История 39. О влюблённости

      Подростки — существа порой абсолютно невыносимые и непонятные. Гормональные бури совершенно непредсказуемы, и ты не знаешь, в какой рандомный момент времени твой чудесный и добрый ребёнок, твоя любимая сладкая булочка и сама нежность превратится в колючего ежа, ещё и с автоматом наперевес, и готова будет отстреливаться от любых попыток заботы о себе.              — Ой, отвалите от меня, а? Какие же вы невыносимые, блять! — взвыл ТёмТёмыч, откинул ложку и выскочил из кухни в свою комнату — а Серёжа просто спросил его, как дела в школе!              — Ага, попизди мне тут ещё! — не выдержал Шевелев и тут услышал грохот межкомнатной двери. — И квартиру мне не ломай, нам за неё платить, между прочим!              — Иди к чёрту! — послышалось из-за двери.              — Ты у меня сам сейчас туда пойдёшь!              — Серёж, не подначивай его, бесполезно, — махнул рукой Артём. — Перепсихует, успокоится и уже сможем более-менее нормально поговорить. Ты себя в свои пятнадцать вспомни, небось тоже херню вытворял.              — Я — не ты, я не съёбывался в сплав на байдарках с незнакомцами, — фыркнул Шевелев.              — Это было в семнадцать, а не в пятнадцать.              — Ебать, спасибо нахуй, что ты там ещё не залетел, — выдал Серёжа и ушёл на кухню. — Никакого уважения к родителям, ещё и голодать мне, блять, собрался, ух, я ему устрою кузькину мать!..              Через два часа уже относительно успокоившийся Тёмыч отобедал, рассказал про полученный трояк по биологии («я всё исправлю, просто тема генетики мне тяжело даётся»), но всё равно вид у него был какой-то слишком грустный. На попытки Артёма поинтересоваться, не случилось ли ещё чего, Тёмыч фыркнул и попросил не лезть со своей заботой насильно, и вообще, всё у него в порядке и отвалите от него все.              Однако в последнюю неделю ситуация с сыном начала всерьёз тревожить обоих родителей. На протяжении нескольких дней подряд Тёмыч ходил как в воду опущенный, постоянно озирался и шипел на родителей. Разговоры с Пашкой помощи не дали: та ничего не знала о проблемах Тёмы или же не хотела сообщать. Первое время Серёжа сильно злился на поведение Тёмы, но когда парень отказался от своей любимой карбонары и ушёл в комнату, он начал всерьёз переживать.              — Нам надо поговорить с классным руководителем. Я уверен, Тёму буллят.              — Нашего сына? Скорее, он буллит всю школу, — ответил Гаус. — Если бы его травили — он бы нам сказал, хотя бы намёком. Вот как были проблемы в четвёртом классе — он сразу сообщил, вспомни. Или когда в секции по теннису его старшие ребята буллили.              — А может, с Тёмычем случилось что-то, в чём он боится признаться?.. — предположил Серёжа, и тут в его глазах промелькнула паника. — Он беременный и боится нам рассказать! Господи, Тёма! — Шевелев пулей выбежал из кухни к сыну, и Гаусу не удалось его остановить.              Впрочем, ТёмТёмыч настолько ошалел от шевелевского испуганного «ты только не волнуйся, тебе нельзя, но мы и на аборт деньги дадим, если ты захочешь», что даже не стал шипеть и возмущаться, а просто спокойно сказал, что о беременности — ни его, ни от него — и речи быть не может.              — Слушай, может, он просто невзаимно влюбился? В того же Ваню, за которым он везде таскается, — предположил Артём за очередным ужином. — Вот и переживает.              — А нам почему не сказал? — нахмурился Серёжа.              — Ты о своих влюблённостях много родителям рассказывал? — припечатал Гаус, и после отрицания Шевелева добавил: — Ну вот. Не думаю, что Тёма готов с нами сейчас об этом говорить. Неудивительно, что Пашка тогда не делится: либо и сама не знает, либо, что более вероятно, хранит тайну как верная подруга.              — И что нам делать? — Шевелев бесцельно наматывал пасту на вилку. Несчастная карбонара даже в рот не лезла, аппетит весь сломался от волнения за сына.              — Не лезть, — вынес вердикт Артём. — Других вариантов не вижу. Захочет — расскажет. Он уже знает, что мы готовы выслушать.              В один из вечеров Тёма вернулся с очередной тренировки по теннису никакущий, отказался от сырного супа (что вообще-то было нонсенсом) и спрятался в комнате. Серёжи дома не было, и разбираться с колючкой ТёмТёмычем предстояло одному Гаусу.              Спустя минут двадцать Артём постучал и, услышав разрешение зайти, принёс ему чай с бутербродами. Тёмыч лежал на кровати отвёрнутым к стене, и он даже не пошевелился, когда отец со звоном (случайным) поставил поднос на стол. Казалось, что Тёма спит, но даже если бы он до этого не ответил на стук Артёма, всё и так стало бы ясно по напряжённым плечам сына. Артём терялся от непонимания. Как помочь, если не знаешь, что случилось, ещё и когда о помощи не просили? Недолго думая, Артём присел на кровать и начал гладить сына по голове — прямо как в детстве, когда ТёмТёмыч грустил и просил его «пожалеть». Чаще всего первым эту печаль замечал именно Серёжа, но и Артём старался утешить ребёнка, успокоить и заземлить — хотя бы прикосновениями.              Каково же было удивление, когда Тёмыч не то что не оттолкнул заботящегося Гауса, но и явно чуть более успокоенно выдохнул, словно в нём разорвалась тугая тетива. Артём не стал ничего спрашивать, просто молча гладил и выражал таким образом свою тихую поддержку, пока тишина комнаты не прервалась чуть сдавленным голосом:              — Как ты понял, что любишь папу?              Рука в волосах замерла.              Разговор пошёл вообще не по тому сценарию, который он мог предположить, и слова сына разом заставили что-то в сердце нежно всколыхнуться. К тому же… кажется, Гаус был прав и горечь Тёмы — в обычной стандартной романтической любви. А взаимной или нет — вопрос.              Слишком долго молчать было бы невежливым, и Артём выдохнул, собираясь с мыслями. Лёгкая улыбка сама налезла на лицо.              — Знаешь, это… Само собой произошло. Неожиданно. Просто я общался с ним, играл, работал, учился импровизации, отрабатывали навыки… И вдруг в какой-то момент поймал себя на мысли, что мне достаточно просто его улыбки, даже не в свою сторону, чтобы быть счастливым. А ещё потому, что постоянно залипал на него, ведь он очень красивый. У него пальцы такие музыкальные, и даже мозоли от струн их не портили, руки сильные, крепкие даже тогда… Да я долго могу описывать, что мне в нём нравилось и нравится. А Серёжа себя, блин, красивым не считал. Я этого вообще не понимал. Мне хотелось доказать, что он красивый, умный, хороший… Самый лучший. Хотелось бы верить, что в итоге доказал. Тем более, раз он со мной рядом и у нас ты есть — главное наше сокровище.              — Ой, смущать меня не надо, — фыркнул ТёмТёмыч и повернулся к отцу. — А кто из вас решился признаться первым?              Артём задумчиво хмыкнул. Воспоминания пронеслись в голове сами собой, вызывая щемящую нежность на душе. Столько за то время пройдено, столько пережито, и прежний Артём наверняка бы боялся поверить, что он будет так счастлив, и что Серёжа станет его мужем…              — Я тебе расскажу, а ты сам рассуди, кто из нас всё же был первым…              

***

      Собственная ориентация никогда не была для Артёма сюрпризом. Всю правду о себе он понял много лет назад, во время совместной игры в бутылочку, где целовались все в независимости от пола. Возвращаясь рано утром от этой странной тусовки, он шёл по рассветному Минску и постепенно принимал, что поцелуи щетинистых парней нравились ему гораздо больше, нежели чем нежные женские губы. При всей искренней дружеской симпатии к девушкам, это всё-таки было совсем не то. Уже позже Гаус убедился в своей ориентации окончательно, так что пробудившиеся чувства к Серёже Шевелеву его практически не испугали. Тем более, что в него невозможно было не влюбиться: он красивый (и зря Шевелев наезжал на свой нос, очень даже милый), взгляд у него мистически-манящий, руки крепкие и ловкие… Доброта и романтичность, скрываемые за семью замками, то и дело прорывались и скрашивали и без того прекрасную картину имени Серёжи. Но самое главное — это искромётный юмор и потрясающая способность вывернуть в шутку любую ситуацию и очаровать всех вокруг. Собственно говоря, Артём и очаровался по полной программе и не знал, что с этим делать.              Гейские шутки и намёки Серёжи на концерте, да и по жизни было слишком страшно принять на свой счёт и поверить, что он этой прекрасной гомельской фее может вообще нравиться. Нет, Артём знал, что он тоже красив и вполне нравился и себе, и другим людям. Просто Шевелев всегда был на какой-то своей волне, и не факт, что эти самые волны совпадали с одним таким марьиногорковским Гаусом. По этой же причине Артём никоим образом не демонстрировал своей симпатии и старался быть, как и прежде, хорошим другом и коллегой.              В какой-то момент Шевелева как раззадорило. Он постоянно так и норовил подначить Гауса, обстебать — не всегда беззлобно, «дёргал за косички», и Артём искренне не понимал причины и спихнул всё это на очередные странности Серёжи. Так и продолжал он тихо себе смотреть на Шевелева и наслаждаться его вниманием — было бы ложью сказать, что такое отношение ему совсем не нравилось — пока наблюдавший за ними Паша Дедищев вдруг не сказал:              — Ребят, а давно у вас такие брачные игры? Сошлись бы уже и не парили мозг ни себе, ни людям.              Гаус чуть было не подавился кефиром, который в это время отпивал, а Шевелев, придирчиво поправлявший свой пиджак перед зеркалом, неожиданно замер.              — Ты это о чём? — удивился Артём.              Дедищев усмехнулся.              — За пять минут Серёжа успел отвесить твоему уму пару комплиментов, оценить твой внешний вид, приревновать и облапать — и ты искренне делаешь вид, что не понимаешь?              На самом деле за эти пять минут Шевелев заявил, что эту рубашку на Артёме следует порвать нахуй, что Артём заколебал душнить и нет смысла выделываться перед девушками-гримёрами, они «не ответят на неумелые подкаты», а ещё и растрепал его любимый «ананас» на голове, из-за чего Люда его чуть было не побила. У них съёмки через пятнадцать минут, а они тут «устроили детские склоки», хотя вообще-то это вина Серёжи.              