История 40. О первом слове

      Быть родителем — задача очень сложная. Если вы умеете бороздить просторы мира, спрыгивать с грузовых поездов, высчитывать зарплату в бухгалтерии и писать сценарии — нет никакой гарантии, что вы сможете воспитать полноценного члена общества. Именно это и твердил Шевелев время от времени, когда параноидально сверялся с гуглом, дипсиком и календарями развития младенцев.       Одним из главных страхов Серёжи стала боязнь упустить проблемы с развитием ТёмТёмыча. При этом никаких предпосылок к тому не имелось: он родился вполне себе здоровеньким и крепким мальчуганом, но когда у вас первое дитё в жизни и до этого вы максимум нянчили двоюродных племянников и кошку (не спрашивайте Гауса об этом), то становилось совсем не до шуток. Ведь нести ответственность за целую человеческую жизнь, за его развитие и сознание — задача очень страшная. Поначалу эта паранойя распространялась на установленные нормы держания головы, ползания, сидения и умения ходить, но после года в какой-то момент Серёже стало страшно, что их Тёма не заговорит.       — А вдруг у него аутизм и мы что-то упустили?       — Я тебе Интернет отключу, — заявил Артём, отпивая чай и параллельно держа на коленках активного Тёмыча, что прямо сейчас рылся пальцами в его тарелке с кашей. — Нормально он у нас развивается. Вот, смотри, пищевой интерес вполне себе активный, и, в отличие от малышей с аутизмом, зёрна от плевел не отсоединяет в попытке получить гиперфикс.       ТёмТёмыч спокойно себе облизывал пальцы в каше и сосредоточенно снова пихал их в тарелку, размазывая несчастную гречку. Шевелев молчал как мог — ибо за несколько минут до этого Артём пресёк его попытки утащить сына подальше от его порции со словами: «Дай ему возможность изучать мир, а я и потом перекушу».       — Тёмыч, блин, ну ты же уже научился ложкой есть, вот зачем ты… — недовольно вздохнул Шевелев. — Но спектр аутизма разный вообще-то, Артём. Почему он не разговаривает? Должен уже.       — Потому что ему недавно год исполнился, Серёж, — Гаус хмуро смотрел на него. — Он же агукает, звуки произносит, активничает. Очень даже активничает. Как вчера, например.       О, да, в активности Тёмычу не было равных, особенно если она заключалась в доведении до белого каления. Ибо мальчик слишком уж полюбил разбрасывать все свои игрушки, вытаскивать кастрюли из ящика и рассыпать сухой корм на радость Клёпе и Шкоде. А вчера Тёма устроил вместе с Гаусом негласное соревнование, кто победит в разбрасывании вещей. Серёжа закинул их в стирку и попросил Артёма позже повесить. Через полтора часа Гаус действительно пошёл доставать чистую одежду, но неугомонный Тёмыч тут же посеменил за ним. И пока Артём доставал вещи в тазик, сын ничтоже сумняшеся закидывал их обратно в машинку и хохотал. В итоге два Артёма минут десять перекидывались носками да футболками, пока не пришёл Шевелев и не уволок Тёмыча ужинать. К слову говоря, Тёмка на него даже обиделся и кидался морковкой.       — Иногда он чересчур активный и мусорит где ни попадя, — выпалил Шевелев. — Весь в тебя.       Артём усмехнулся, но ничего по этому поводу дополнять не стал.       — Вот и развивается он нормально. Это если бы в три года вообще не говорил — стоило паниковать. У него ещё дофига времени. Вспомни, как ты истерил, что Тёма не переворачивается, а потом выяснилось, что он это вполне прекрасно сделал при Максе. Просто ему было влом об этом сказать и он понятия не имел, что для тебя это важно.       Да, Серёжа это хорошо помнил. Потому что паникующий он поинтересовался у Гороха, что делать, если Тёмка в пять месяцев всё ещё не переворачивался. И тут мутузивший тренажёр Макс повернулся к ним:       — Почему? Он же переворачивается. И на бок, и на живот. Два дня назад точно, когда вы на «Громком вопросе» работали, а я с Тёмычем сидел. Вполне себе активный.       — Чего?! — Шевелев аж вскочил. — И ты не сказал?!       — А что, надо было, что ли?! — тут же вскипел Заяц.       Грядущую драку прервал Горох и вошедшая Даша Мартыненко со своими просьбами помочь им в создании нового шоу. Очень даже вовремя она заглянула на их огонёк, потому что Шевелев грозился к тому времени уже манной небесной. К слову говоря, этим же вечером Серёжа воочию увидел переворачивания сына и на том успокоился.       Позже Шевелев волновался, что Тёма вовремя не пошёл, хотя на тот момент малышу было-то всего десять месяцев. Серёжа и упражнения с ним выполнял, и ножки тренировал, но Тёмычу было абсолютно побоку, и ходить он начал тогда, когда сам этого захотел — аккурат к годику. На счастье, первые шаги сынишки они с Артёмом узрели вместе и этот радостный момент разделили на двоих. Тёмыч так сильно радовался улыбкам довольных родителей и Гаусовскому «давай, Тёмка, давай сюда ко мне!», что в какой-то момент даже побежал и грациозно рухнул в объятия подползшего к нему Артёма. Теперь же у Шевелева появился новый страх, и Гаус всеми силами пытался его утихомирить и пытался подходить к вопросу с рациональной точки зрения.       — А если мы что упустим? Как навёрстывать будем? — Серёжа поджал губы. — Тёма во многом медленнее остальных детей.       — Тёмыч просто развивается в своём темпе. К тому же, мальчики часто многие вещи начинают позже девочек, не сравнивай Тёмку с Павлой. Ваня тоже не торопился ходить, помнишь? — вспомнил Артём. — Мы водим Тёму к педиатру, он бы сказал, будь что не так, и нет, Серый, у нас хороший врач и следит за самочувствием и развитием ребёнка.       — Дя, — вставил свои пять копеек Тёмыч и со звоном перевернул тарелку с кашей. Остатки былой роскоши грациозно вылились на стол, украшая кухонный гарнитур. Шевелев с шумом вздохнул и шёпотом процедил еле слышное «блять». Вот только излишней уборки не хватало. Пусть Гаус теперь убирает — это же он разрешил ребёнку играться со своей едой.       Раздался звонок домофона, и Шевелев пошёл открывать: как раз должен был приехать Макс, вызванный посидеть с Тёмычем, пока они вместе отъедут по рабочим делам. А у Зайца как раз выдался незапланированный выходной, поэтому скрепя сердце Шевелев согласился позвать их общего друга посидеть с ребёнком. На самом деле Серёжа сильно опасался и предпочёл бы оставить сына кому угодно, кроме как Максу, но Гаус убедил его в адекватности друга, «и вообще, он позаботится не хуже нас». Шевелев считал эту позицию самоубийством, но выручавших их Гороха и Сапёра не было в Москве, Лера на работе, а Люда приболела, так что выхода почти не оставалось. С другой стороны, Макс уже несколько раз вынужденно сидел с Тёмычем и проблем практически не было. А шишку Тёмка случайно себе набил, и вообще, каша в тот раз просто была невкусная и по этой причине она оказалась на обоях.       — А где тут мой лучший друг и самый главный бро? — через пять минут Макс лицезрел уже вымытого от каши и переодетого Тёмыча. — Здарова, ты чё, ты как тут? — он залихватски дал пять радостно смеющемуся Тёме и сунул ему в руки какую-то коробку. — Смотри, чё нашёл для тебя!       Пока мальчик с изумлением смотрел на подаренное, Шевелев держался, дабы не закатить глаза: у них и без того имелась добрая сотня конструкторов, ибо родители и друзья слишком любили задабривать ТёмТёмыча. Даже прижимистый Гаус вообще был готов скупить весь «Детский мир», так что Шевелеву порой приходилось его ограничивать. Зато сам постоянно приобретал различные игрушки Тёме.       — Тёмыч, научись уже говорить, чтобы мог сказать «спасибо», — выдал Шевелев и пошёл в комнату за своим ноутбуком, фоном слыша, как Гаус объясняет Зайцу возмущения Серёжи. Но вообще-то вовремя начать говорить очень важно для интеллекта ребёнка и его социализации! Это Серёже чат Джи-Пи-мать-его-Ти сказал.       После подробных рассказов, где что лежит и чем в этот раз кормить Тёмку («пожалуйста, без драки с обоями, мы в прошлый раз еле отмыли стены от каши»), Артём и Серёжа уехали, оставив квартиру на Макса и Тёму. Шевелев искренне старался не волноваться, но не всегда это получалось. Макса не было в сети, и он просто надеялся, что тот постоянно находился рядом с сыном и поэтому не реагировал на сообщения.       По возвращении домой оказалось, что квартира вполне себе на месте, каша — не на обоях, а беспорядок только в родительской комнате, где предсказуемо был разбросан конструктор, а также отстроены из него пару домиков, огромное непонятное нечто высотой в Гауса, а на колее, сделанной из коробок от настольных игр, стояли машинки.       Сами Максим и Тёмыч лежали на большой кровати и дружно спали. Если быть точнее — Тёма залез на грудь к Зайцу и преспокойно себе спал, своими вдохами чуть вторя сопению Макса. Надо отдать должное, Заяц крепко обнимал мальчишку обеими руками даже во сне так, чтобы тот не свалился куда бы то ни было, и это успокаивало. Вот только связанные вместе поясом от Серёжиного халата ручки Тёмыча и Макса несколько… шокировали.       — Это что, блять, за шибари? — недовольно прошептал Шевелев, подошёл к ним и попытался развязать узелки, но куда там! Засело плотно.       — Фу, блять, никогда не говори такого рядом с моим сыном! — скривился Гаус и осторожно подошёл с другой стороны. — Да давай ножом отрежем пояс, да и всё.       — Ага, и я без пояса останусь? Нахуй иди, — шикнул Серёжа и случайно дёрнул руку Макса, отчего тот проснулся. Заяц сонно и с явным недоумением посмотрел на Шевелева и буркнул:       — Ты чё?       — Хуй через плечо, ты зачем моего сына к себе привязал?       — Эй, это и мой сын тоже! — возмущённо прошептал Гаус, но кто там его слушал.       — Потому что он умудрился въебаться в шкаф, залезть в мусорное ведро и сожрать оттуда кожуру картохи, подавиться мясным пюре и оплевать меня им, а пока я умывался — пожевать хвост Шкоды, — отчитался Заяц. — Идите нахуй вообще. Знаете, в Китае есть такая штука, как поводок для детей? Вот мелким явно такое надо. Что Пашке, что Ваньке, что Тёмке. Все дети бешеные.       Шевелев собрался было зашипеть в адрес Зайца и устроить ему головомойку по поводу неумения сидеть с детьми, но его остановил лишь сладко спящий Тёмыч и… понимание. Иногда Тёма такие перфомансы устраивал, что прицепить сына к себе и не пускать никуда от себя было реально выходом. Особенно после того, как научившийся ползать Тёмка умудрился лихо выползти из их кабинета и доползти до съёмок «Громкого вопроса» к папе Артёму, пока задумавшийся над сценарием Шевелев не хватился сына. Стас лютовал тогда, жуть. Зато Шастун в перерыве между съёмками чуть ли не затискал Тёмыча, на что Арсений даже ворчал что-то в духе «у тебя свой ребёнок есть». Ревнивец, что поделать.       — То есть, Тёмыч вёл себя как обычно, — резюмировал Артём. — Ты как его так быстро уложил?       — А хуй знает, он сам заснул, — Макс пожал плечами. — Мы тут чутка в игрульки порубились, он и отключился.       — Надеюсь, ты при нём не матерился, — Серёжа наконец смог размотать узел халата на руке сына.       — Не больше тебя, — Заяц насупился и сам отдёрнул свою руку и попытался развязать узел уже на себе. Гаус тем временем осторожно попытался снять Тёму с Макса и при этом не разбудить.       