Бонус. Чон Миндже.

Когда Миндже вышел в круг, солнце клонилось к закату. Мир замер в ожидании: новая звезда, новый омега из семьи второй ветви вожака, сын главного советника, новый связующий для будущего альфы. Запах сладкий, теплый, с нотками свежести – юность. Все смотрели с уважением, с любопытством, а кто-то с завистью. Но Миндже не смотрел на них. Взгляд застыл на том, кого искал с первого вдоха этого вечера. Чон Хосок. Тот даже не смотрел в его сторону. Плечи широкие, осанка прямая, но взгляд с любопытством оглядывает всех собравшихся. Отец говорил, что Хосок — не суженый. Сын брата вожака. Которому откровенно плевать на презентацию омеги, даже если этот омега —истинный. К сожалению, Миндже понял сразу. Сердце билось громче, чем барабаны, от волнения перехватывало дыхание. Знал, что так и работает. Истинные не выбирают. Просто вдыхаешь, и всё встаёт на свои места. Твой альфа. Единственный. Мир вдруг становится яснее, запахи насыщеннее, и всё, что было до этого, больше не имеет значения. Больше не один. Нашёл. Миндже буквально прошибло током, когда поймал запах Хосока. Видел, как тот напрягся, едва ощутив среди прочих. Как челюсть сжалась, как пальцы вгрызлись в кожу, но даже не обернулся. И тогда в груди защемило впервые. Но надежда ещё жила. Хосок был всем для стаи: светом, смехом, безмятежностью. Все видели в нём простого, доброго парня, того, кто всегда готов помочь, кто никогда не спорит с вожаком, не претендует на власть. Чонгук мог полагаться на него, совет доверял, даже Чон Юнмин, старейший омега стаи, отзывался о нём с теплотой: «Хосок — это солнце, что не жжёт, а даёт свет». Все ошибались. Хосок всю жизнь прятал свой гнев за смехом, понимал цену правды. Если бы дал другим понять, кто он, что хочет, что собирается сделать, уничтожили бы задолго до того, как смог ударить. Никогда не сможет быть вожаком. Слабых в этом мире убивают. А вожак, который движется местью, живёт ненавистью, а не силой, не сможет править долго. Поэтому стал другим. Научился улыбаться, шутить. Научился быть тем, кем хотят видеть. Сначала — для выживания. А потом понял — лучшая маска. Позже, когда солнце село за деревья, а толпа разбрелась, Миндже всё-таки пошёл за ним. Каждый шаг, каждый вдох, каждый звук чувствовал всем сердцем. На каком-то животном уровне знал, где альфа. И когда нашёл в стороне, на окраине, под сенью сосен, выдохнул с облегчением. Миндже улыбался, от волнения дрожат руки. — Хосок… — Чего? — Ты знаешь, да? — сделал шаг ближе, затаил дыхание. — Ты почувствовал? Хосок всё-таки повернулся. Вот только в глазах пустота. — Знаю что? — Ты мой истинный альфа. — И? Миндже ожидал чего угодно. Удивления. Радости. Того, что Хосок подойдёт ближе, втянет воздух, улыбнется, как только умеет, скажет, что тоже. Тоже рад. Безумно рад, что именно этот омега его. Вместо этого просто пожал плечами. — Мне плевать. Как ударили. — Что? — Говорю, мне плевать, —медленно повернулся к нему лицом, глядя прямо. — Ты думаешь, мне есть до этого дело? — Но… — Нет, послушай, —выдохнул, проведя рукой по лицу. — Я понимаю, ты там себе в голове нарисовал: «Истинные, судьба, бла-бла-бла», но мне это нахрен не нужно. Было страшно. Не от слов. От спокойствия, с которым говорил. — Ты моя пара… — Мне плевать. — Ты же чувствуешь? — Чувствую. — Тогда почему… — Потому что ты мне не нужен, Миндже. Пауза. Глухая. Тяжёлая. Сердце раздавили ногой. Но Хосок не остановился. — Я не твой альфа. — Но ты мой… — Я твой только по воздуху, —усмехнулся. — А на деле – нет. Холод. Лёд в животе. Пересохло в горле. — Ты шутишь. — Нет, — Хосок склонил голову набок. — Я тебе не пара. Я тебе не друг. Я тебе никто. — Но почему? — Потому что у меня есть дела поважнее, чем трахать омегу. Пощёчина. Не физическая, но ощутимая. — Я не… — Да мне плевать, что ты там! — вдруг рыкнул, лицо скривилось от злости. — Забудь про это дерьмо! Считай, что я сдох! Иди, куда хочешь, найди себе кого-то, кому ты вообще нужен, потому что, если ты будешь таскаться за мной, я тебя сам и прибью! Миндже смотрел, не моргая. Не верил. Не мог понять. Как истинный мог так сказать? Как мог так? Нет. Просто не чувствовал. Омега отшатнулся. Медленно. Непонимающе. — Ты… ты правда так думаешь? Хосок улыбнулся. Не тепло. Не весело. Просто криво, с каким-то сожалением. — Я вообще о тебе не думаю, Миндже. Потом развернулся и ушёл. Так омега узнал, что за маской Хосока прячется демон в свои пятнадцать лет. Миндже ждал. Год. Ровно год с того самого дня, когда Хосок, истинный альфа, сказал, что он ему не нужен. Ждал. Потому что верил, что передумает. Вдруг Миндже просто ещё мал для него? Вдруг не осознал до конца? Вдруг через год всё изменится? Но не изменилось. Хосок по-прежнему не смотрел в его сторону. Не замечал. Не интересовался. Больше того — стал жестче. Раньше хоть отшучивался, хоть иногда снисходительно хмыкал, теперь же — либо не отвечал вовсе, либо обрывал резко, грубо, с каким-то остервенением. Злился, когда Миндже просто находился рядом. Злился, когда взглядом ловил. Злился, когда запахом тянулся. Злился, когда случайно касался. Каждый пересекающийся взгляд — пытка. И чем дальше, тем больше. Когда Миндже исполнилось семнадцать, всё решилось само собой. Совет выбрал его в пару вожаку. Чон Чонгук. Имя прогремело как гром среди ясного неба. Хорошая партия, лучший из лучших, самый сильный, первый альфа. Двоюродный брат истинного. Не Хосок. Но по скромному опыту Миндже, было даже лучше. Если Хосок отверг, значит, всё-таки не его. Значит, должен быть с другим. Значит, будет с Чонгуком. И Миндже начал ждать снова. Но теперь — не