Не желая говорить об этом и тревожить своё и без того грустившее сердце, Артём отшутился в духе «это он пытается меня дизморалить, чтобы я не выиграл» и попытался перевести разговор в другое русло, но Паша — человек из курского края, его таким не проведёшь.              — Ты на Шевелева смотришь взглядом побитой собаки, пока никто не видит, а он смотрит на тебя аналогично. Трогаешь его постоянно — а он спокоен к этому, хотя вообще-то терпеть не может вмешательство в личное пространство, я заметил давно. Он пытается вызвать тебя на эмоции — а ты относишься снисходительно, принимаешь это. Его это бесит, он думает, что тебе похер и заводится ещё больше, лишь бы ты обратил на него внимание, и ликует, когда это внимание всё же получает. Он прямо расслабляется и наслаждается твоими эмоциями, какими бы они ни были. Ты в упор этого не замечаешь?              Шевелев у зеркала не двигался, еле дышал, но эмоции Артёма были сосредоточены не на нём, а на собственной попытке замаскировать эмоции. Плескалась внутри желанная надежда, но Гаус сразу же гасил её в себе жестокой реальностью, в которой он для Серёжи был лишь другом.              — Паш, мы так всё время общаемся, у нас стиль такой, у Серёжки характер шебутной, и… — начал было Артём, игнорируя выпад про взгляды, но Дедищев его перебил:              — Ты не тупой же, Артём. Всё-то ты понимаешь, боишься просто. А чего бояться? Любовь — она же штука хорошая, даже если она у тебя идёт в такого ебалая, как Шевелев.              — Он не ебалай, — неожиданно твёрдо произнёс Гаус, мигом ожесточившись. Рука на автомате сжалась в кулак — хотя Артём терпеть не мог драться, скорее так сработала защитная реакция.              В коллективе они могли оскорблять друг друга как угодно и в любых формах — ибо знали, что никогда эти слова не говорились всерьёз. Но никто другой не смел осуждающе говорить их в адрес товарищей.              Почему-то лицо Дедищева после этого выпада Артёма выражало ликование.              — Ты обозлился, что я Серёжу обидно назвал, но ни слова не заявил против любви к нему. А значит, ты её уже внутри себя принял, — Паша похлопал его по плечу и встал. — Подумай над этим.              Ведущего позвали на площадку и Паша ушёл, оставляя Гауса в задумчивости и некоторой тревоге — он терпеть не мог, когда кто-то при всём шальном обществе пытался залезть в его душу. Но благо, неподалёку оказался лишь Заяц, доедавший небольшую баночку мёда. Он взглянул с каким-то смирением на Артёма, облизал ложку и заявил:              — А вообще-то Пашка прав.              Само собой, Дедищев был прав. И Макс был прав, к тому моменту на правах лучшего друга уже прекрасно знавший о чувствах к одному гомельскому пареньку с магнетическим взглядом. В принятии они так точно правы. А вот насчёт взаимности…              Вдруг Артёма пронзило от шока осознания. Ведь Серёжа в момент начала разговора находился рядом с ними, а значит…              Шевелев всё слышал.              Он же как раз стоял аккурат в полутора метрах от него, возле зеркала, осматривал себя и… слышал.              Ведь его замерший вид Артём боковым зрением заметил ещё во время разговора, но из-за страха, что чувства Гауса оказались замеченными, дальше сосредоточился на разговоре с Пашей и попытках объяснить всё рационально. В итоге только сейчас до Артёма дошло, что всё это время Шевелев по каким-то странным причинам молчал.              Он осмотрелся — и не обнаружил Шевелева нигде в этой большой гримёрке. Народ всюду сновал, готовился к съёмкам, вдалеке с кем-то общался Горох, но вот его Серёжи нигде не было видно. Исчез словно за мгновение.              — Съебался твой благоверный, когда Пашку позвали на площадку. Лицо у него было бледным, Пьеро, блять, — вздохнул Макс, и в голосе его необычно проскользнула серьёзность. — Я за вас, долбоёбов, переживаю.              Их позвали на площадку, и Артём собрался с силами и с мыслями как мог и успокаивал бешено бьющееся сердце. Шевелев нашёлся через минуту — бледный, чуть растрёпанный и какой-то морально не собранный. Неизвестно на что надеясь, Гаус подошёл к нему, легонько взял за руку и чуть сжал её в жесте поддержки — как иногда бывало перед концертом — и прошептал:              — Ты в порядке?              Артём почувствовал, как Серёжа дёрнул рукой, собираясь её вырвать… но не стал. Выдохнул быстрое «в полном» и так и оставил свою руку в его, пока их не позвали на съёмочную площадку.              Вопреки всему, после этого разговора их с Серёжей общение практически не поменялось. Ни словом они не обговорили умозаключения Дедищева, и Гауса это, на самом деле, успокаивало: он не был уверен, что готов всё это обсуждать и признаваться. Более тесный контакт начался спустя пару-тройку месяцев, когда оказалось, что они оба начали играть в одну и ту же игру. Позже совместных игр — в том числе и в режиме реального времени — стало больше, общение увеличилось в геометрической прогрессии, и в какой-то момент Артём со страхом потери в сердце заметил, что он в разы меньше теперь контактировал с Максом, хотя всей душой его ценил. Робкие попытки Гауса вместить Зайца в свой график были пресечены его: «Ты заебал, я только выдохнул, что вы с Шевелевым к чему-то начали приходить, я в ваши отношения вмешиваться не буду». Тогда-то Гауса и припечатало.       К тому времени они с Серёжей в самом деле очень сильно сблизились. Взаимодействие на работе превращалось в созвоны и игры дома, свободное время всё чаще проводили вместе: то в боулинге, то в бильярдной, то на дрифте, а в какой-то момент Гаус затащил его в игровой клуб. Параллельно с этим нередко они оказывались вместе в барах, где прижимистый Артём порой оплачивал счёт за них двоих, а на просьбу показать чек отмахивался простым «да я его уже выкинул».       И всё бы ничего, пока в какой-то момент Артём не осознал: он не просто так приглашал Серёжу куда бы то ни было, он за ним ухаживал. По-своему, с шутками и редкими походами по ресторанам, с играми и состязаниями, с азартными гонками на картинге — он всё равно ухаживал. Артёму было интересно видеть счастливые карие глаза, паутинку лёгких мимических морщинок у них, эту широкую красивую улыбку, руки — столь крепкие, красивые, аккуратные…       Твою ж мать. Гаус вляпался по полной программе.       Это осознание всё расставило по местам. Дедищев был прав, Макс был прав, все были правы, и только сам Шевелев словно бы и не догадывался об истинной природе внимания Артёма. С другой стороны… Если Серёжа ушёл в момент, когда Паша расколол симпатию Гауса и вскрыл этот секрет, то, получается, он всё прекрасно знал. Почему же тогда молчал?.. Опасался разрушить крепкую дружбу? Хотел убедиться в симпатии более точно? Или… Резаной рваной терзала душу мысль, что несколько нарциссичный Серёжа просто пользовался таким вниманием и наслаждался этим. Думать плохо о Шевелеве не хотелось, к тому же, Артём знал его достаточно давно и понимал, что Серёжа при этом был ещё и внимательным и… ранимым. А также он на удивление аккуратный, и если даже мог обидеть крепким словцом и неприятной шуткой, то это происходило не специально. Более того — позже он нередко чувствовал себя неловко и пытался исправить ситуацию через унижение своей личности, что не нравилось уже всем остальным, ибо иногда Шевелев с шутками в свою сторону слишком жестил.       Какое-то время после этого осознания Артём притормозил с постоянным втягиванием Серёжу в своё времяпровождение, решив поразмыслить и понять, что ему теперь с этим делать. Однако это не понравилось самому Шевелеву, который поначалу спокойно реагировал на слова Гауса «потом порубимся», потом притащил таблетки от мигрени и ворчал, что «он тут в няньки не нанимался», а когда понял, что дело не в голове — какое-то время нарочито игнорировал его сам. Но потом просто взял и утащил на картинг, где буквально вынудил пойти на гонки на скорость. Артём в итоге победил, но прекрасно знал: вырывавшийся на последних этапах азартный Шевелев зачем-то дал себе проиграть. Окончательно запутавшийся в собственных мыслях Гаус решил отпустить ситуацию и дать ей развиваться самостоятельно. Яснее от этого не стало, однако общее время с Серёжей увеличилось раза в два, они чаще стали выбираться вместе, и Артём был более чем доволен. Но однажды всё перевернулось вверх дном.       В какой-то момент таких времяпровождений они оказались вдвоём в квартире Гауса. Артём, думавший, где же расположить на ночлег Серёжу, совершенно не ожидал слишком близко подошедшего Шевелева и горячие и терпкие от пива губы друга на своих. Поцелуй был настолько неожиданным — и желанным — что Гаус оторопел и какое-то время вообще не двигался, даже не дышал, замер и пытался осознать происходящее: его целовал любимый им человек. Целовал губами удивительно мягкими, полными, аккуратными, лаская с удивительной нежностью и заботой. Тёплая рука осторожно гладила узкую гаусовскую талию через ткань футболки, и этот яркий контраст пронзал тело словно током.       Но вдруг в какой-то момент терпкость с губ исчезла, рука отпустила талию, и Серёжа сделал шаг назад. Артём открыл глаза, не понимая, что происходит… и обомлел от вида Шевелева. Его лицо казалось слишком уж бледным, тело всё словно напряглось, а в любимых карих глазах плескался пронзающий тревожный страх. Губы, которые буквально несколько секунд назад с такой осторожностью целовали его, были поджаты. Серёжа явно пытался держать себя в руках.              — Не… не бери в голову, — неожиданно тихо прозвучало от Шевелева, так болезненно и так непривычно, что Гауса словно обдало льдом изнутри. Льдом тревоги и неправильности.              Серёжа никогда не был неправильным для него. Так не должно быть.              — Ты просто эклеры свои ебаные жрал, крем остался, я решил, что добру пропадать, и вообще, — сбивчиво, торопливо, с болезненной усмешкой начал говорить Серёжа, и Артём в секунду понял: тот прямо сейчас пытался исправить ситуацию с помощью шутливого наезда, и наверняка попытается обратить всё в один большой прикол, если Гаус в эту же секунду ничего не сделает. А Гаус далеко не дурак — и Гаус сделал.              