К счастью, квест позже удалось выполнить и Тёмка даже не буркнул, спокойно себе продолжая крепко спать. Наверное, Заяц так сильно вымотал его своей гиперактивностью и играми, что у Тёмыча никаких сил не осталось. Может, с ним так и стоило поступать?.. А то когда их любимое дитятко до полуночи не могло заснуть, а потом то и дело просыпалось ночью и капризничало весь день, неиронично хотелось застрелиться от усталости. Держаться им было трудно: что Артёму с работой и постоянными мигренями, что Серёже, который с трудом пытался уместить в свой график и декрет с Тёмкой, и работу, и творчество. А тут смотрите — и на дневной сон сам уложился, и спал крепко…       — Всё нормально было, за исключением этих ваших приколов? — поинтересовался Шевелев. — Ты Тёмыча фактами про ежей заебал?       В лице Зайца явно отобразилось что-то вроде обиды.       — Я вообще-то делаю его эрудированным, долбач.       — Ему год, ему твои факты про ежей и прочую животину неинтересны.       — Ну вот не скажи, вообще-то он внимательно слушал про роды морских свинок, — ответил Макс и тихонько встал с кровати. — А вообще, у нас всё нормально было. Только вы на мусорку замок, что ли, повесьте.       В какой-то мере оба родителя были с ним согласны, потому что Тёмыч куда только не лазил, и мусорное ведро было самым безопасным местом. Детское любопытство и искреннее желание ознакомиться с миром иногда доводило до белого каления — особенно когда дитё застревало в стиральной машинке, как только умудрился, блин.       — Ладно, повесим, — согласился Артём, и тут он заметил, как Тёмыч приоткрыл глазки и сонно смотрел на них. Ещё минуту назад хорошо себе спал — и надо же вот…       Шевелев тоже увидел пробудившегося сына и, осторожно присев на кровать, начал тихонько мурчать под нос какую-то колыбельную в надежде убедить его подремать ещё немного. Но куда там! Стоило Тёмычу заметить родителей, как он тут же заулыбался и, повернув голову, потянулся ручками к Серёже. Со вздохом Серёжа взял малыша на руки, в глубине души радуясь младенческой улыбке и его тихому «па», тихо сказанному на ухо.       — Хрен он теперь заснёт, — вздохнул Шевелев, чувствуя, как ещё полусонный Тёма залез своими крохотными пальчиками в его отросшие волосы. Это определённо мило, если бы они не были липкими, как после сладкого.       Или проклятой каши! Или мясного пюре… Плохо, значит, Макс ему ручки вымыл после еды. Или вообще об этом забыл, а Тёмыч преспокойно вылизал свои ладошки и ходил так, слюнявый, восвояси. А что, Гаус однажды заснял на видео такого Тёмку со словами: «Тёмыч у Шкоды научился вылизываться». А Шевелеву переучивай сына теперь.       — Да может, отрубится, погодь бузить… — тихо произнёс Макс, и тут Тёмыч поднял голову в ответ на голос. Наконец сонный он обнаружил источник звука, то есть, Зайца, чутка встрепенулся и громко, с задором, и вполне себе чётко возвестил, глядя на него:       — Бвять!       В комнате неожиданно настала пронзительная тишина. Шевелев на какое-то мгновение даже замер, пытаясь осознать, что вообще произошло и не показалось ли ему. Тёмыч… заговорил?       — Тём, что? — ошарашенный Гаус с трудом сдерживал смех.       — Бвять! — повторил мальчик с довольной улыбкой и снова показал на Зайца. — Бвять! Бвя-я-ть!       — Твою же, сука, мать… — сдавленно произнёс Макс и в голос захохотал, закрывая лицо руками. — Блять нахуй!       — Бвять! — снова послышалось от Тёмыча.       «Что ж, вот ТёмТёмыч и заговорил», — пронеслась мысль в голове, пока радостный от своего перфоманса мальчик снова полез своими пальцами к отросшей чёлке Шевелева.       Заяц продолжал ржать, закрывая лицо руками и упёршись в стену, Артём по-прежнему оставался офигевающим и улыбчивым и смотрел то на Тёмыча, то на смеющегося Макса, а Шевелев искренне надеялся, что ему не показалось.       — Тёмушка… А ты у нас… что… говорить научился? — осторожно спросил Серёжа и получил очередное счастливое:       — Бвять!       