Хосока. Теперь — Чонгука, который не замечал. Но по-другому, не с ненавистью, просто будто не видел. Хотя Миндже пытался: плел венки из трав, укладывал их у дверей, ухаживал сам, нежно, ненавязчиво. Чонгук принимал, кивал, уходил. Потом стал смелее. Дарил браслеты, сделанные из кожи руками. Плёл каждый узелок с мыслью о нём. Чон принимал, улыбался, уходил. Потом пробовал сильнее. Выбивал узоры на ткани. Шил вручную. Старался, вкладывал в каждую строчку что-то своё. Чонгук принимал, гладил пальцами, уходил. Готовил, делал еду с особым усердием. Лучшие ингредиенты, лучшие специи, лучшие блюда. Чонгук ел, благодарил, уходил. Миндже не знал, что не так. Если Хосок ненавидел, то Чонгук… Чонгук был вежлив. Теплее, чем брат. Но…Пуст. Как прозрачная вода, как ветер, что проходит мимо, как снег, что падает и тает. Призрачный. Недосягаемый. В тот вечер Миндже понял: Чонгук не замечает не потому, что он не нравится, а потому, что не нужен. Не омега. Не пара. Не что-то важное. Просто ничто, просто один из многих. Чонгук оттаял не сразу. Миндже долго не понимал, к чему это ведёт. Думал, что, возможно, Чонгук сам ещё не определился, что, может быть, где-то глубже, под тяжестью своего титула, под давлением окружающих, под грузом ответственности, что всегда лежал на плечах, всё-таки умеет чувствовать. Хотелось верить, что не всё в нём так заморожено, что если раз за разом вкладывать тепло, если смотреть прямо в глаза, не отводя взгляда, если давать заботу не ради ответа, а просто так — в конце концов что-то изменится. Чонгук не менялся. Но однажды всё-таки сделал шаг. Миндже уже собирался уходить спать, но услышал глухие шаги по тропинке, которые с каждым мгновением становились всё громче. Не сразу понял, что что-то не так. Может потому, что сознание давно привыкло ждать разочарования, может потому, что сердцу больше не хотелось разгоняться в предвкушении. Но потом раздался звук — не скрип двери, не голос, а глухой удар. Тяжёлый, массивный, что-то огромное рухнуло на землю. Вышел. Увидел. Бурый медведь, раскинув лапы, лежал прямо на пороге дома. Огромный зверь. Рана на шее ещё свежая, кровь густыми каплями стекала в землю, смешиваясь с пылью, темнея на фоне вечернего света. А рядом, чуть дальше, в тени, стоял Чонгук. Не гордый. Не самодовольный. Не ожидающий восхищения. Просто стоял. Рубашка разорвана на плече, волосы спутаны, в глазах нет усталости, нет напряжения, но нет и радости. Просто молча смотрел, наблюдая, как окружающие выходят, оценивают, переговариваются, как отец Миндже качает головой, что-то говорит папе, как омеги стаи перешёптываются, бросая на вожака восхищённые взгляды, как старейшины кивают друг другу с уважением, понимая, что это — не просто подарок. Это — честь. Это — знак. Это — дань уважения. Но Миндже смотрел не на медведя, не на старейшин, не на восхищённых омег. Смотрел только на Чонгука. И впервые за долгое время почувствовал, как что-то дрогнуло. Потом была свадьба. Долгая церемония, торжественные речи, звучащие слишком высоко и громко, музыка, смех, медленные танцы, от которых кружилась голова. Все поздравляли, все смеялись, все пили, все говорили правильные слова, но Миндже почти не слышал. Улыбался как идиот. Всё, что существовало в этот момент, — это рука, сжимающая пальцы в привычном жесте, но на этот раз чуть крепче, чем требовалось, чуть дольше, чем положено. А потом был первый поцелуй. И всё затрепетало. Тепло, неожиданное, обволакивающее, тянущееся от губ вниз, по позвоночнику, разливающееся по венам. Чонгук не целовал грубо. Не был жадным. Не был яростным. Просто коснулся, сначала медленно, проверяя, давая шанс отстраниться, сам ещё не до конца верил в происходящее. Потом чуть сильнее, увереннее, горячее. Ладонь скользнула по талии, пальцы надавили, согревая через тонкую ткань одежды. И Миндже захотелось. Захотелось сдаться. Захотелось раствориться в этом новом, непривычном ощущении, когда внутри всё вдруг становится лёгким, воздушным, когда с губ готовы сорваться слова, которых не было ещё утром, когда весь мир внезапно сужается до одного человека. И этим человеком был Чонгук. Но настоящая слабость пришла не в тот день. Пришла ночью, когда Чонгук вернулся домой пьяным. Миндже не спал. Ждал. Пытался не думать, не строить ожиданий, просто лежать в темноте, не вслушиваясь в шум снаружи, не представляя, как тот входит в дом, не гадая, каким он будет. Пьяные альфы были разными. Иногда — непредсказуемыми. Но когда дверь скрипнула, шаги раздались в коридоре, перед ним появился Чонгук, неуверенно качнувшись в дверном проёме, Миндже понял, что бояться нечего. Альфа не был опасным. Альфа был просто уставшим. Стоял, не двигаясь, чуть нахмурившись, пытался что-то сказать, но никак не находил слов. Потом, вместо слов, просто посмотрел в глаза. Долго. Пристально. — Я… не изменяю. И не изменю. Буду рядом. Но… Любви не выйдет. И тогда у Миндже что-то перевернулось внутри. Потому что Чонгук не лгал. Потому что Чонгук не бросал слов на ветер. Потому что Чонгук выбирал только один путь и никогда не сворачивал с него. Глаза вдруг стали горячими. Пальцы сжались. Губы чуть дрогнули в улыбке. Не сдержался, подошёл ближе. Тихо рассмеялся, глухо, чуть смущённо. Осторожно коснулся руки. И Чонгук не отдёрнул. В ту ночь влюбился сам. За двоих. Смело. Наивно. Без сомнений. С чистым сердцем. С благодарностью. Как омега. Как муж. Как тот, кто хотел верить, что истинные — не первая инстанция. Потому что Чонгук был рядом. Потому что Чонгук не ушёл. Потому что Чонгук выбрал его. И этого было достаточно. Волчата никак не получались. Сколько бы