В одно мгновение он преодолел расстояние между ними и впился своими эклерными губами в терпкие пивные Серёжины. В отличие от осторожного и на удивление медлительного Шевелева, Артём не стал размениваться и тут же собственнически обхватил Серёжу одной рукой за талию, а другой — притянул к себе за затылок, впуская пальцы в чуть отросшую мягкую тёмную шевелюру.              Пара секунд — и Шевелев с непривычным и неожиданным стоном сдался на милость Артёму и сам притянул его к себе ближе за ворот футболки — хотя казалось, куда там ещё плотнее. Чувствовать крепкие руки Серёжи у своей шеи — нравилось, наслаждаться их теплом на своей коже — нравилось, ощущать вес крепкого тела аккурат над своим — нравилось. Восторгаться осторожными пальцами, методично растягивающими его — нравилось не меньше, но самый первый момент ощущения Шевелева в себе заставил сердце словно раствориться на части и собраться заново в трепете и парадоксальной нежности. Серёжа был на удивление так аккуратен и тактичен, что Артёма разматывало на части от этой ласки, он громко стонал, не заботясь о соседях. Пошли они нахуй, у Артёма прямо в это мгновение сбывалась мечта: он чувствовал себя любимым — и любил его любимый им самим человек… …естественно, о таких подробностях их с Серёжей жизни Артём ТёмТёмычу рассказывать не стал, ограничившись лишь словами о поцелуе. К тому же, в дальнейшем их с Серёжей история стала одновременно проще и сложнее.              Дорвавшись наконец до тел друг друга, парни, не сговариваясь, возвели секс и ласки в вариант нормы, при этом опять не обсуждая друг с другом фактически ничего. В квартире Артёма непостижимым образом очутились презервативы, лубрикант и ещё одна зубная щётка, в квартире Серёжи — дополнительный контейнер для гаусовских линз, тоже пачка средств защиты и пару пачек кошачьих паучей, потому что однажды Артём приехал к нему домой аккурат из ветеринарной клиники и с разрешения Серёжи позволил своей «кошкодочери» прогуляться по квартире. Шкода ему даже ласково помурчала, чем Шевелев остался более чем доволен.       Так могло бы продолжаться достаточно долго, пока на общей вечеринке друзей Артём, будучи в некотором подпитии, не поделился (в очередной раз) своими мыслями с двумя самыми близкими для него подругами. Просто потому что знал: те Серёже ни за что и никогда не разболтали бы.       — Артём, ты раз девятый спрашиваешь, что тебе делать в ситуации с Серёжей, — вздохнула Алина Сентюрина. — А я тебе в девятый раз говорю — признайся уже. Что с тебя убудет?              — Это станет слишком серьёзно, — выдал Артём, нервно облизывая губы. — Я не хочу рушить дружбу.              То, что он давным-давно её разрушил сексом и постоянными ночёвками друг у друга, Гаус тактично умолчал.              — Ага. То есть, страдать от любви тебе нравится больше? — вставила словечко Лера. — Ты от нас что хочешь услышать? Поддержку? Ну что ж, я тебе сочувствую, что ты влюбился в своего же коллегу и боишься ему признаться. Но судя по тому, как он на тебя вечно смотрит и цепляется за тебя при каждом удобном случае, у вас эта взаимная придурь.              — Вот именно, — подтвердила Алина. — Артём, он же сам постоянно в твою сторону косится, бесится, когда ты общаешься с кем-то ближе, чем с ним. Господи, да он даже на Макса крысится.       — И это заметно всем, — кивнула Лера и отпила пиво. — Знаешь, я не удивлюсь, если в какой-то момент он не выдержит и сам тебя засосёт, а ты так и будешь стоять как идиот и не понимать, что происходит.       Всё внутри похолодело в секунду. Подсознание тут же окунуло его в события полугодовой давности, в его квартиру, сумрак и тёплые губы Серёжи — такие желанные, долгожданные и неожиданные одновременно. Воспоминания того самого дня и этот расстроенно-отчаянный вид Шевелева пронзили своей истиной.       Какой же Гаус долбоёб.       Считать себя умным и парадоксально тупить в личных и романтичных вещах — это жизненное кредо Артёма Гауса. Всё это время он искренне считал, что они с Серёжей здорово проводили время и тот поцелуй просто был зачином на секс.       И ведь реально Гаус так ни черта и не понял.       Твою чёртову мать.       — Мне надо отъехать, — прохрипел Артём и быстрым шагом направился на выход, даже не попрощавшись. Алина и Лера поймут — Гаус был уверен.       Шевелев встретил его в полусонном состоянии, в футболке и пижамных штанах и несколько растерянным.       — Тём? — он, кажется, на какое-то мгновение посчитал, что всё это ему снилось.       — Нам надо поговорить, — выпалил Артём. — И… извини, что так поздно. Я думал, ты ещё играешь.       Время было уже глубоко за полночь, но Серёжа обычно и ложился спать не раньше часа, тоже сова, как и сам Гаус, так что было странно видеть Шевелева сонным.       — Спать захотел, — пробубнил Серёжа и спокойно запустил Артёма в квартиру. — Так что случилось?       Вот и как сказать важные слова напрямую? Что он долбоёб и только сейчас понял, что их влюблённость взаимна? Чёртов трус Гаус не боялся трахаться с гомельской секс-машиной, но опасался признаться ему же в чувствах?.       — Ты что, пьяный? — Шевелев учуял запах. — Я тебя не пущу на улицу. Разувайся давай.       Артём и не хотел уходить. И просто выпалил важные слова — без облачения их в аккуратную форму, высказал так, как чувствовал. Да здравствует импровизация и изысканная прямота.       — Я тебя люблю, Серёж.       Закрывавший было дверь Шевелев замер. Он застыл как изваяние, словно даже дыхание его на какие-то мгновение исчезло, и он сам стал скульптурой — а его красивое тело действительно скульптурой и казалось. Артём даже пару раз отпустил ему такой комплимент, за что получил шутливого леща и неплохой такой минет. Благодарил Шевелев за добрые слова весьма странными способами.       Но сейчас ни от шутливого, ни от пошлого Серёжи не осталось и следа. В его напряжённых застывших плечах ощущалась тревога, и теперь что-то в сердце самого Артёма замерло. Шевелеву настолько не пришлись по душе его слова? А как же поцелуй, а как же…       Серёжа повернулся и выглядел таким несчастным воробушком — растрёпанным, взволнованным, напуганным, что страх панически сжал горло.       Нет-нет-нет, у него не должно быть такого несчастного вида.       — Пойдём спать, Тём, — хрипло выдохнул Серёжа и попытался взять его за руку, но Артём резко перехватил его ладонь и сам взял за запястье.       — Это не шутка. Не розыгрыш. Не…       — Ты себе надумал хуй пойми что, — вдруг резко выпалил Шевелев, глядя куда угодно, только не на лицо Артёма. — То, что мы ебёмся, ничего не значит.       Внутри всё рухнуло. Кожа словно заледенела, при этом сердце обдавало болезненным пламенем, а руки не тряслись только немыслимым чудом. На физическом уровне Артём чувствовал, что коленки у него явно подкашивались, и держался он, видимо, благодаря алкогольному топливу и безбашенности. Хотя единственное, чего сейчас хотелось — это исчезнуть от этих карих глаз и никогда в жизни не говорить этих слов Шевелеву. Да и вообще никому.       Он ошибся. Ошибся, ошибся, ошибся…       Но неужели это отчаяние в сердце и тот самый поцелуй, та забота и внимание в сексе ничего для него не значили?.. Этот побитый взгляд и испуг, такой странный в его присутствии?..       Нет уж. Артём Гаус не из тех, кто сдавался. А здесь явно было что-то не так.       В один шаг он преодолел расстояние между ними и поднял голову к Серёже, смотря прямо на него, в этот омут, что утащил его сердце к себе и не желал отдавать.       — Шевелев, а теперь посмотри мне в глаза и скажи то же самое.       В ответ Серёжа поджал губы и упрямо смотрел Гаусу то на лоб, то куда-то ближе к губам. Но не в глаза.       — Серёж.       — Пошёл на хуй, Гаус, — и взгляд не поднял.       Если бы Артём Шевелева не знал, то решил бы, что тот просто нервничал. Но слишком точно Гаус видел: сейчас Серёжа не просто волновался — он очень сильно пытался не выдать своих эмоций и заглушить панику в напряжённом теле.       Артём сглотнул, думая — была не была, зря он, что ли, пришёл — и с нежностью взял руки Серёжи в свои. Если бы Шевелеву было плевать, если бы он ненавидел Гауса за эти слова, если бы не было хотя бы толики чувств — Серёжа бы скинул его руки со своих и посоветовал бы проспаться.       Но Серёжа ничего не сделал. Не сдвинулся. И позволял Артёму гладить его руки.       Спустя несколько секунд он поднял взгляд, впиваясь им прямо в глаза Артёма — и в этот раз Гаус увидел в нём слишком много. В нём плескались и боль, и нежность, и страх, и отчаяние — всё разом, и такое количество эмоций для одного простого Артёмовского признания… разрывало. Разрывало, душило, сковывало — и за такого растрёпанного и взволнованного Серёжу было страшно. Он умел скрывать свои эмоции, мог становиться каменным и скрытным, но истинные чувства всё равно всегда стремились наружу хотя бы во взгляде. И он рвал сердце Артёма на части.       Сейчас или никогда.       — Я тебя люблю, Серёж. Давно, на самом деле. Всего тебя. Со всеми этими заёбами твоими, с гитарой, с чернушными шутками, с азартом. Любого люблю. И когда ты меня поцеловал — я думал, меня расхерачит от эмоций прямо на том месте. Я боялся надеяться на что-то большее, боялся верить, что ты можешь полюбить меня. Хотя подсознательно, наверное, знал. Да и хрен с ним — я боялся быть скованным отношениями и очень боялся влюбиться сам. Потому что считал, что это только ограничивает. А когда влюбился в тебя — понял, что любовь на самом деле оказалась полнейшей свободой быть рядом с любимым человеком. С тобой, блять. Я боялся быть скованным — и понял, что с тобой я этого, блять, хочу. Я тебя люблю и хочу быть рядом, хочу с тобой играть, страдать хуйнёй, посылать Стаса мысленно нахуй, ржать с Макса. Всего, блять, хочу. И если ты хоть что-то похожее ко мне чувствуешь — то поцелуй меня прямо сейчас. Если же нет — просто скажи, я пойму. Переживу. Коллектив наш нисколько не пострадает, я не буду никого подставлять. Всё останется так, как раньше. Только извини, на дружеский секс я больше не смогу пойти — я постоянно буду на что-то надеяться, а издеваться над собой я не хочу. Собственно… я всё сказал, дальнейшее решение за тобой.       