Теперь уже и он не выдержал прикола сына и заливисто засмеялся. Тревога теперь полностью его отпустила — ведь сын всё-таки заговорил — однако то, как именно он начал болтать, покоя ему не даст ещё долго. С другой стороны, а на что Шевелев вообще рассчитывал при таких родителях и их друзьях? Это ещё хорошо, что начавший ходить Тёмка не додумался самостоятельно, как Гаус по жизни, решиться на путешествия и съебаться из квартиры куда-то в ебеня. Пашка-то у Сапёра с Горохом не так давно умудрилась так открыть дверь и уйти гулять по подъезду к соседям. Нашли девочку, кстати, у какой-то сердобольной бабушки двумя этажами ниже, которая додумалась оставить малышку у себя, напоить её чаем с печеньями и прислать в чат дома сообщение о найденном ребёнке. Так что первое сказанное «бвять» — это не так уж и страшно…       — Какой ужас, он же весь в нас… — обреченно взвыл Шевелев. — Типичный Гаус, блять.       И тут же осекся.       В самом деле, как же Тёмке это слово не выучить, если он сам нередко его говорил. При сыне, правда, они с Артёмом очень старались не ругаться, но иногда это было слишком трудно.       — Бвять! — повторил Тёма и потянулся ручками ко второму папе.       — Ну вот в кого он это выучил — это надо ещё подумать, — с ехидством заметил Гаус и забрал сынишку к себе на руки.       — Блять, вот это прикол, я на всю жизнь это запомню! — обрадовался Заяц. — Я по приколу слову «блять» его сегодня учил, а он запомнил!       Во второй раз за последние пять минут в квартире установилось молчание, но в этот раз оно ощущалось с толикой какого-то холодка. Даже Тёмыч неожиданно притих и молча жевал во рту шнурок от гаусовского капюшона.       — Что ты делал? — нарочито спокойно, но с такой твёрдостью в голосе произнёс Шевелев, что Артём немного содрогнулся. Кажется, и Заяц понял, что сболтнул не того и чутка опешил.       — А я что? Я ничего. Я просто учил с ним новые слова по книжке, которую у вас на столе увидел, — Макс пожал плечами. — А ему похуй было. Я вспомнил, что читал о том, как дети быстро запоминают маты и почему, и подумал — ну, раз Тёмыч просто говорить не желает, надо его матам научить, тем более, зная вас, долбачей, он слово «блять» не раз и не два слышал. Но я ж в прикол подумал! Я не знал, что эта теория прямо на сто процентов работает! Видите, а мы её проверили, и Тёмка у вас болтливый будет, всё у него хорошо!       Если бы можно было убивать взглядом — Серёжа бы точно так и сделал, ибо его светло-карие глаза, казалось, пылали огнём, кулаки сжались, и весь он как-то напрягся. Наверное, держался лишь сплошным чудом — но это ненадолго, Гаус знал. Вечно же в офисе пиздились чем ни попадя.       Макса надо спасать. А у Гауса преимущество: его любят и он с дитём на руках, его бы не пришибли.       — Серый, Макс же прав: видишь, Тёмыч вон как научился разговаривать, у него всё работает как надо, и не надо лишний раз к неврологу идти! — Артём попытался разрулить ситуацию, но наткнулся лишь на ледяной взгляд любимых глаз.       Серёжа злился, и Гаус чувствовал это всем нутром. Не настолько серьёзно, чтобы требовалось срочно как-то действовать, но всё-таки получить на орехи он мог. А виновнику торжества, то есть, ТёмТёмычу, было пофигу: он обслюнявил себе шнурок, выплюнул его и тянул Артёмин капюшон от худи куда-то к себе.       — Гаус…       — Нет.              — Отдай мне Тёмыча.       — Нет.       — Положи ребёнка на кровать, — холода в любимом голосе становилось всё больше.       — Нет, ты меня отпиздишь, а я не хочу, у меня и так синяк на жопе болит, — нашёлся Артём и отступил чуть дальше с ребёнком на руках.       — Ты сам просил тебя укусить, и тебе понравилось, ты сам сказал.       