Миндже ни пытался, сколько бы ни верил, сколько бы ночей ни провёл, вглядываясь в потолок спальни в ожидании чуда, — всё было тщетно. Прошёл год. Ещё один. А потом ещё три. И если поначалу было просто разочарованием, то со временем превратилось в тень, медленно, но уверенно ложащуюся на их брак. Миндже знал — никто не скажет этого вслух. Никто не посмеет открыто заговорить об этом перед вожаком, перед главным омегой. Но и никто не забудет. Вопрос всегда висел в воздухе, прятался в чужих взглядах, в затянувшихся паузах, в слишком мягких словах, которыми старейшины поддерживали, когда встречали на улице. Не ссорились, не спорили, не кричали друг на друга по ночам. Чонгук никогда не выказывал недовольства, не поднимал темы, не давал понять, что всё в тягость. Был ровным, спокойным, надёжным. Молчание не таило в себе ни злобы, ни раздражения, ни скрытой агрессии. Просто пустоту. И Миндже постепенно свыкся с этим. Принял. Перестал ждать. Просто жил рядом с Чонгуком. И этого было достаточно. Хосок подошёл к нему неожиданно. Миндже не сразу понял, что происходит, обычно тот обходил стороной. Всегда. С тех самых пор, как связал свою жизнь с Чонгуком, Хосок держался в стороне — не избегал, не прятался, но и не пересекался без необходимости. Был ровным, спокойным, чуть насмешливым, как всегда. Миндже давно уже решил, что ему плевать. Что никогда не простит, но и не станет тратить свою жизнь на старые раны. Но в тот день всё было иначе. В тот день Хосок сам его нашёл. Ещё до того, как тот приблизился, ещё до того, как воздух сгустился, ещё до того, как напряжение стало осязаемым, в ноздри ударил запах. Жаркий. Тяжёлый. Терпкий, как выдержанный алкоголь. Гон. Хосок подошёл ближе. Настолько близко, что чужое дыхание обожгло щёку. Чужие глаза смотрели прямо в душу. Поглощали. Не отпускали. — Что-то не так? — голос дрогнул, надеялся, что альфа не заметил. — Нет. Пахнет жареным. Альфа, находящийся в гоне — зверь, которому плевать на условности. На статус. На связи. На обещания. И вот сейчас, прямо перед ним, стоял не Чон Хосок, которого знал. Да и знал ли? Перед ним стоял чёрный волк, готовый разорвать всё, что разделяло с тем, кого жаждал. И жаждал именно его. — Тебе нужно уйти! — Куда? — хриплый голос, тяжёлый, пропитанный жаром. — Подальше от меня. — Поздно. Глубокий вдох — и Хосок шагнул ближе. Запах разрастается. Окутывает. Заполняет собой всё, просачивается под кожу, проникает в лёгкие. Омега должен был бежать. Но не двигался. Тело застыло, по венам разлился раскалённый свинец. Сердце било тревогу — быстро, отчаянно, громко. Но не мог отойти. Хосок склонился ниже, вдохнул. Чистый яд. В глазах хищный блеск, скулы напряжены, руки дрожат от сдерживаемого желания. — Ты боишься меня? Миндже дёрнул подбородок, пытаясь сохранить остатки достоинства. Он - омега вожака. — Думаешь, есть причина? — Думаю, ты знаешь ответ. Голос стал ниже. Опаснее. Чужая рука скользнула к запястью. Лёгкое касание, почти ничего, почти невесомое. Но от этого прикосновения по коже пошли мурашки. — Хосок… — голос срывается. — Что? — альфа выдыхает в висок. — Чонгук… — Его здесь нет. Минуту молчания. Одну долгую, мучительную минуту, пока дыхание Хосока прожигало кожу, пока чужие пальцы обхватывали запястье, пока Миндже стоял на месте, не в силах сделать ни шага назад. Если бы сейчас хоть одна мышца дёрнулась, хоть один звук сорвался с губ, если бы вдохнул чуть глубже, если бы посмотрел в глаза — всё было бы кончено. Тепло обволакивало. Бешеный ритм крови, сбитое дыхание. Чёрные глаза альфы жгли. Запах сводил с ума. — Всё ещё хочешь, чтобы я ушёл? — голос опалил кожу. Бог ты мой. Минджэ должен был ответить. Должен. Но язык не двигался. Потому что внутри всё уже кипело. Потому что течка подступила тоже. Чон Хосок пах огнём. Горячо. Резко. Обжигающе. Запах ударил по рецепторам, заставляя голову запрокинуться назад, все инстинкты, спящие в крови, встать на дыбы. Истинные. Миндже не понимал, когда вырвались за границы стаи, не помнил, как оказался среди леса, с дыханием сбитым, с грудью, сотрясаемой от бешеного сердцебиения. Помнил только, что увели. Выкрали. Захватили. Теперь, когда сильные руки удерживали за талию, а клыки скользили по чувствительной коже шеи, срывая с губ сорванные, ломкие вдохи, не мог понять, где заканчивается альфа и начинается он сам. — Ты должен… — голос дрожал, но рука уже впилась в плечо Хосока, удерживая ближе. — Я должен что? Рык. Глухой, животный, рвущийся из груди. Миндже задохнулся, но воздух был раскалённым, душным, сотканным из запаха чистой альфа-бездны, в которую падал, не в силах ухватиться за реальность. Всё. Мир исчез. Горячее тело прижималось сзади, руки были железными, жадными, безжалостными, требовали, сжимали, тянули. — Миндже… — голос низкий, сорванный, покрытый хрипотцой. — Ты мой. Тело загорелось с новой силой, бедра толкнулись назад, сами искали, сами просили, сами умоляли. Гон превращает волков в зверей, делает рабами жажды, отбирает мысли, оставляет одно лишь желание: взять, взять, взять. Альфа оттолкнул вперёд, в снег, заставил рухнуть на колени. Одна секунда — и следом упал сам, перекатил на бок, вжимаясь грудью в спину, жаром плавя кожу. — Ты будешь кричать. Тихий, угрожающий шёпот, пальцы, впивающиеся в талию, губы, сжимающие мочку уха, язык, проходящийся по шее. Миндже захлебнулся стонами. Даже не успел осознать, когда взяли, слишком резко, слишком глубоко, в самое нутро. Выгнулся, воздух вырвался из лёгких криком, который мгновенно погас в грубом захвате зубами. Толчок. Глубже. Сильнее. Голова запрокинулась назад, рот приоткрылся