Шевелев молчал. Долго молчал. Его челюсть нервно двигалась, словно он пытался совладать с собой и собственным желанием высказаться, губы время от времени нервно облизывались — что так-то больше свойственно Артёму. Собственно, Гаус бы так и сделал, если бы в этот самый момент не пытался собрать все свои силы, чтобы не показать сковывающий изнутри страх. Слова Серёжи «ты себе надумал», «ничего не значит» бились раскатами в голове, пронзали, словно надоедливая мигрень, от них тошнило, от них хотелось сбежать и спрятаться в пещеры где-нибудь в Таиланде. Или любой другой стране — Гаусу плевать, лишь бы не рядом с человеком, чьи слова тогда и молчание сейчас разрывали последние остатки веры в лучшее.       Артём не железный. И что-то внутри него уже сдавалось. Даже если Шевелев всё же чувствовал к нему подобие любви — это не было гарантом согласия на связь и на отношения. А секс… Это просто секс. И плевать, что Гаус никогда не занимался им с кем попало и этот процесс всегда значил для него слишком много.       С тяжёлой горечью в сердце Артём повернулся к двери и собрался было уйти и исчезнуть из стен ставшей уже почти родной квартиры, как почувствовал тёплые пальцы на своём запястье. Робкий взгляд за плечо на скованного Шевелева — и тот тут же развернул Гауса к себе. Вторая рука тоже теперь удерживала его запястье — несильно, но осязаемо. Серёжа тяжело выдохнул, вдруг прижался своим лбом к его и прошептал:       — Ты не знаешь, на что подписываешься, придурок.       Испуганный, еле слышный голос Серёжи растопил горечь, руки неожиданно дрогнули от шока. Шевелев… не против его признания? Можно ли хотя бы немного… надеяться?.. Измученное страхом сердце Артёма так мечтало хотя бы немного поверить в лучшее, хотя бы на толику. И хваталось за эту надежду всей душой.       — Я знаю тебя уже второй десяток лет. Я понимаю, на что иду, — выпалил Артём, чувствуя горячность лба Серёжи. Он там не заболел, случаем?       — Ты додик, — выпалил Шевелев ему прямо в губы. — Ты сам на эту хуйню пошёл. Я тебя не заставлял.       В следующую секунду мириады звёзд засверкали перед глазами, а всё тело пронзило мурашками и таким долгожданным теплом. Серёжа целовал его — и снова медленно, осторожно, словно Артём был хрустальной вазой. И это было так приятно, что Гаус не выдержал и сам притянул Шевелева к себе ближе, с наслаждением ощущая его в своих полуобъятиях. Тому это явно понравилось, потому что в скором времени Артём был прижат к двери, зацелован и немного даже укушен — всего-то пару раз в шею, для Гауса это было даже уже привычно.       Отпускать Артёма из квартиры Серёжа в эту ночь не стал — уложил к себе на кровать, стащил джинсы, видавшие ещё, наверное, революцию, как пошутил Шевелев, укрыл одеялом и улёгся спать рядом. Разморённый алкоголем и успокоенный его неожиданным ласковым мурчанием (словно маленького укладывал, честное слово) Артём постепенно начал засыпать. И всё бы ничего, если бы в какой-то момент он не почувствовал в своих густых волосах осторожные робкие пальцы и не услышал тихий шёпот: «Если бы только твои слова были правдой…».       Засыпая, Артём знал: теперь он специально будет делать всё, чтобы этот гомельский упрямец понял, что слова о любви были истиной. Больше сдаваться он не собирался. Что бы Шевелев там себе ни надумал.       На следующее утро Серёжа встретил его тостами с сыром на завтрак и отсутствием какой-либо эмоциональной реакции на себя. Скорее Шевелев выглядел каким-то убитым и уставшим. Судя по кругам под глазами, он либо спал шедеврально мало, либо не ложился вообще. Артём же ничтоже сумняшеся подошёл к Серёже, легонько притянул почти не сопротивлявшегося парня к себе и поцеловал.       — Спасибо, что не с языком. От тебя несёт как от самогонного аппарата, — фыркнул Шевелев — впрочем, руку от бедра Гауса при этом не убрал.       — Не неси херню, я почистил зубы. Спасибо, зубная щётка моя всё ещё на месте в твоей ванной.       — Она выглядит так, словно ей чистили пять тысяч унитазов, давно бы выкинул, да просто лень было, — выдал Шевелев.       — Куплю новую.       — Ага, купит он. Зная себя, под забором найдёшь какую-то, и принесёшь, — он закатил глаза. — Сам куплю, а то хуй знает, сколько времени ты ещё этим кошмаром будешь пользоваться.       Артём возликовал.       — То есть, ты… не против начать отношения?       Серёжа тяжело вздохнул, но от него не чувствовалось недовольства — скорее, просто внутренние переживания.       — Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке, да? Ты вообще понимаешь, что предлагаешь связь припизднутому на всю голову?       — Зато мой припизднутый.       Шевелев посмотрел на него смиренным взглядом.       — Ты долбоёб.       — Не удивил.       — Я тоже тебя люблю, — прозвучало от Шевелева шёпотом, и эти слова заставили сердце дрогнуть.       Услышать такое от Шевелева казалось чем-то за гранью фантастики. Нельзя было сказать, что он какой-то равнодушный — вовсе нет, наоборот, иногда Серёжа ощущал даже слишком много, но вот признать трогательные, приятные, трепетные чувства для него было перебором. И если Артём просто прятал любовь и благодарность где-то глубоко в себя, то Серёжа в таких случаях включал стёб и иронию — и это в лучшем случае. А в этот раз его привычная маскировка дала сбой.       Или же впервые Серёжа не захотел притворяться.       Следовало что-то сказать, хоть что-то сделать. Но Артём был словно не здесь — замер в моменте «я тоже тебя люблю» и оставался там, как в дне сурка, смакуя в своих мыслях признание, столь важное и долгожданное. Что-то в душе расширилось, дрогнуло, дыхание замерло, и всё, на что хватило Артёма — это резко обнять Шевелева и впиться губами. Впрочем, он, кажется, вовсе не был против.       В голове набатом билось «я тоже тебя люблю», и эту мысль хотелось сохранить в себе навсегда. Как и этот трогательный вид Серёжи, и его упругие губы, еле начинавшую пробиваться щетину, его крепкие руки, сжимающие талию… Его всего хотелось сохранить в себе навсегда, в своём бешено бьющемся сердце. Артём всегда был непроходимым циником, в глубине своей души желавшим ощутить взаимную любовь. И когда она пришла — он чуть было её не потерял по собственной недальновидности. Как только смелости хватило приехать?.. Лера там водку в его пиво не подливала, случаем?       — Ты всё равно долбоёб, — буркнул Шевелев, чуть выпуская его из своих объятий. — Но ты сам предложил, я тебя вступать в отношения с собой не заставлял, ты сам пьяный ко мне припёрся. Учти, у тебя есть ещё пять минут, чтобы отказаться от этой идеи и я тебя отпущу.       Вот что он за человек вообще?       — Шевелев, отъебись и давай мне чай, — фыркнул Артём и поцеловал Серёжу в кончик носа. — С молоком, пожалуйста.       — У тебя странные фетиши на носы, это нездоровая хуйня, — хмыкнул он и всё же повернулся к чайнику и нажал кнопку включения.       — У меня фетиш на тебя.       — Вот я и говорю — нездоровая хуйня.       — Не смей осуждать меня за фетиши и любовь.       Серёжа поджал губы.       — Блять… Ладно. Я хуй знает, как мы с тобой будем ладить, если у нас абсолютно разный темп жизни. Но… давай попробуем, что ли.       Артём давно знал Серёжу и прекрасно осознавал: тому понадобилось преодолеть немало внутренних страхов, чтобы признаться и согласиться быть вместе. Так что такой поступок был особенно ценен, и это доверие хотелось сохранить, не дать ему рассыпаться. Ни в коем разе. На пике эмоций резко захотелось обнять весь мир — и Серёжу в частности — но он чудом сдержался.       Гаусу удалось добиться своего — Серёжа согласен!       — Мы два взрослых мужика. Я думаю, уж как-нибудь разберёмся, — Артём махнул рукой. — В конце концов, мы в коллективе же сработались? Сработались. Так что нормально всё будет. А если нет — сымпровизируем и справимся.        Чайник щёлкнул, оповещая о своём отключении. Серёжа выполнил просьбу и приготовил ему чай с молоком, подсунул тосты и всучил парочку шоколадных круассанов, бормоча себе под нос про «весёлого молочника» и «не жрёшь нихрена, Гаус, блять». Артём слушал это привычное и такое родное бурчание и чувствовал себя самым-самым счастливым.              Ведь с этого дня началось время их совместной любви.       

***

      — Это очень мило, и вместе с тем… Какой ужас, пап! — только и усмехнулся ТёмТёмыч, когда выслушал отца. — Я правильно понимаю, что вы поцеловались, ты ни черта не понял и ещё кучу времени динамил папу, при этом продолжая целоваться и проводить время вместе? А потом, будучи пьяным, решил, что тебе море по колено и поехал признаваться в любви?       — Ну… да, — естественно, про сексуальную жизнь Гаус умолчал. — Не самый лучший выход из ситуации, но после того, как я понял, что всё взаимно, я не мог действовать иначе.       — А ещё мне вот какая мысль в голову пришла… — Тёмыч задумался. — Песня «Скульптура», получается, частично, про тебя? Как без тормозов ты фура, когда пьяная?       — А ты как думал? — засмеялся Артём. — И пусть Серёжа сделал нас лирическими героями и меня вообще женщиной, я не обиделся.       — Боже мой, какой кошмар, я больше не смогу слушать эту песню! — Тёмыч засмеялся и кинул в отца подушкой. — Ты ужасен! Хотя идея хорошая.       Благодаря рассказу с лица Тёмы ушла горечь и грусть, замеченные Гаусом ранее, и на душе стало немного легче. Не хотелось бы, чтобы сын страдал — в том числе из-за любви. К тому же, теперь Артём особенно убедился в правде: их сын влюбился и волновался именно из-за этого.       Впрочем, кандидатуру того, в кого мог влюбиться их сын, они с Серёжей прекрасно знали. Ибо давно видели, каким взглядом ТёмТёмыч смотрел на блондинистую голову друга, как постоянно его тянуло провести с ним время и как придирчиво он старался ему подарить радость. Это даже умиляло. Правда, за переживающего сына было тревожно.       — Тёмушка… — вкрадчиво начал Гаус. — Я не буду лезть к тебе в душу, но всё-таки напомню: ты всегда можешь поделиться с нами с Серёжей всем, что тебя беспокоит и волнует. Мы поможем, хоть словом, хоть делом. Хорошо?       ТёмТёмыч бросил на отца ставший чуть грустным взгляд и кивнул.       — Я знаю, папуль. Просто… Короче, вы же и так уже догадались, в кого я влюблён, да?       Страхом сковало тело от такого прямого вопроса, но Артём всё же собрался с духом и кивнул.       — Ну… мы с Серёжей предполагаем, что в Ваню. Вы очень тесно дружите, да и… ты к нему тянешься, это видно.       