Шевелев сложил руки на груди и смотрел на Артёма с вредным обиженным и вместе с тем злым взглядом. И, судя по всему, в ус не дул, что именно он умудрился ляпнуть при Максиме. Что ж, Макс давно их с Серёжей знал, мог уже и привыкнуть.       — Какой пиздец, блять, пацаны, я не хотел ничего слышать о вашей ебле! Угомонитесь, блять! — Макс закрыл уши руками. — Я ничего не имею против вас, я вас, придурков, люблю и уважаю, но я не хочу думать о жопе Артёма с синяками! А теперь она с моей ебаной фантазией у меня перед глазами!       — Синяк всего-то один, — обиженно дополнил Артём.       — Я тебе, блять, подумаю! Жопа Гауса у него, блять, перед глазами, хули ты на неё смотришь! Я Олесе скажу и лично попрошу на тебя порчу навести, — громко возмутился Шевелев, и в этот раз по нему было не особо понятно — то ли в шутку он это сказал, то ли всерьёз, учитывая пронзительный взгляд на Макса. Того и гляди, кинется защищать честь Гауса, на которую Заяц так-то даже спьяну бы не покусился.       — Ты же в это не веришь, — недоуменно уточнил Макс.       — Если тебе в еду подсыпать слабительное — любая порча сработает, блять! — кажется, негодование Шевелева грозилось стать уровня «all-in», и надо было что-то делать.       Спасибо Тёмке: услышав теперь уже знакомое слово, он снова заладил повторять своё громогласное «бвять, бвять, бвять, бвять!».       — А сейчас он, кстати, с тебя начал, Серёж. Ты первый ему напомнил об этом слове! — усмехнулся Артём, но прикусил язык при взгляде на мужа.       Шевелев поджал губы, пылая яростью. Того и гляди, вскинулся бы на Гауса, но остановила его, наверное, только счастливая улыбка сына: мальчик, довольный первый выученным словом, явно ждал похвалы. Да и в конце концов, не конец света, отучат его потом как-нибудь.       — Ладно, блять так блять, — смиренно выдохнул Шевелев и повернулся к Максу. — Но это не значит, что я не устрою тебе пизды, зайчатина херова!       Тёма очень сильно радовался новому выученному слову, но ещё больше он веселился, когда его папа Серёжа бегал за дядей Максимом по всей прихожей с кухонным полотенцем и пытался его стегануть отместки ради. На самом деле Заяц давно мог прекратить всю эту суету и элементарно уйти (или пригрозить Серёже — зависело от настроения), но ТёмТёмычу так нравилась эта беготня, что Макс решил подыграть и поиграть в такие импровизированные «догонялки». Впрочем, и Серёжа быстро понял идею и нарочно просто слегка бил Зайца. Хотя хотелось врезать посильнее — ибо нехуй учить его сына плохим словам. Прекратилась эта дикая вакханалия только после того, как Шевелев вымотался и, плюнув негативное «я тебе отомщу», ушёл на кухню поставить чайник.       — Да что ты так психуешь, хорошо же всё, Тёмка выучил слово, — хихикал Макс уже сидя за столом и подъедая мёд из маленькой баночки. — Он же всё равно не будет этого помнить.       — Именно это он запомнит лучше всего, — улыбнулся Артём, дав Тёме в руки требуемую сушку. Мальчишка тут же попытался её всяческим образом облизать. — Невозможно в современных условиях, а тем более — в нашей семье вырастить человека, который не будет знать мата. Максимум, что мы сможем сделать — это научить его хотя бы в обществе вести себя прилично. Потому что мы не ругаться не умеем, а если мы в семье будем материться, а Тёмычу запретим — это будет выглядеть странно.       — Вы думаете об этом слишком заранее, — вынес вердикт Заяц. — Все дети проходят этап ругательств. Даже самые приличные. Просто потому, что маты — это слова такие… экспрессивные, ярче выражают эмоции. Ребёнку достаточно несколько раз их услышать, даже на улице — и этот чистый ум поймёт, что так можно выразить то, что чувствуешь, — Макс погладил занятого сушкой Тёмку по голове. — К тому же, я уверен, Тёмыч и от вас, и от нас, и вообще от всех вокруг мог мат слышать. Не только от меня. Короче, блять, не забивайте себе голову. Воспитается потом и научится не материться по возможности. А так — теперь Шевелев не будет ебать никому мозг, что Тёмыч не говорил. Заболтал эвона как!       