в безмолвном стоне, мир взорвался красным туманом. Хосок не жалел. Хосок брал. Хосок разрывал на части, погружаясь полностью, целиком, оставляя в каждом толчке клеймо своей силы. Миндже умирал. И возрождался в этой боли, в огне, в бешеном ритме, который захватывал, подавлял, заставлял срываться на стоны. Гон заставлял. Гон уничтожал. Гон оставлял только голую правду — принадлежали друг другу. Забавно было наблюдать, что по возвращению никто не искал. Миндже стоял у границы, продрогший до костей, с колотящимися зубами, от которых ломило голову. Три дня. Три проклятых дня лежал под телом альфы, пах им, был им, дышал им. И теперь от этого запаха нужно было избавиться. Срывал одежду, нырял в ледяные ручьи, бил себя водой до онемения кожи, до боли, до онемевших пальцев, растирался снегом, терся о кору деревьев, о хвойные иголки, надеясь забить запах чем угодно. Кожа горела, пахла теплом, пахла силой, пахла так, что сам себя ненавидел. Тело болело в самом сладком смысле, мышцы ныли, каждая клетка помнила. Помнила, как альфа держал за шею. Как вжимал в снег. Как гнал в безумие, не давая передышки. Как прошептал прямо в ухо: «Ты больше не принадлежишь никому, кроме меня». Чушь. Принадлежит. Чонгуку. Своему мужу. Больше никому. И всё же… Совесть не страдала. Должен был чувствовать вину. Должен был корчиться в самобичевании, задыхаться в позоре. Оказалось, что ничего подобного не испытывал. Принял, что случилось бы в любом случае. Даже не было необходимости в этой ледяной пытке, в этих судорожных попытках забить запах, в отчаянных стремлениях стереть следы на коже. Миндже шёл по деревне, ровно, спокойно, без страха, без стыда. Всё выглядело, как и прежде. Только внутри изменилось всё. Почувствовал, когда не смог заставить дотронуться до чаши с мясом, когда внутри что-то перевернулось от одного запаха, желудок сжало тугой спиралью, и пришлось выбежать во двор, чтобы опереться руками о дерево, закрыть глаза и выдохнуть. Случилось. Сначала пришло понимание — пронзительным страхом, с удушливой волной паники, с короткими прерывистыми вдохами, которые не приносили ни капли облегчения. Знал своё тело, как работает природа, что невозможно ни с чем перепутать. Беременный. Оттенки запахов сместились, в груди всё горело, нутро лихорадило от жара, и в какой-то момент Миндже понял, что дрожит. Волчат ждал не от Чонгука. Тело сразу вспомнило те дни, когда истинный альфа был ближе, чем когда-либо, когда дышал на его коже, оставляя синяки на бёдрах, вгрызался в горло, так, что до сих пор там была едва заметная тень. Воспоминания накрыли разом, оставляя в одиночестве с фактом. Хотелось сбежать. Спрятаться. Заставить обернуться иначе, будто ещё можно было изменить. И самое ужасное — не было неожиданностью. Где-то внутри, в глубине, на самом донышке сознания, знал, что так будет. Просто не хотел думать об этом. Просто закрывал глаза. Жизнь — не ласковая волчица, не даёт милости, не отводит беду. Смотрит в глаза и кусает. Но, возможно, у него было ещё время, ведь Чонгук уехал. Вожак не был в стае уже несколько недель, ушёл на совет старейшин, покинул территорию, а значит, не мог почувствовать, не мог догадаться, не мог учуять. Он узнает. Узнает сразу же. Потому что волки чувствуют своё потомство. И Чонгук почувствует не своих детей. Когда тяжёлые шаги вожака всё-таки прозвучали у порога, запах альфы взрезал пространство, холодный, властный, знакомый, сердце ухнуло вниз, ноги стали ватными, ладони вспотели, но выдохнул, медленно обернулся, поднял взгляд, позволил Чонгуку подойти ближе. И в тот же миг глаза вожака расширились. Вдохнул. Резко. Глубоко. Жадно. Будто не верил, перепроверял, пытался взять больше, чем способен вместить. И в следующую секунду всё изменилось. Лицо Чонгука смягчилось, в уголках губ мелькнула едва заметная улыбка, пальцы дрогнули. — Ты… — Голос сорвался, лёгкий смешок проскользнул в интонации, ещё сам не осознал до конца, что говорит. — Ты носишь моих детей? Именно тогда Миндже понял, насколько хороша была идея молчать. Улыбнулся. Так, как умеет. Так, как от него ждали. Кивнул. Чонгук выдохнул. Глухо, тяжело, но в глазах что-то светлело. — Я… — начал, потом замолчал. Поджал губы, сглотнул, снова вдохнул. — Чёрт, Миндже. Спасибо! Радовался. Был… счастлив? Омега смотрел на него, и внутри всё переворачивалось. Как долго это будет продолжаться? Как долго сможет держать эту ложь? Как долго удастся скрывать правду? Но что хуже всего — правда в какой-то момент сама разорвёт ему глотку. Потому что когда Чонгук поймёт…Когда осознает, наконец, увидит всю картину. Ведь Хосок —брат. А значит, Чонгук сейчас чувствует не своих детей. Он чувствует своих племянников. Беременность протекала плохо. С того самого момента, когда вторую неделю подряд не мог удержать в себе даже глоток воды, изнуряющая слабость накрывала с головой, бессонные ночи сотрясались от мучительной тошноты, от ломоты в теле, от безумного жара, накатывающего волнами, стал понимать — всё куда сложнее, чем мог представить. Но было и кое-что хуже, чем всё это вместе взятое. Альфа отсутствовал. Тот, кто единственный мог бы облегчить состояние, одним лишь прикосновением, одним только присутствием, запахом, голосом мог бы дать облегчение. Хосок. Тот, кто должен был быть рядом. Но не было. Появился в жизни стремительно, разрушительно, жадно, без остатка, а потом исчез. Пришёл, чтобы забрать всё — тело, разум, принадлежность, а потом уйти, не оборачиваясь. Миндже не знал, нарочно ли Хосок делал вид, что его не существует, или же просто не желал связываться с последствиями своих действий. Но с тех