?              — Я к тому, что ты любишь круассаны, а значит, любишь и меня. И это было признание в любви. Я тебя тоже люблю, Серёжка. Очень сильно люблю…              Гаус уткнулся куда-то в плечо Серёжи, ближе к шее, и ласково потёрся носом. Было определённо приятно, особенно учитывая, что шея у Шевелева так-то достаточно чувствительная, а Артём был слишком близко.              — Синдром поиска глубинного смысла имени Артёма Гауса активирован! — улыбчиво заявил Серёжа и чуть откинул голову назад, ближе к мужу.              — Не пытайся, не получится меня разубедить в том, что это было грациозное признание от тебя, — хихикнул Артём и осторожно забрался рукой под Серёжину футболку, оглаживая живот с дорожкой тёмных волосков.              Гаус, блять… Как не вовремя.       — Не надо, Тём. Тёмыч же не спит.              — А я что? Я просто глажу.              — Мой член сейчас тебя горячо приветствовать начнёт, если ты продолжишь, блять!              Шевелев тяжело выдохнул и прикрыл глаза в попытке расслабиться, но куда там! Казалось, Артёму у низа его живота словно мёдом намазано. Прямо как в один из чёртовых разов, когда они решили весьма странным образом поэкспериментировать со сладостями, а взбитых сливок не нашлось… Спасибо, что Гаус своим чересчур активным языком избавил его от липкости, а то шугаринг живота Шевелев как-то не планировал…              А сейчас он не планировал секс на кухне, пока сын не спит и ждёт еду.              — Гаус! В нашей комнате и когда Тёма уснёт, я сам с тебя не слезу, а сейчас убери свою наглую руку, пока я тебе её не укусил! Ну Артём!              Возбуждение уже накатывало тёплой волной, так что ворчал Серёжа не просто так: ещё не хватало, чтобы сын стал свидетелем сексуальной жизни родителей. Ему в своё время хватило их с Артёмом попыток рассказать Тёме про пестики и тычинки и откуда берутся дети. Откуда ж они знали, что Пашка Горох уже провела с их мальчиком образовательный ликбез, да такой, что там даже Шевелев обомлел?..              — Хорошо, — выдохнул Артём ему в ухо, чем вызвал чуть неприятное чувство щекотки, и поцеловал его в хрящик. — Я ж просто, так… чутка тебя завести хотел.              — Нахуя заводить машину, если не собираешься в конкретный момент на ней ехать? — фыркнул Серёжа, с некоторой тоской чувствуя, как Артём убрал руку с живота и отпустил его из объятий: всё равно ж близости его тела хотелось.              — О, да, ты у меня та ещё машина, — Гаус игриво дёрнул бровями и потрогал Шевелева за бицепс. — Завалишь — мало не покажется.       — Вот именно, мало тебе не покажется, если опять будешь так делать, — почти спокойно ответил Серёжа, выдохнул, пытаясь так убрать с себя морок возбуждения, и открыл морозильную камеру в холодильнике. — Ты пельмени будешь?              — Поддержу своего сына, — Артём погладил по спине. — И себе давай, устроим ночное пиршество.              — Никакого здорового питания, — хмыкнул Серёжа и достал пачку пельменей. — Ну и хрен с ним. Иногда слишком нужно насладиться вкусной едой и расслабиться, а то мы и так из-за Сапёра с Горохом тут в ахуе…              Уже поедая приготовленные пельмени, семья узнала из сообщений Пашки, что её родители, во-первых, помирились, во-вторых, киндеры купили не только Динаре, но и всем остальным детям, на что она обиделась и ей пообещали купить ещё, а в-третьих, у них в квартире развернулась бойня за имянаречение очередного ребёнка и Пашка проигрывала, что ей категорически не нравилось. Про истинную тему спора семейство Горохов-Сапрыкиных, кажется, окончательно забыло, и это успокаивало. Ведь какая разница, пельмени или равиоли, если их готовит любимый человек?..              …однако для Лёши Сапрыкина, как оказалось, это разница существенная, поскольку уже через пару дней в его соцсетях появилось весьма прозаичное ехидное видео.              «Часто вам приходилось слышать фразу «Это разные вещи» в ответ на какой-либо ваш тезис? А знаете, что такое действительно разные вещи? Дрель и мочалка — это разные вещи. Сахар и рубероид — это разные вещи. Гусь и самокат — это разные вещи. Тряпка и молодость — это разные вещи. Дерево и тромбонист — это разные вещи. Магма и грабельки — это разные вещи. Пластырь и пастор — это разные вещи. Нос и кислородно-конверторный цех — это разные вещи. Олово и Любовь Успенская, ногти и море, тапки и Рембрандт, шланг и вечность — это разные вещи. А пельмени и равиоли — это одно и то же, блять!».       

      @artgaus нравится эта публикация.