С тяжёлым вздохом Тёмыч уткнулся лбом в отцовское плечо, и Гаус приобнял сына. Хоть так поддержать — и то неплохо.       — По мне так заметно всегда было, да?.. — грусть в голосе Тёмы убивала. — Блин. Я надеялся, что я хорошо маскируюсь. Или хотя бы пытаюсь.       — Просто мы с Серёжей знаем Ваню с самого его рождения… Да и ваше общение во многом проходит на наших глазах. Ты не бери в голову. Что именно тебя беспокоит? Что это может быть невзаимным?       В это Артём не верил. Ведь замечал, что Ваня постоянно смеялся именно с шуток Тёмыча, да и в принципе смотрел на него таким преданным взглядом, что сомнений не оставалось. Собственно говоря, Арсений тоже заприметил это поведение сына и даже один раз пошутил перед Гаусом, мол, импровизаторы могут сродниться. Артём лишь улыбнулся и ничего не сказал, хотя внутренне был вполне себе согласен. Ванька-то парень хороший и добрый, искреннему Тёмычу очень даже подходил. А возможных ушастых внуков Шевелев как-нибудь переживёт.       — Да… И что мои чувства могут разрушить нашу такую искреннюю дружбу, — Тёмыч поджал губы прямо как Серёжа.              — Тёмк… Ты не думал о том, что ваша дружба может быть такой искренней далеко не только потому, что вы такие крутые друзья, росли вместе и всё друг про друга знаете? — предположил Артём. — Но ещё и потому, что Ваня тоже тебя любит и пытается идти навстречу. Можно же и такой вариант предположить.              Тёма взял отца за руку и тяжело вздохнул.              — Не знаю, пап… Может быть. Я боюсь. Просто… Я бы и дальше ныл Пашке про всё это и прятал бы свою чокнутую влюблённость, если бы не мой сегодняшний косяк.              Тревога всколыхнулась в отцовском сердце.              — Что такое? Расскажешь?              Но Тёмыч резко замотал головой.              — Нет, я… мне стыдно. Прости, но не могу пока себя пересилить. Короче, я… Я повёл себя очень нехорошо по отношению к Ване и послал его. Там такая ситуация глупая… Короче, пап, я спалился. Попался на том, что он мне нравится, попытался как-то исправить ситуацию и в итоге обидел Ваню очень сильно и убежал. Мне стыдно. И за то, что попался, и за то, как отреагировал, что обидел его… Извиняться мне тоже страшно. Сейчас вроде можно попытаться всё в шутку обратить, но если я извинюсь… Это же, получается, я окончательно признаю перед ним тот факт, что он мне нравится, а его реакции на это я боюсь… Я боюсь, что всё закончится и потеряю Ваню окончательно.              Как же в этом признании ТёмТёмыч был похож на Серёжу!.. На того прежнего Серёжу, который поцеловал Артёма и пытался глупыми словами исправить ситуацию, который месяцы спустя выпалил отчаянное «ничего не значит» и при этом так боялся отпустить Артёмовские тёплые руки… И при этом сколько же в Тёмыче было гаусовских черт: точно так же боялся завершения дружбы с любимым человеком и в итоге из-за этого наломал дров. Вот уж действительно сын своих родителей.              — Тёмыч… Не знаю подробности твоего поступка, но не думаю, что он был столь ужасен, как тебе сейчас кажется, — Гаус притянул его к себе в объятия. — Ваня знает тебя очень много лет, вы росли вместе. Он твой характер, поведение хорошо знает и наверняка понимает, что даже если ты его обидел, ты это сделал не нарочно. Об этом можно будет поговорить и исправить ситуацию. К тому же… Знаешь, я вот сам боялся Серёже признаться, но в этом страхе забыл самое главное. Что Серёжа — взрослый умный человек и знал меня много лет, общался, работал со мной. А взрослый и умный человек никогда не сделает больно тому, кто признался ему в чувствах. Даже если ничего не будет ощущать в ответ. Но если вдруг такой человек оскорбит или сделает больно — значит, не особо он взрослый морально и адекватный. Если человек, которому в любви признались, начинает за это унижать, делать больно — это говорит плохо лишь о нём самом. А не о том, кто признался. Ваня у тебя, конечно, парень с характером, но он умный и хороший человек. Я не думаю, что ты его потеряешь, даже если ваши чувства не взаимны. Да и дружба от этого не теряется. Да, она будет чуть иная, потому что Ване, если он не чувствует того же, что и ты, может быть неловко, тебе тоже может быть неуютно… Но вы с этим вполне себе сможете справиться. Поговорить и разобраться. И это мы рассматриваем именно случай, если вдруг Ваня к тебе не чувствует романтической любви. А если ощущает… То, может, это начало чего-то нового?              В своё время Артёму очень сильно не хватало таких слов, причём осознал это только сейчас, когда пытался успокоить своего сына. Может, у них с Серёжей всё получилось бы быстрее и менее болезненнее, если бы Гаусу вбивали в голову эти постулаты. Ведь в самом деле, не загрыз бы его Серёжа за признание, даже если бы чувства не были взаимными… Да и представить Ваню желавшим разрушить дружбу с Тёмой Гаус не мог. Слишком уж младший Шастун верный и искренний, даже несмотря на свой строптивый характер.              Монолог отца Тёма выслушивал молча, утыкаясь в его плечо и пытаясь успокоиться в крепких объятиях. Дыхание у него стало чуть спокойнее, плечи перестали быть такими напряжёнными, сердце колотилось будто бы чуть тише. Видимо, слова хоть чем-то, да помогли, и Артём и сам немного расслабился, что немного смог помочь.              — Спасибо, пап, — тихо произнёс Тёма. — Я… подумаю, что со всем этим делать. Ты же меня поддержишь, если что?              — В любой твоей идее поддержу. Даже в самой безумной, — подтвердил Артём. — Главное, чтобы она не вредила твоей жизни и здоровью и жизни и здоровью других людей.              — Я уж постараюсь, — усмехнулся Тёмыч. — Спасибо тебе… И за то, что выслушал — тоже спасибо. Мне это было очень нужно.              — Всегда пожалуйста, — выдохнул Гаус и снова погладил сына по голове.              Пусть Тёма давно уже был подростком и во многом самостоятельным человеком — для Гауса он всё равно оставался маленьким мальчиком, который нуждался во внимании, поддержке и заботе. И Артём всегда был готов её ему дать. Как наверняка и Серёжа.       

***

      В это же самое время в квартире семьи Шастунов-Поповых творился сущий кошмар, и имя ему было Иван Арсеньевич Шастун.              — Я влюбился в самого тупого парня из всех, кого только представить! — Ваня сидел за кухонным столом, сложив голову на руки. — Тёма — непроходимый тугодум! Бесит меня! И люблю я его… Издевательство какое-то, честное слово…              Сидевший в телефоне Арсений усмехнулся.              — Вообще не удивительно, что этот очаровательный мальчишка пошёл в своих родителей. Мы несколько лет наблюдали за этими оболтусами, пока они в конце концов не начали встречаться. Спасибо, что вообще стали, а то я так и думал, что они будут друг на друга пялиться без толку. Так что, Вань, не суди его строго. Просто мозговые способности родителей передались их сыну.              — Я не собираюсь ждать несколько лет! — взвыл Ваня. — Я измучился ему намекать! Сколько можно!              Обычно Ваня просто бубнил о недалёкости Тёмыча себе под нос, но сейчас он явно был расстроен больше обычного. Так что Арсений отложил телефон — дела подождут, подсел к сыну и приобнял его:              — Что в этот раз младший Шевелев вытворил, что ты так расстроен?              — Он сказал мне, что я ему нравлюсь.              С этой фразы в осадок выпали, наверное, все присутствующие в квартире, ибо в один миг настала умопомрачительная тишина. Даже шумно грызущая корм кошка Саманта отвлеклась от своей трапезы и, казалось, ошалела от сказанного своим младшим хозяином.              — Погоди… Так… всё же хорошо, нет? — вкрадчиво поинтересовался Арс. — Он… тебе признался, что ты ему нравишься. А он тебе тоже уже как год нравится. Так в чём проблема?              Ваня с недовольством закатил глаза — прямо как Арсений.              — В том, как это произошло! Тупоголовой балбес, блин!              — А в чём именно он… тупоголовый балбес? — вкрадчиво поинтересовался сидевший до этого тихо Антон.              Чуть поджатые губы, взгляд исподлобья — Ваня явно думал, стоило ли родителям рассказывать все нюансы. Но он всё же вылез из объятий Арсения, схватил диванную подушку, обнимая её, уселся поудобнее и выпалил:              — Да потому что, блин! Мы гуляли, значит, пришло время расходиться. Он такой красивый стоял, ветер у него причёску так мило растрепал, очарование просто… Я и пялился как идиот. Ну так вот. Я ему улыбаюсь, благодарю за прогулку и спрашиваю, увидимся ли мы завтра. А это чудо темноволосое стоит и смотрит на меня, не мигая! Такой «ы-ы-ы-ы, я у папы дурачок», блин. Я не понял, что с ним. Пап, я уж подумал, что он на мою шутку про его брекеты обиделся, сам запаниковать успел, начал извиняться, просить прощения! А это… это недоразумение, блять!..              — Не ругайся, это бескультурье, ты сын петербуржца, — осёк его Арсений.              Несчастная подушка из объятий Вани стукнула Арсения по коленке.              — Пап, ты из Омска, а папа Антон вообще из Воронежа, не выпендривайся, — неожиданно обозлился парень. — Ты меня лучше дослушай! Я перед ним извиняюсь, говорю: «Ой, Тём, ты чего? Я тебя обидел? Прости, пожалуйста!». И Тёмыч ничего лучше не придумал, как заявить: «Ты мне нравишься, ой… нет, нравишься… отъебись» и убежать! Пап, он… Он сказал это… И убежал! Понимаешь?! Он убежал от меня! А теперь Тёмка даже в сеть не заходит! Господи, в кого я влюбился…              Родители ошарашенно переглянулись друг с другом. Нет, они, конечно, видели, что ТёмТёмыч являлся копией своих родителей (особенно Серёжи, что уж скрывать), но чтобы настолько… Хотя, кажется, в умении филигранно уходить от ответов он их перерос. Ещё и дел наворотил. Признаться и послать. Сразу понятно — сын Серёжи, хотя там и от Гауса в этом поведении немало.              — Вань, ну… Он просто испугался того, что признался, — Антон сел поближе к ним. — Понимаешь, вы же друзья, столько времени вместе… Наверняка он боялся сломать вашу дружбу своим признанием. Это страшно. Даже если кажется, что вполне могут ответить взаимностью.              