пор его не было. То уходит на охоту с альфами на полмесяца, то исчезает в соседних стаях, объявляя себя послом, словно волчий народ только и ждал миротворческих инициатив. Пережил. Переживёт и дальше. Если честно, никогда не испытывал к Хосоку настоящей любви. Да, был огонь, было безумие, волк кричал, выл, требовал, звал, стонал, бился в истерике, требуя истинного рядом. Но в сердце не было того, что должно было быть. Любви не было. Назовем как угодно: влечение, страсть, жажда, ощущение падения с высоты без шанса спастись, влечение. Но не любовь... Любовь принадлежала Чонгуку. Пришла с Чонгуком. Тихо, ненавязчиво, мягко. Так, как приходит дом, семья, стабильность. Чонгук не кричал, не требовал, не рвал на куски, не сжигал своим взглядом, не впивался в кожу с голодом, не разрывал жизнь на до и после. Просто был рядом. Когда Миндже мучился в постели, не в силах даже повернуться, Чонгук приходил: приносил еду, пусть сам был вымотан, садился рядом, гладил по волосам, заставлял есть. Пусть видел, что Миндже с трудом сдерживал слёзы. Никогда не жаловался. Не потому, что долг, что должен был. А потому, что выбрал. Сам. Чонгук не принадлежал Миндже. Не метил, не прижимал к земле, не приказывал быть с ним, просто был рядом. А черные глаза смотрели так, что сердце пропускало удары, ладони дрожали, в груди разрасталось что-то теплое, уютное и надежное. Он - не Хосок. Хосок пах страстью, похотью, ненасытностью. Чонгук пах домом. И поэтому сердце выбрало его. Беременность давила на тело, забирала силы, подламывала волю, но хуже всего была не боль. Хуже всего был хаос. Первая смерть не встревожила стаю сразу. Советник был стар, слабее других, давно не выходил в поля, не охотился, не бился за мясо в кровавых схватках. Можно было потерять по естественным причинам. Кто-то бросил: «волк слаб — волк мёртв». Но тело нашли разорванным. Не просто упавшим на снег, не застывшим в вечном сне, не брошенным временем — растерзанным. Пасти зверей рвут не так. Советник умер не своей смертью. Кого-то убило молнией понимания, волчата, омеги, даже самые слабые почувствовали страх. Часы тянулись бесконечными петлями, и, в конце концов, когда очередной приступ рвоты скрутил среди ночи, вынудив выйти на холод, чтобы вдохнуть хоть немного морозного воздуха, Миндже не выдержал. Не сразу. Сначала просто ощутил что-то знакомое. Запах. Пульс. Грудь сдавило, дыхание перехватило, инстинкт толкнул идти. Запах вёл за собой, тянул, цеплял когтями за внутренности, шептал в подкорку, требовал двигаться навстречу. Миндже шёл. И, когда наконец увидел, мир перевернулся вновь. Стоял в начале поселения, возвышаясь над снегом чёрной тенью, укрытый морозом, неподвижный, как каменная статуя, только глаза жили. Красные, яркие, жгучие. Как угли в пепелище. Альфа шагнул к нему. Шаг. Один, второй – осторожный, едва уловимый. Пространство сокращалось с мучительной медлительностью, сама тишина сдерживала миг, растягивая, делая почти невыносимым. Ещё шаг. И ещё. А затем – невидимая сила подломила колени – рухнул, тяжело оседая на землю, не замечая боли, не осознавая момента, в котором оказался. Просто потому, что иначе не мог. Хосок двинулся вперёд. Неторопливо, размеренно, с той безоговорочной уверенностью, что свойственна лишь тем, кто никогда не сомневается в своём праве. Как альфа, для которого мир разделён на то, что принадлежит ему, и всё остальное. Как истинный, которому больше не за что бороться, потому что битва уже окончена. Когда Миндже дрожащими пальцами протянул руки, волк приблизился вплотную. Позволил коснуться себя, позволил чужим ладоням ощутить тепло своей груди, позволил этому мгновению вобрать в себя бесконечность. Чёрный нос ткнулся в живот, горячее дыхание мягкой волной прокатилось по коже, проникая в лёгкие, заполняя до краёв ощущением дома. Где же действительно был дом? Запах, который, наконец, успокоил. На месте волка остался человек – такой же дикий, такой же измученный, такой же настоящий. Хосок стоял на коленях, почти не дыша, испачканный землёй, с исцарапанными руками, разбитыми губами и тёмными пятнами крови, что резкими мазками выделялись на коже, делая похожим на картину, написанную в порыве безумия. Но всё это вдруг стало неважным. Присутствие, заполняющее пустоту, что так долго оставалась в сердце омеги. — Миндже… — голос сорвался, выдохнут вместе со всей той болью, что копилась годами. Слишком долго бежал, слишком долго пытался спрятаться, забыться, но в итоге оказался именно там, где и должен был быть. Омега смотрел, не отводя взгляда, не моргая, боялся, что если упустит хоть мгновение, то больше никогда не вернёт. Губы потрескались от напряжения, дыхание сбилось, но в глазах стоял тот же голод, что пульсировал в венах Хосока. Голод, который невозможно утолить. Жажда, что не имеет конца. Боль, что не знает исцеления. Руки двинулись сами, без разрешения разума, без сомнений, без малейшего колебания. Тёплые пальцы коснулись лица, скользнули по скулам, обхватили щеки, сжались крепче, удерживая, привязывая к себе. Глухо. Смято. Сильно. Без слов. Без осознания. Без сожаления. Хосок ответил мгновенно, резко, как хищник, что наконец-то сомкнул челюсти. Губы сминаются в давящем ритме, дыхание сбивается, пальцы врезаются в плечи, если ослабят хватку, потеряют друг друга. Миндже впивается пальцами в волосы, тянет ближе, глубже, крепче, чтобы не дать уйти, чтобы не отпустить, чтобы не дать снова исчезнуть в темноте. Осознание обрушилось ледяной волной, хлестнуло по разуму, выбило воздух из лёгких, пробежало судорожным разрядом по позвоночнику, охватило собой целиком, сковав