Серёжа пнул его по ноге под столом.       — Ну ты и жук навозный, — беззлобно фыркнул Заяц и облизал ложку с мёдом — банка, по славной традиции, оказалась пуста. Не Заяц он, а пчела самая настоящая.       — Ой, иди на… хутор бабочек ловить, — Шевелев закатил глаза.       — Не, мне там делать нечего, мне к Олеське надо, — Макс встал из-за стола. — Спасибо за чай, но мне скоро мою прекрасную леди в театр вести, надо привести себя в приличный вид.       — Ты и приличный вид — слова-антонимы, — не преминул возможности поязвить Шевелев.       — Серёж! — недовольно цокнул Артём.       — Дя! — дополнил Тёмыч, откидывая от себя сушку на пол. Подошедшая Шкода понюхала её и проигнорировала, запрыгнув на освободившийся стул.       — Вот, Тёмыч против наездов, а устами младенца глаголит истина, — завершил Гаус и передал малыша Серёже. — Посиди с ним, я пока Макса провожу.       Шевелев аккуратно взял Тёмыча на руки, а тот уютно устроился в его объятиях и улёгся щекой на его грудь, словно спрятался в уютном коконе и приложился к его теплу. Было даже… приятно.       — Пока-пока, мой дружбан! Я в следующий раз привезу тебе ещё что-нибудь прикольное! — Макс снова погладил Тёмыча по голове и, попрощавшись с ним и Шевелевым, пошёл на выход.       На удивление Серёжи, слово «блять» в исполнении ТёмТёмыча прозвучало за вечер всего дважды: когда измученный вечером мигренью Артём слишком медленно играл с ним и когда Серёжа запретил Тёмычу есть хвост Шкоды и оттащил сына подальше. Это «бвять» перемежалось с капризным плачем, и Шевелев тяжко вздыхал: что ж, хотя бы его сын ориентировочно понял, в каких именно случаях стоило говорить всякое «блять».       Этим вечером вымотанный днём Тёмыч уснул на руках Шевелева. Глядя на такого расслабленного, очаровательного сына, цепко ухватившегося во сне за его палец, он улыбнулся. Может, Артём и прав и ему на самом деле стоило паниковать чуть меньше. В конце концов, они с Гаусом и правда очень старались и занимались с сыном, работали, разговаривали. Да и участвовали в воспитании целиком и полностью сами, даже без опоры на няни — как-то ухитрялись лавировать между работой, отдыхом и домом. А судя по тому, что Тёмыч всё-таки и поворачиваться научился, и ходить, и даже говорить вполне себе в нужные сроки — быть родителями у них вполне себе получалось. А слово «блять» — не такое уж и страшное, и было бы наивным считать, что их Кнопа его не выучит. Но Максу Шевелев всё равно отомстит.       Уложив малыша в кроватку, Серёжа тихонько, чуть чертыхаясь из-за попавшей в ногу детальки так и не собранного конструктора, улёгся к спящему Артёму. Под его тихое сопение он начал было дремать, пока из сонного морока его не вывел сам Артём: он в явном полусне притянул его к себе ближе (откуда только сила взялась), взвалил на него ногу и уткнулся носом в шею. От тёплого дыхания по коже тут же побежали мурашки. Горячее тело прижималось так приятно и хорошо, что выбираться из этого сладкого плена никуда не хотелось. И пусть нога Гауса легла на него тяжестью, а от дыхания становилось немного щекотно… Шевелеву бы возмутиться и заворчать, что Артём занял всю территорию и взял его в плен своих лапищ… Но на самом деле быть в плену этих рук ему очень сильно нравилось.       Как и нравилось первое сказанное Тёмычем слово.       И кто знал, может, он в будущем и расскажет Тёме о том, что и первым словом Сергея Шевелева было именно грациозное и красивое «бвять».