Внимательный взгляд Арсения и поджатые губы говорили сами за себя: наверняка вспомнил их с Антоном хождения вокруг да около, долго не решались друг другу признаться, хотя давно всё подозревали. Пока Антон не решил сломать систему к хуям (во всех смыслах).              — Вот именно, друзья… — вздохнул Ваня. — Он меня во френдзоне задолбал держать. Придурок. Любимый придурок…              — А ты сам ему… говорил, что он тебе интересен? — поинтересовался Арсений.              — Да! Я ж ему говорил, что он мне нравится! — выпалил Ваня. — Что я его люблю! Причём уже несколько раз признавался! Поначалу боялся, не спорю, делал вид, что это всё шутки, потому что трусил, что это невзаимно… Но потом-то!              Вид сына был таким несчастным, что родителям стало даже как-то не по себе. Ваня у них, конечно, мальчик очень эмоциональный и экспрессивный — права была Олеся про Венеру в Скорпионе — но слишком сильно уж он переживал. Тёмка явно затронул струны Ваниной души: неспроста же почти всё время вместе проводили, в какое-то время даже от своей верной Пашки отдалились, проводя время лишь вдвоём. Наивный Антон искренне думал, что мальчишкам просто веселее вместе, но кто ж мог подумать, что в итоге всё так сложится… Хотя по влюблённому взгляду сына стоило бы.              — А что потом было? — поинтересовался Арс.              — Да я видел, как Тёмка на меня смотрел влюблёнными глазами, заметно же всегда, — признался Ваня. — А ещё он на нашу массовую ночёвку приготовил отбивные с грибами, специально как я люблю! А учитывая, что он с кухней говорит на иностранных языках, это для него офигеть какой поступок. Я понял, что мы как минимум симпатизируем друг другу, ну и начал действовать. То подсяду, то комплимент сделаю, то за руку возьму… А он… меня во френдзоне держит! Я ему говорил, что люблю его, а он, весь такой деловой, талдычил мне: «И я тебя, мы такие хорошие друзья, Ванька, обожаю тебя!». И делал вид, что всё это по-дружески. Придурок белорусский. Там ему даже Пашка уже говорила, что вообще-то я ему в любви признался как к парню, но он нещадно тупит и говорит, что это у нас просто свои вайбы! Папы, что мне делать?              Обиженно поджатые чуть дрожащие губы, грусть вкупе с тяжестью во взгляде, нервно сложенные руки — всё выдавало в Ване отчаяние.              — Послушай, ну… Может, Тёме просто нужно время, чтобы свыкнуться с этой мыслью. Ты же тоже не сразу дошёл до того, чтобы начать ему признаваться. Его родители тоже долго доходили до отношений, — Арс приобнял сына. — Ну что поделать, раз влюбился ты в глупенького, который трусит признать, что…              Неожиданно ему прилетел тычок в бок от сына.              — Оскорблять этого придурка имею право только я. Назовёшь его глупым — я все твои пенки для ног выброшу.              — Весь в Антона, эгоист, — фыркнул Арсений и скинул свою руку с него. — Олеся права в своих астрологических изысканиях, ты тот ещё ядовитый Скорпион.              — Эгоист я в тебя, не надо тут, — Ваня показал язык. — Лучше совет дайте, а!              Антон почесал затылок.              — Слушай, единственный способ, который я здесь вижу — это… прямо прийти с цветами, вкусняшками какими-то и сказать: «Блять, Тёмыч, ты заебал, я тебя на полном серьёзе люблю и я не малолетка какой, а взрослый мужчина, который отвечает за свои чувства. Если я тебе хоть на грамм нравлюсь, я предлагаю тебе отношения с собой. Если же я искренне не нравлюсь как мужчина — так и скажи, и всё».              Совет был более чем разумным, Ваня прислушался и даже явно задумался над таким предложением, но вот Арсений сразу же цокнул.              — Нашему сыну шестнадцать, какой он нахуй взрослый? И вообще, Антон, учить сына говорить то же, с чем в своё время ты ко мне припёрся — это верх наглости и пофигизма.              — Так с тобой же сработало! — возмутился Антон. — Ванёк, ты только имя поменяй, да. С Арсом сработало, попробуй со своим Тёмкой. Он, может, реально просто опасается разрушить дружбу. Я именно этого боялся. Дай ему понять, что этого не случится ни при каком раскладе.              Ваня явно задумался. Вариант-то в самом деле был достаточно хорошим. Через пару секунд Шастун-младший подарил уже Антону свои обнимашки и уткнулся куда-то в плечо.              — Я боюсь… А вдруг нахуй пошлёт?              — Сын, ну на хуй — это неплохой вариант, — хмыкнул Антон. — Правда, ты хоть презики у нас попроси, безопасность превыше всего. К тому же, Арс не переживёт, если гипотетический внук или внучка начнут называть его дедом, не надо наносить ему психотравму.              Искренний хохот Вани был прерван громким «Антон!!!» от Арса. А что кричать-то, он о безопасности сына беспокоился.              — Пап, я у вас отбитый, конечно, но не настолько. Тем более, Тёмыч и возраста согласия не достиг, — Ваня отпустил Антона из объятий и показал обоим родителям язык. — Так что успокойтесь. А вообще, это ж идея… Ссыкотно, правда, капец.              — И ему ссыкотно, — добавил Антон. — Сам говоришь.              Ваня закатил глаза.              — Господи, как легко быть Пашкой Горох: просто рубишь правду-матку в глаза людям и ничего не боишься. Обожаю эту женщину, — хмыкнул он. — Ладно, пойду попробую чего-нибудь такого придумать. Папа Антон, ты лучший!              Ваня резко вскочил, наскоро обнял Антона и чуть ли не вприпрыжку убежал в комнату, чудом не задев мирно лежащую Саманту, а Арсений с недовольным видом повернулся на Антона.              — Ну конечно, ты лучший! А ничего так, что это я его мучился и рожал и я тут вообще-то должен быть сыну главной поддержкой, учить его мудрости жизни и… — начал было возмущаться Арсений, но был остановлен наглыми объятиями Антона.              — Ты это и делаешь. Учишь всяким премудростям. Но иногда Ваньке не хватает простой воронежской простоты, — запереживал Шастун. — А Тёмычу — чуть-чуть веры в себя и в то, что его любить могут.              — Типичный Шевелев, блять… — кивнул Арс. — Типичный Шевелев…

***

             — То есть, всё дело оказалось именно в первой влюблённости и подростковых романтических разборках? — спросил Серёжа Артёма на кухне уже поздно ночью. ТёмТёмыч уже видел десятый сон, так что волноваться за личные разговоры не приходилось.              — Именно. Опыт, конечно, непростой, но вполне логично было предположить, что рано или поздно наш Тёма столкнётся с темой любви, — кивнул Артём. — Мы, конечно, вмешиваться в это не будем. Только если он сам в чём-то совета или помощи попросит.              — Зато хотя бы не беременный, — Шевелев нервно выдохнул.              Артём посмотрел на него недоумённым взглядом.              — То есть, ты не шутил? Ты на полном серьёзе предполагал, что Тёмыч может залететь?              Гневный ответный взгляд заставил несколько стушеваться.              — Он подросток в самом гиперактивном в сексуальном плане возрасте. А он у нас мальчик красивый и добрый, очаровать может. Да и его могут очаровать. Тот же Ваня. Или вообще Демид.              При всём положительном отношении к Демиду, Артём явно не хотел становиться роднёй со Стасом. Понятное дело, если бы Тёма в него влюбился, они бы с Серёжей сына поддержали, но… В глубине души Гаус был бы в ужасе. Но факт был фактом: очаровал Тёмыча исключительно Ваня Шастун.              — Слушай. Если вдруг Тёмка решит поговорить на тему любви — не паясничай и выслушай, — Артём задумался. — А то сколько он это всё в себе носит…              — Я похож на еблана, который будет шутить на эту тему? — вспылил Шевелев. — В жопу иди, Гаус. И это не приглашение. Ладно, я понял. Хотя они оба, блять, очевидно друг в друга влюбились. Это ужасно, у Тёмыча совсем нет вкуса.              Артём чуть было не подавился чаем.              — Это ещё почему?              — Он влюбился в парня, у которого в голове желание показать себя, странные тренды в тиктоке, песни и игра на гитаре, — насупился Серёжа. — У Тёмы отвратительный вкус.              — Тёмыч поступил ровно так же, как и один из его отцов, — Гаус схватил конфету из вазы на столе.              В ответ на недоумённый взгляд Шевелева Артём самодовольно хмыкнул и объяснился:              — Я про себя, если что. Мой вкус не оскорбляй. Я тоже влюбился в одного парня, у которого в голове желание показать себя, игра на гитаре, песни красивые и стремление снять странные тренды в Тикток и Инстаграм ИмпровМинска. Я так влюбился, что ребёнка от него родил, согласился в брак вступить и до сих пор люблю. Так что Тёмыч просто перенял вкус на классных выёбистых парней у одного своего отца и влюбился в более мирную копию своего второго отца. Психология работает, мать её.              Не сразу до Серёжи дошло, о каком именно вкусе и влюблённости говорил Артём (настолько не сразу, что в глубине души что-то успело дрогнуть от страха и вскинуться ревностью), а когда наконец осознал, что тот самый парень с желанием показать себя и игрой на гитаре — это сам Шевелев, то схватил полотенце и хлестанул им смеющегося Гауса по руке. Не больно совсем, но острастки ради, чтобы неповадно было своими влюблённостями пугать.              — Какой же ты мудак, блять, — усмехнулся Серёжа, тщательно пытаясь скрыть за ругательствами мелькнувшую ревность к себе же и смущение от признаний Артёма. — Вкус его не оскорблять! Ну ты… Долбач хренов! И нихрена мы с Ваней не похожи… Это он в своих родителей пошёл!              — Ты можешь сколь угодно сопротивляться, факт останется фактом: Тёмыч влюбился в Ваню и тебе придётся с этим жить, — улыбнулся Артём. — Так что перекуси давай и погнали спать ложиться. Если мы завтра к десяти не приедем — Стас с нас голову снимет.              — Конечно, у него Демид приличный мальчик, ни с кем не встречается и ни в кого не влюблён, — Серёжа забрал у Гауса пустую кружку из-под чая и положил в посудомоечную машину.              — Зато за Демидом Венера таскается влюблённая, а он, бедный, не знает, куда от маленькой девочки убежать, — отметил Артём. — У каждого свои влюблённые беды, так что живём с тем, что есть. Если тебя успокоит, то всегда вспоминай, что Тёмыч не беременный, твой ужасный страх не сбылся, всё хорошо.              В очередной раз Гаусу прилетело полотенцем — теперь уже по голове — но больше Шевелев ничего не сказал.              Ибо понимал, что вредный Гаус вообще-то прав.       