всё тело пронизывающим ужасом. Миндже дёрнулся назад, почти в панике, почти в безумии, разрывая связь. Прикосновение к Хосоку вдруг стало обжигающим, нестерпимым, невозможным. Внутри сжалось, мышцы напряглись, инстинкты завопили в нём яростным страхом, который не давал думать, не давал дышать, не давал оставаться на месте. Ударил в нос, заполнил собой каждую клетку, впился в сознание болезненным напоминанием о том, что Миндже пытался не замечать, не видеть, не осознавать. Запах крови. Запах ссадин, запах земли, запах боли, что въелась в кожу, растворилась в воздухе, смешалась с дыханием, с этим мгновением, сделав нестерпимо тяжёлым. Не мог этого осознавать. Не мог позволить себе принять правду, которая смотрела прямо в глаза. — Хосок… —голос дрожал, сорвался, сломался на первом же звуке, не выдержал тяжести собственного страха. Хотел потребовать объяснений. Хотел бросить в лицо этот ужасный, чудовищный вопрос. Но... Не захотел слышать ответ, который и так был очевиден, который уже звучал в голове, хриплым эхом пульсировал в висках, не оставляя ему ни единого шанса на спасение. Если ответ был таким, каким его ощущал — означало, что всё слишком поздно. Не было попыток оправдаться, скрыться, уйти в сторону, завуалировать правду ложными объяснениями. Только молчание. Глухое. Неотвратимое. Жуткое в своей абсолютной, ледяной, безупречной честности. А потом, в этом видении, в кошмаре, появился окровавленный Теиль. Стоял рядом с Хосоком, взгляд полон странного, необъяснимого обожания. Будто скрывали одну тайну на двоих. — Пришлось убить Хёка… Он увидел вас вместе, — ровным, почти спокойным. — Спасибо, —выдохнул слова, а в глазах вдруг вспыхнула благодарность, необъятная, безграничная, как если бы только что подарили целый мир. — Что… что вы… — задохнулся, чувствуя, как холод сковывает изнутри. — Спокойнее, ты носишь волчат, всё хорошо, Миндже, — Теиль мягко улыбнулся, говорил о чём-то совершенно обыденном. — Скоро Хосок станет вожаком, и всё будет отлично. — О чём ты говоришь?.. Что ты несёшь?.. Ты слышишь себя?! Какой ещё вожак? — голос дрожал, превращаясь в сиплый крик. — Вы решили забрать власть? Что за бред?! А как же Чонгук? Он же твой брат! — Никакой он мне не брат! — рявкнул так громко, что у Миндже заложило уши. — Сын убийцы! Сын вожака, что занял место не по праву! — Что ты несёшь… Какой кошмар… — Миндже судорожно выдохнул. — Позор вам. Позор на ваши головы. Было развернулся, но остановился, осознавая нечто более ужасное. — Я тут не задержусь ни секунды! — с отвращением выплюнул. — Мрази… Какие же вы мрази… Кого ты убил, Теиль? Хёка? Воина? Нашего охотника?.. Он же позавчера принёс тебе туши, чтобы ты мог накормить сирот! — Миндже отчаянно сжал кулаки, дыхание сбилось. — Что вы делаете?.. Что?! — Хочешь ты того или нет, но придётся помолчать, Миндже. Пока что. Мне осталось убить ещё пятнадцать советников. Надеюсь, ты будешь благоразумным. Если нет — запру тебя в пещере у южных земель. Будешь там и рожать, и волчат воспитывать, без лишних разговоров. Нотации мне не нужны, обойдусь. Если хочешь быть со мной — молчи. Если останешься, я жизни для тебя и детей не пожалею. — Да как ты смеешь… Нет! Соучастником я не буду, даже не проси! Я — омега вожака! Чонгука! Ты в своём уме? Как у тебя вообще язык поворачивается говорить такое?! — Волчата, значит, тоже от Чонгука, дорогой? — голос Хосока стал насмешливым. — Или ты просто раздвигаешь ноги по первому зову? Такой честный, такой искренний… а главное — верный! Не успел ответить — Хосок шагнул ближе. — Давай не будем забывать, почему ты вообще сюда приперся. И я, знаешь ли, тоже не собираюсь от тебя отказываться. Пробовал. Но, как видишь, получилось не очень. — Ты хоть раз думал, каково мне?! — голос сорвался, в глазах полыхала злость, смешанная с отчаянием. — Если честно, — пожал плечами, отмахиваясь, — у меня были дела поважнее. Тебе пора. Скорее всего, скоро начнут искать. Группа уже собрана, меня ищут. Нужно замести следы и уходить обратно в стаю. Чем больше я буду попадаться на глаза, тем больше шансов, что нас не засекут. Отведи омегу вожака домой. Ему здесь делать нечего. Не помнил, как шёл с Теилем до дома. Ноги двигались сами, тело помнило дорогу, а разум отказался фиксировать происходящее, спасая от лишних мыслей. Помнил только одно: обеспокоенный Чонгук метался по поселению, взгляд лихорадочно выискивал что-то, кого-то, а за ним, не отставая ни на шаг, следовали Юнги и Сокджин. Туда-сюда, туда-сюда — словно в бесконечном движении можно было найти ответ, обрести смысл, остановить неумолимо надвигающийся хаос. В груди неприятно сжалось, к горлу подступила тошнота. Токсикоз? Или всё-таки осознание того, что он, хочешь не хочешь, оказался частью этого ужаса? Непосредственным соучастником. Миндже стиснул зубы, выворачивало не от физического состояния — от безысходности. Проклятая истинность и слова сказать не позволит. Мог сколько угодно ненавидеть, презирать, проклинать себя за слабость, за то, что оказался в этом клубке интриг, крови и власти, но ничего не изменится. А потом пришла весть. Ещё одна смерть. Снова советник. Выставленный напоказ. Прямо напротив ворот стаи Кима. Послание. Тэхёна не знал лично, но в стае говорили о нём шёпотом. Хитрый. Мелкий. Тощий. Расчётливый. Божественно красивый. Скорее омега, чем альфа, скорее паук, чем волк, скорее змей, чем человек. Но даже он не мог предугадать, чем всё закончится. Когда за Миндже пришли, не сразу понял, зачем. Сокджин и Юнги, взволнованные, напряжённые, без улыбок, без привычных шуток, даже без намёка на прежнюю лёгкость. — Ты