***

      С того самого знаменательного разговора Артёма и Тёмыча прошло около месяца. На счастье Серёжи, сын немного подуспокоился и прекратил быть таким расстроенным, однако от задумчивости и желания побыть одному это Тёму не избавило. Несколько раз Шевелев предлагал поговорить о беспокоящем, но Тёмыч стабильно отмахивался, пока сам не спросил о том, почему он в своё время так боялся признаться папе Артёму в чувствах. Шевелев, конечно, изрядно ошалел от вопроса, честно так и не ответил и сымпровизировал какую-то шутку про то, что не собирался жить в одной квартире с человеком, «чья кровь на восемьдесят процентов состоит из кефира». Признаваться в правде, что Шевелев просто-напросто боялся поверить, что его можно искренне любить, было больно — даже спустя столько лет. После этого разговора Тёмыч отмахнулся, явно осознав искреннюю причину шутки отца, и больше общения на эту тему не заводил, из-за чего Серёжа чувствовал себя немного виноватым.              Всё изменилось в один из вечеров, а точнее, уже даже в одну из ночей, когда Артёму неожиданно позвонил Арсений и позвонил срочно приехать.              — Я не знаю, куда ваш Тёмыч сегодня отпросился и в каком состоянии был, но сейчас он чутка пьяный у нас дома, — выпалил Арс. — Я всё понимаю, сам молодым был и оставил бы Тёмыча у нас, но у меня Сапсан на Петербург рано утром, а у Антона съёмки. Одному Ваньке я его самочувствие не доверю.              Тёмыч действительно отпрашивался на сегодняшнюю ночёвку, но вообще-то она должна была происходить у Горох-Сапрыкиных, куда оба родителя спокойно отпускали сына. Каким это образом он оказался вообще в другом конце Москвы?              — Ох, блин… Ладно, приеду, заберу, — взволнованно произнёс Артём. — Сильно наклюкался, что ли?              — Да как сказать… Терпимо, но я беспокоюсь. Но… Поздравляю тебя, наши предположения подтвердились. Тёмыч и Ваня оба влюблены друг в друга и Тёмыч признался Ване в чувствах. Сейчас сидят и воркуют. Милые такие…              Губы невольно растянулись в улыбке. Узнать, что чувства сына оказались взаимны и он решился признать их, было приятно. Счастье первой любви не оказалось омрачённым, а это дорогого стоило.              — Хорошо, я скоро буду. Придержите там Тёмку… А Пашке я напишу, что нехорошо врать. Она же мне говорила, что они там в игру рубиться будут…       — Ах, да, — как-то ехидно хмыкнул Попов. — Эта королева чужих сердец тоже здесь. На славу, трезвая. Проблема в том, что она стоит с рюкзаком наготове возле комнаты Вани и не пускает меня к ним, я наблюдаю за ними издал… Блять, Паш! Артём, она ещё и дверь закрыла, прикинь.              — Не лезьте в чужую личную жизнь! — послышался в трубке голос Павлы откуда-то издалека.       — Ладно, сейчас я подъеду, — кивнул Артём и на ходу накидывал на себя ветровку. — Жди.              Арсений сбросил трубку, Артём отложил телефон и тут услышал за спиной наигранный кашель. Шевелев, блин, можно было и не выёбываться.              — Собирайся давай, поедем нашу лапочку пьяную выручать от семейства Поповых-Шастунов.              Шокированно-офигевший вид Шевелева надо было видеть: глаза, того и гляди, из орбит вылетят.              — Тёма пьян? И хули он у Попова забыл?              — Хули он забыл, в таком случае, у Вани Шастуна, — нахмурился Артём и кинул Шевелеву его ветровку. — Одевайся скорей. Там хуй пойми что происходит.              В большой квартире Арсения и Антона действительно происходило хуй пойми что. Бешено орущая Саманта требовала у Антона внимания, в то время как сам Антон пытался успокоить нервно горланящего и ругавшегося на Павлу Арсения. Сама же Павла гордо стояла на страже у комнаты Вани и кидалась на Арса словно на амбразуру. Дверь в комнату, к слову говоря, была закрыта.              — Что здесь нахуй происходит? — громко крикнул Серёжа, стоило им зайти. — Где мой сын?!              — Соблазняет моего! — Арсений сложил руки по бокам талии. — Судя по тому, что они там закрылись! Что за дети пошли, никакого уважения к родителям!              — Я закрыла комнату, потому что вы достали орать, — насупилась Пашка и повернулась к Шевелеву. — Привет, дядьСерёж, да всё там нормально. Тёмка просто наконец-то решился признаться Ваньке в чувствах, у них там взаимность и ми-ми-ми, а вы чуть взяли и не похерили всё к чертям. Никакого уважения к чувствам подростков.              Серёжа так и обмер и шокированно посмотрел на Артёма, который лишь пожал плечами. А что поделать, вырос сын. Да и Гаус на самом деле был рад, что всё наконец разрулилось. Только Арсений почему-то взбесился на то, что теперь не может за ними наблюдать. Видать, злился, что не всё находилось под его контролем.              — От этих ми-ми-ми дети появляются, — буркнул Арс.              Даже не требовалось смотреть в сторону Шевелева, чтобы понять, что он явно внутренне содрогнулся от такой вероятности стать дедушкой раньше времени. Но Павла лишь презренно фыркнула в ответ на тревогу Попова.              — Эти два трусливых пирожка даже посмотреть друг другу в глаза боялись, а снять исподнее и сойтись чреслами решатся сразу же после признаний? Ну вы хоть головой думайте, дядя Арс.              Иногда все почему-то забывали, что Пашка не только дочь Гороха, но ещё и Сапрыкина, а зря: она иногда достойные перлы выдавала. Сойтись чреслами, ужас какой. Хотя Шевелев что-то такое сказал бы Гаусу ночью.              — Так, а почему Тёмка пьяный? — вставил слово Артём. — И ты почему здесь?              — На оба этих вопроса ответ один. Потому что Тёмыч боязливый донельзя, — Павла смотрела на взрослых с явным недовольством. — Вот и решил выпить, дабы не так страшно было признаваться, а меня взял в качестве балансира, видимо. Только дядя Арс тут что-то слишком взъелся. Я не виновата, что ваш Тёмка забыл пожрать и его с пятидесяти граммов коньяка так развезло! К тому же, он сам сказал, что у дяди Артёма этот способ сработал и дядя Серёжа его признание принял. Я и подумала, что попытка — не пытка. Раз уж задумал признаться на пьяную голову — пусть делает, а я проконтролирую.              Внимание всех находящихся в квартире в одну секунду обратилось на Гауса, и вот тут-то он осознал, насколько на самом деле Тёмыч похож на него самого. Артём же просто ему рассказал о том, как на пьяную голову решился признаться сам, но это явно не следовало принимать как руководство к действию!              — Артём… — злобно процедил Серёжа, и кажется, Гаусу бы явно могло прилететь карой небесной Шевелевской, но тут дверь открылась, и мир узрел абсолютно осчастливленного Ваню и не менее счастливого, но очевидно выпившего Тёмыча, обнимавшего Ваню и то и дело утыкающегося в его шею.              Ваня сиял. Не просто — а словно бы Полярная звезда спустилась на Землю и явила себя сыном Шастуна и Попова. Восхищённые светлые глаза с какой-то щемящей нежностью смотрели на Тёму, отчего было даже как-то не по себе. Словно все взрослые вкупе с Павлой стали свидетелями чего-то глубоко личного.              — Надеюсь, вы все уже успокоились, — улыбнулся Шастун-младший. — Потому что мы хотим сказать, что теперь встречаемся и вам придётся с этим жить.              Громкое Пашкино «Слава тебе, Господи!» перемежалось с ошалевшим «чего?!» от Шевелева и радостным «ура, лапочки мои!» и обнимашками от Антона. Арсений и Артём стояли молча и переглядывались. Не зря, видимо, Попов в своё время шутил о том, что они сроднятся. Вот, первый шаг сделан выпившим Тёмычем. Сам Тёма, к слову, чуть опешил, увидев родителей, но крепкое защитное объятие от Вани его вроде как успокоило.              — Тёма, ты… ну весь в отца! — возмутился Сережа, глядя на мальчишек. — Точно такой же пьяный ко мне завалился.              — Я не пьяный… П-почти, — более мягким, чем обычно, голосом произнёс ТёмТёмыч. — Я не зн-наю, что меня так раз-вез-ло… Пап, я ж из твоего бара… бутылочку… маленькую такую взял. Эт-то твой коньяк какой-то… странный.              — Ты просто пить не умеешь, кто ж на голодный желудок это делает, — нахмурилась Павла.              Ага, хоть один вопрос теперь прояснился. Тёма просто-напросто взял и залез в семейные запасы, которые обычно Серёжа и пополнял. Хитро, даже Павлу не пришлось просить покупать алкоголь, а то Артём опасался, что Шевелев на неё из-за этого наедет. Сам Серёжа от всей этой информации явно был шокирован, судя по его виду. Но на Тёму он всё равно смотрел больше с беспокойством, нежели чем со злостью. Как-никак, переживал за самочувствие.              — Да ничего страшного, дело молодое, — отмахнулся Антон. — Я однажды тоже так к Арсу пьяный завалился. Хотелось к любимому под бок. Мы уже были вместе на тот момент. И хоть он пьяных не любит, обо мне всё равно позаботился, — он с любовью посмотрел на Арсения. — Романтично так было…              Арсений закатил глаза.              — Ага, а потом мне пришлось тебя тащить до уборной, романтичный ты мой.              — Ой, Арс, это уже детали!              — Ты наблевал мне в ванную.              — Скажи спасибо, что не на твой белоснежный, сука, ковёр.              Пока Антон и Арсений препирались, Тёма с несколько виноватым видом подошёл к Серёже и прошептал робкое «прости, пап». Ваня тут же встал рядом, словно своим плечом готовясь заграждать Тёмыча от родительского строгого надзора и воспитательных ругательств.              — Не ругайте Тёму, он же как лучше хотел, — сразу начал он. — И не пьяный он, это он так… Чутка…              — Зато я успокоился… и почти бес-страшно при-признался, — Тёмыч с нежностью посмотрел на Ваню, и у Артёма сама собой появилась на лице улыбка. Трепетно было наблюдать за тем, как искренне его сын любит и каким смелым он в итоге оказался. И без разницы, что ему потребовался небольшой допинг. Гаус всё равно сыном очень гордился.              — Бесстрашно, да… У тебя заплетался язык, ты выронил букет тюльпанов и чуть не упал на Ваню, пока разувался, — вставила Павла. — Но ты всё равно молодец. Хотя… Я откуда знала, что тебя с полсотки так развезёт? Пить не умеешь вообще. Надо тебя взять к нам на дачу, когда туда папа Лёша поедет. Он тебя научит…              Услышанные перспективы явно ввергли Шевелева в ужас, судя по его недовольному «эй!». Чёрт с ним, что Тёму бы пить научили. Однако пускать Тёмыча в обитель Горох-Сапрыкиных было страшно, потому что фактически каждый раз это заканчивалось какими-то приключениями. То умудрился в гостях навернуться с лестницы и чуть ли не получить сотрясение мозга, то вместе с Пашей, Лёшей, Серёжкой и Венерой уехали на тракторе Сапёра в неведомые ебеня и привезли оттуда овчарку. А однажды бешеная детская ватага умудрилась и вовсе случайно спалить старый сарай — спасибо, что Тёмыч в это время как раз отошёл позвонить папе Серёже и в общей вакханалии участия не принимал.       — Так, угомонитесь, алкоголики и тунеядцы, — прервал Пашку Артём. — Давайте для начала все в себя придём. Короче, ничего страшного не произошло, Тёмку просто развезло с алкоголя, сейчас всё в порядке и пару можно поздравить?       — Ага! — самодовольно заявил ТёмТёмыч и приобнял всецело довольного Ваню за талию. — Пап, я полностью понял, что ты чувствовал, когда папе Серёже признавался. Страшно было жуть как, а ещё и когда Ванька замер и замолчал после того, как я ему сказал, что его люблю… я думал, что помру прямо на пороге из-за того, что я зря признался.       — Эй, ни одно признание не бывает зря, идиот! — Пашка дала ему лёгкий подзатыльник. — Главное — уметь нести за него ответственность и не заставлять другого быть с тобой, без разницы, любят тебя в ответ или нет. А ты всё правильно сделал.       — Он пьяный был! И есть! — вставил своё возмущение Арс.       — Блять, Арс, тебе не похуй ли? — возмутился Антон.       — Зато Тёма не зассал, в отличие от меня, — защитил его Ваня. — А я целый месяц думал, что вот сейчас я с цветами приду, как песню ему спою, ага… Нет, Тёмка смелее меня оказался. Пока я думал, как признаться идеально — он решился и признался искренне. А это всего важнее.       Влюблённый взгляд Вани, направленный на Тёму, заставил сердце Шевелева дрогнуть. Видеть, насколько сильно его сына любили, было одновременно и страшно, и… приятно. Взаимную любовь не так часто встретишь, и Серёжа в своё время с трудом поверил, что ему с Артёмом настолько повезло. И конечно, для своего сына он желал столь же любящего и любимого человека, коим для него самого являлся Гаус. И, кажется, Тёма смог найти его уже в подростковом возрасте. Конечно, первая любовь нередко заканчивается, но кто знал, может, именно ребятам повезёт и они сохранят тёплые чувства надолго…       Серёжа просто никогда никому не признается, насколько сильно он за ТёмТёмыча и его влюблённость переживал.              По признаниям и восторгам Вани, ему вполне себе хватило романтичности и «пьянящей разум искренности» от ТёмТёмыча. А Шевелев-младший поступил достаточно просто и без раздумий. Просто поздно ночью позвонил Ване и попросил открыть входную дверь. А когда испуганный и ошарашенный неожиданным визитом парень выполнил сказанное, то увидел стоявшего в подъезде с букетом чуть мокрых сорванных тюльпанов Тёмыча.              — Мне страшно… Но м-мне н-надоело молчать, это только приносит боль, — почти не сбиваясь, выпалил тогда Тёма. — Я не соврал тогда, ты мне в самом деле нравишься не только как друг, но и как парень, как человек. Я… блять, я в тебя влюбился пиздец как и не знаю, что с этим делать. Я… признаться боялся. И сейчас боюсь… Я… Держи, к-короче, — Тёмка попытался было всучить опешившему Ване букет, но несколько цветов уронил. Кое-как, чутка шатаясь, он опустился к подъездному полу, собрал цветы и отдал их Ване. — Бля, б-букет у-уронил… Вот же я долбак. Пр-прости, Ванёк, ты. Ты мне нравишься, и я очень боялся разрушить нашу дружбу своим признанием, но и д-держать свои чувства в себе я… устал. И мне страшно. И… блять, всё, я не могу!!!              С этими словами Тёмка неожиданно лихо для выпившего человека дал дёру и побежал аккурат к лестнице. Но ловкости Пашке не занимать: она быстро схватила парня за куртку и подтащила к изумлённому молчавшему Ване.              — Ты уже самое страшное сделал, чё теперь боишься? — Павла с какой-то грустью посмотрела сначала на Тёмыча, а потом на Ваню. — Вань, ты прости его, идиота, он же реально трясётся весь, тебе раскрыться боялся.              Шастун-младший наконец отмер и, с трепетом и заботой прижимая к себе мокрые тюльпаны, тихо спросил у поникшего Тёмыча:              — Тём, а… почему ты так боялся?.. Я что, такой злой?.. Да даже если бы я тебя не любил, я бы не посмеялся и не осудил тебя за чувства. Они же прекрасны. И цветы… тоже.              Взгляд Тёмыча исподлобья — взволнованный, осторожный — добил Ваню окончательно, и он притянул Тёму свободной рукой к себе и обнял. Тихое «я тоже тебя люблю» и лёгкий поцелуй в щёку чуть ли не добили Тёмыча окончательно.       — Ты… меня… любишь? — вкрадчиво повторил Тёма. — Правда?       — Будто по мне не видно было, что да, — Ваня погладил его по растрёпанным волосам. — Я же тебе говорил, что ты мне нравишься.       — Я думал… как друг… Ну или шутишь…       Ваня тяжело вздохнул. Вот что за тугодум этот Шевелев!..              — Так, а ну-ка пошли поговорим, — с этими словами Ваня затащил Тёму в квартиру. — Паш, ты тоже заходи, попроси у папы чай, а я пока со своим парнем серьёзно поговорю.              Стоявшему на входе в гостиную Арсению достаточно было углядеть чуть шатающегося Тёму, чтобы понять, что тот пришёл не на особо трезвую голову. А уж когда тот чуть было не рухнул на Ваню, пытаясь расшнуровать кроссовки, всё стало кристально ясно. Но только через полчаса Попов всё-таки решился позвонить, ибо опасался, что Тёме станет гораздо хуже.              — …Ну не стало же! — Павла всплеснула руками после окончания рассказа. — Я вам говорила, что не надо, я за ними прослежу. Они взрослые мальчики, прекрасно бы мы с Ваней его в чувства привели.              — Вот именно, — согласился Ваня. — И вообще, пап, это было подло. Ты очень сильно подставил и Тёму, и меня. Это признание должно было стать праздником для нас обоих, а ты превратил это в трагедию, позвонив Тёминым родителям. Зачем? Побыл бы у меня, с утра был бы уже как огурчик и на такси пригнали бы к нему домой. И всё.              Взгляд Арсения потемнел, он явно собирался высказать что-то в адрес обоих мальчишек, но тут неожиданно его за плечо тронул… Шевелев. Прошептав тихое «не надо», он отодвинул Арсения в сторону. Попов на удивление смиренно замолчал.               — Простите… меня, — вдруг произнёс Тёма. — Я думал, что… дома только Ваня. Он писал в чат, что дядя Арсений уедет в Питер… А Антон отъедет по делам… Я и решил, что либо сейчас, либо никогда. Ну и… Стащил у папы бутылку. И отпросился к Пашке.              План был действительно неплохой, это стоило признать. Не так уж и важно, в какой момент в нём появилась сама Пашка и спизженные тюльпаны, главное, что всё было от души и достаточно продумано. Артём бы поступил так же, будь он на месте Тёмы. Если бы решимости хватило, конечно.              — Неужели вопрос вашей передружбы нельзя было решить иначе? — Серёжа нервно потёр лицо. — Не знаю… Паш, ну посадить этих балбесов рядом и заявить им вместе: вы, пацаны, любите друг друга, целуйтесь, блять, заебали всех!              Вот здесь Артём не преминул возможности вставить свои пять копеек.       — Пашка не обязана была этого делать. Они почти взрослые, разобрались бы сами, и так и получилось. Шевелев, а теперь вспомни слова Дедищева про нас с тобой. Он при нас двоих подобное сказал, помогло нам это? Не-а. Пойми уже, что Тёмыч — наш сын, что называется, «отыдо».              Что ж, Шевелеву пришлось поджать губы и заткнуться. Не просто ж так тогда сбежал, а потому что, опять же, боялся разбираться с накалившимися чувствами — как и сам Гаус. Но Артёму он в этом всё равно признаваться не собирался, пусть и прошло уже много лет.              — Вы вообще не смеете меня осуждать, потому что это мы с Венеркой столько времени терпели этих придурков. Особенно вашего сына, дядьСерёж, — осуждающе высказалась Павла. — Он вообще у вас не умеет разговаривать. Вы в курсе, что месяц назад ваше чадо сказало Ваньке, что любит его, потом сказал отъебаться, сбежал и целых две недели прятался от него?! А мне писал: «Ты прикинь, я спалился, что он мне нравится, хорошо, что сбежать успел!». Ну не долбоёб ли?!              — Не смей наезжать на моего парня! — возмутился Ваня, за что получил подзатыльник от Павлы.              — Ты тоже не выпендривайся, вместо того, чтобы просто талдычить одно и то же про симпатию, мог бы что и романтичнее врубить. Тёмка, спиздивший тюльпаны с клумбы, и то умнее в этом плане оказался!..              Павла лютовала на своих друзей достаточно долго, и в этот раз взрослые уже не рисковали ей что-либо говорить: кажется, у девушки накопилось слишком много претензий, и попадать ей под горячую руку не очень-то и хотелось. А то она в Гороха вообще-то пошла, и доброта её явно имеет границы.              Ближе к половине третьего ночи всё наконец успокоилось и пришло на круги своя. Тёмыча отпоили сладким чаем с Дошираком — самым надёжным средством при похмелье, и Арсений даже не отругал Антона за запасы лапши в квартире. Ваня поместил букет сорванных тюльпанов в вазу, поставил их во главу стола и всё время крутился возле ТёмТёмыча. Пашку тоже задобрили с помощью чая — а то её явно стоило побаиваться, особенно учитывая, что она так долго терпела своих влюблённых друзей. Всё-таки хранила тайну и заботилась о друзьях по-своему. Но это не значит, что Шевелев не сдаст поступок Павлы её отцам. Гороху явно следовало лучше воспитывать свою дочь. Впрочем, и Шевелеву бы тоже стоило присмотреться к воспитанию сына, а заодно и мужа, подавшему эту идею пьяных признаний. Нечего было рассказывать про подробности их отношений.              С другой стороны, то, что Тёма оказался всё-таки смелее, чем в своё время сам Шевелев, заставляло даже немного гордиться. Глядя на то, как Тёма и Ваня, уже стоя на выходе из квартиры, обнимались, Серёжа невольно вспоминал их с Артёмом в ту шальную ночь, когда Гаус сказал ему самые важные слова. Шевелев тогда держался только лишь каким-то чудом. В признание, такое искреннее, честное и обезоруживающее, было так страшно поверить, что он ляпнул тогда первое, что пришло в голову — и Серёжино испуганное теплотой сердце сжалось от горечи, когда он добавил смешливое «это ничего не значит». Сам себя возненавидел в ту же секунду за сказанное, а когда светлый взгляд Артёма потух, хотелось тут же отходить себя чем-нибудь тяжёлым и сделать всё, чтобы вернуть блеск в очаровательные глаза Гауса. Терпению Артёма и его вере в самого Серёжу надо ставить памятник. Как он после тех злых слов не сдался — уму непостижимо. Каждое слово Гауса, окутанное такой бесшабашной, но искренней любовью, словно било стрелами в тело, пронзало — и при этом пронзённым и хотелось быть.              Как же сильно Серёжа любил Артёма…              — Смотрю я на наших птенчиков и диву даюсь… То есть, им не понадобились десятки лет, прежде чем сойтись? И куда эта молодёжь торопится… — посетовал Арсений.              — Ой, всего-то восемь лет ты меня динамил, Арс, уймись, — отмахнулся Шастун.              Продружившие как раз где-то с десяток лет перед тем, как вообще признать наличие чувств друг к другу Серёжа и Артём молчали. Шевелев, кажется, вообще пребывал в состоянии тотального ахуя от ситуации. Не каждый день его сын на пьяную голову признаётся в любви сыну друзей и коллег. Ничего, он Тёме за эту пьянку ещё выскажет…              — Хотя, может, так и лучше. Драгоценное время зря терять не будут, — как-то печально вздохнул Арс. — Сразу разберутся друг с другом и не будут повторять наших ошибок.       Артём молчаливо согласился. Если бы они с Серёжей быстрее разобрались друг с другом — кто знает, может, не было бы столько мучений, внутренних смятений и разборок. С другой стороны — всё образовалось так, как и должно быть, и Гаус был рад, что они оба смогли преодолеть свои страхи и остаться друг с другом. За годы вместе они преодолели многое, и пусть не всё было так просто — Артёму всё равно нравилась их совместная история. Сложная, порой грустная, но трепетная, искренняя и на самом деле очень-очень счастливая.              И главное в этом счастье — это Серёжа рядом и их уже повзрослевший сын, который в эту удивительную ночь наконец обрёл свою взаимную любовь.