должен уйти. — сказал Мин. — Куда? — В стаю Кима. — Ты смеёшься? — Ни секунды. Оглушило. Так, что даже вдохнуть стало сложно. Миндже смотрел на них, стараясь уловить шутку, но её не было. Когда покинул пределы стаи, когда шаги стали тяжёлыми, когда Юнги поддерживал под локоть, пока он, задыхаясь, пытался идти быстрее, понял — возвращения не будет. Больше не вернётся. Дорога тянулась вечность. Не мог бежать волком. Едва мог идти человеком. Каждый шаг был пыткой. Ночь была длинной, холодной, пропитанной туманом, который цеплялся за деревья, за лица, за сознание. Прошлое выбрасывало прочь. Когда пересекли границу, Миндже не почувствовал ничего. Ни страха. Ни облегчения. Только пустота. И стая Кима встретила так же. Здесь не было крепких построек, не было запаха силы, не было гулкого рёва войны, который вибрировал в воздухе у сильных. Здесь была разруха. Разгром. Распад. Вся земля держалась только на одном человеке. Вожаке Киме. Чонгук. Первое, что увидел, — кровь. Чёрные, плотные бинты, пропитанные алым, медленный, почти ленивый поток, что проступал сквозь ткань, напоминая о том, что даже самые сильные могут упасть. Привык видеть неуязвимым. Сильным. Грозным. Чонгук не мог быть ранен. На нём не должно было быть царапин. Тот, кто смог нанести рану, должен был быть сильнее самого Чонгука. Но никого сильнее не существовало. Предательство. Чон Хосок. Взгляд наткнулся на второго вожака. Боже. Слухи не врали. Божественно красив. До дрожи. До леденящей, пробирающей до самых костей зависти. Настолько красив, что даже Чонгук, даже он, всегда холодный, сосредоточенный, сдержанный, — не мог отвести взгляд. В глазах вожака вспыхнуло желание. Не мимолётное, не случайное, не просто тяга. Пламя. Чонгук не принадлежал ему. Чонгук никогда не принадлежал ему. Как и он никогда не принадлежал Чонгуку. Никто из них не принадлежал друг другу. Никогда. Ким бесновался от присутствия. Омега видел в каждом взгляде, в каждом жесте, в каждом вопросе, что тот задавал снова и снова. Вопросы неудобные, с подковыркой, с нажимом, пытался выжечь из него правду, пытался докопаться до самой сути. Если честно, по взгляду было все понятно. Миндже этот взгляд уже видел. У Хосока. У себя. В первый день, когда Чонгука охватила горячка, в дом вошёл Теиль. Тихо, почти бесшумно, без единого предупреждения. Не говоря ни слова, подошёл, резко схватил Миндже за запястье и, не тратя времени на объяснения, потянул за собой. — Куда?! — омега дёрнулся, пытаясь вырваться, но хватка была крепкой, цепкой, не оставляющей выбора. Ответа не последовало. Теиль не остановился. И Миндже, запутавшийся в страхе и непонимании, ничего не оставалось, кроме как следовать за ним, переплетая шаги с его шагами, поскальзываясь на влажной земле, ловя резкие порывы ветра, что хлестали по лицу, царапая кожу ледяными когтями. Сбился со счёта, теряя ощущение времени, потерявшись между безликими силуэтами деревьев, что проносились мимо, застывшие наблюдатели. — Теиль, остановись! — голос сорвался на ноте раздражения и тревоги, но Теиль не отреагировал. Просто продолжал идти, увлекая за собой, не оставляя выбора, не позволяя замедлиться даже на мгновение. И тогда запах ударил в нос. Слишком знакомый. Запах, который преследовал во снах, не отпуская даже днём, напоминая о том, от чего так хотел сбежать, о том, что осталось за спиной, но всё ещё не отпустило. Запах, от которого подкашивались ноги, от которого сердце стремительно проваливалось вниз, застывая где-то в районе желудка, от которого становилось настолько холодно, что даже дыхание превращалось в дрожащий пар.   Хосок. Стоял у выхода из чащи, прислонившись спиной к большому валуну, дышал тяжело, с приглушёнными стонами боли, и выглядел так, будто только что вырвался из пасти смерти. Кровь запеклась на лице, на шее, на разорванной одежде, которая теперь представляла собой лишь жалкие лоскуты ткани, едва прикрывавшие тело. Перебинтованный кое-как, грубо, наспех, будто Тэиль работал впопыхах, не успев даже как следует обработать раны. Глаза воспалённые, тёмные, полные напряжения. Голос хриплый, надломленный, сорванный болью. — Ты идёшь в пещеры. Хотя бы на несколько дней. — Что с тобой? — голос прозвучал тише, чем хотел, боялся услышать ответ. Хосок выдохнул коротко, скривился, но вместо ответа усмехнулся — криво, с болью, с оттенком какой-то мрачной, извращённой иронии. — Тэхён почти прибил меня, сука… Не ожидал такого… С какой стати он помогает Чону? Наша стая буквально истребила его семью! Нафига он на меня полез?! Миндже моргнул, чувствуя, как внутри поднимается что-то холодное и липкое. — Ты что-то напутал, — медленно покачал головой, пытался расставить всё по местам. — Ким Тэхён сейчас в стае, он не ранен. Хосок поднял взгляд, и в этом взгляде на мгновение промелькнуло что-то странное. Что-то, от чего по спине пробежал холодок. — Да, не ранен… — голос стал низким, напряжённым, злым. — Потому что это он меня отмутузил! Ты видел его волка? —резко вскинул голову, глядя в глаза Миндже. — Он больше, чем грёбаный медведь! Лапища с двухметрового человека! Не зря деда и отца убили… Таким не место в стаях! Они опасны! Даже думать не хочу… Если бы я не успел сбежать, я бы там подох. Миндже сглотнул, и в голове пронеслась одна-единственная мысль. — Шутка какая-то… Но, взглянув внимательнее, понял, что это не шутка. Раны. Кровь, что ещё не успела засохнуть. Багровые отметины, порванная ткань, синяки, расцветающие на коже. Что-то внутри взвыло, взорвалось, захватило сознание, вытесняя всё остальное. Инстинкт. Первобытный, дикий, неуправляемый. Шагнул ближе, почти не осознавая этого. Опустился на колени, скользнул взглядом по ранам, по исцарапанной коже, по глубоким порезам на груди. Провёл языком по самому глубокому. — Что ты… — Тихо. Хосок замер. И на глазах рана начала затягиваться. Срастаться. Исчезать. Не в волчьем обличии. Просто так. Без смены формы. Без необходимости ломать кости, напрягать тело, вызывать зверя. — Потрясающе… — выдохнул Хосок, глядя на кожу, что больше не зияла рваным разломом. — Ты волшебник, омега… Теперь за жизнь можно не опасаться. Миндже вздрогнул, отшатнулся, но Хосок уже смотрел на него. Слишком жадно. Слишком голодно. — Пойдём со мной… — Что? — Давай сбежим. — Ты сошёл с ума? — Хватит, прошу тебя… Остановись, пока не поздно. Глаза встретились. Чёрные. Красные. В них — война. В них — одержимость. В них — безумие. — Пока не закончу, даже не сдвинусь. И Миндже понял. Хосока уже не спасти. Хосок подготовил для него пещеру. Довольно уютную, насколько вообще было возможно. Мягкий настил из сухой травы и мехов, груда собранных у входа дров, чтобы можно было поддерживать огонь, запасы воды и еды, спрятанные в самом дальнем углу. Всё продумано до мелочей, всё устроено так, чтобы мог провести здесь дни, недели, месяцы, если потребуется. Но всё же… Это была пещера. Сырой, холодный камень. Ограниченное пространство. Чувство изоляции, которое давило с каждым вдохом. И представить место хуже для родов было просто невозможно. Пришёл быстро, словно присутствие здесь было не более чем формальностью, необходимым ритуалом, который нужно было соблюсти, прежде чем снова исчезнуть во тьме своих кровавых дел. Но, несмотря на спешку, не торопился уйти сразу. Целовал. Ласкал. Скользил пальцами по коже, запоминая, оставляя после себя ощущения, которые жгли. А потом, когда Миндже уже начал думать, что тот просто попрощается, просто уйдёт, просто оставит здесь, как делал всегда, Хосок вдруг склонился ниже. И без предупреждения – без единого слова, без малейшего намёка – вонзил клыки в шею. Больно. Резко. Безжалостно. Так, словно метка не была обещанием, не была привязанностью, не была чем-то святым – только способом утвердить своё право, закрепить за собой то, что считал своим. Пульсировала на коже, огромная, уродливая, выжженная, как клеймо. Даже не заботился о внешности омеги, не переживал, что шрам будет заметен, что все увидят, что не дал выбора. Дал несколько напутственных слов, велел беречь силы, обещал вернуться, если что-то случится. А потом ушёл. Раны больше не кровоточили. Теперь мог вернуться в стаю, смешаться с другими, стать незаметным. Не вызывать подозрений. Не выглядеть как потенциальный убийца. Хотя им и был. Не знал, сколько прошло часов, когда внезапно мир сузился до одного единственного ощущения — напряжения, что прокатилось по всему телу, разбудив зверя внутри, заставив выгнуться, клацнуть зубами в глухом, животном рычании. Первые схватки пришли резко, как удар, как вспышка молнии, от которой перехватило дыхание. Где-то рядом был Теиль. Зарычал, напряг лапы, царапая камень когтями, чувствуя, как тело готовится принять новую жизнь, как всё внутри выворачивается, растягивается, открывается, готовясь выпустить то, что так долго растило и берегло. Первый волчонок вышел легко. Крохотный, тёплый комок, покрытый ещё влажной шерстью, с хриплым, едва слышным писком, с трепещущими в холодном воздухе лапками. Инстинктивно облизал его, освобождая от плёнки, ласково толкнул носом, пододвигая ближе к себе, к теплу тела. Но едва успел перевести дыхание, как новая волна боли захлестнула, сильнее, жестче, требовательнее. Второй волчонок. Тоже был живым. Дыхание сбилось, тело дрожало, но инстинкты вели дальше, заставляя заботиться, согревать, облизывать маленькие, хрупкие тельца, проверяя, дышат ли, двигаются ли, чувствуют ли его. Его волчата. Его кровь. Его жизнь. Миндже закрыл глаза, положив лапу поверх детёнышей, защищая, прижимая к себе. Окунулся в родительство с головой, с лихвой, без малейшего шанса на передышку, без времени на осознание, без возможности даже задуматься о том, насколько сильно всё изменилось. Все для крохотных, беспомощных тел, прижимающихся к шерсти в поисках тепла и защиты, для тонких, дрожащих писков, для тяжёлого, сонного дыхания, смешанного с запахом молока и плоти, для бесконечного цикла заботы, когда дни и ночи сливаются в одно непрекращающееся мгновение. Честно говоря, даже не помнил, сколько дней прошло с момента родов, сколько раз солнце вставало и заходило, сколько раз ветер пробегал по входу в пещеру, оставляя за собой едва уловимый холод. Всё казалось зыбким, размытым, существующим где-то на периферии сознания, за границей значимого. А потом появились они. Сразу несколько волков, молчаливых, сосредоточенных, наполненных напряжением, которое не нуждалось в словах.  Миндже почему-то даже не удивился, когда услышал то, что пришли сказать, когда грубый, бесцветный голос сообщил то, что, возможно, уже знал на самой глубине своего существа, знал задолго до этого момента, задолго до их появления, задолго до этих слов, просто не позволял себе осознать. Хосок пойман. Не вздрогнул, не выдохнул с ужасом, не ощутил резкого удара страха в груди. Где-то на подкорке уже давно было понятно, что так или иначе всё к этому и шло, что это был единственный возможный исход, что бегство — не выход, что судьба у таких, как Хосок, всегда одна. Только Теиль, стоявший рядом, казалось, не мог поверить в происходящее. Замер, и выражение лица исказилось смесью шока, злости и отчаяния, которое накатывало волнами, заставляя тяжело дышать, стискивать зубы, сжимать кулаки до белых костяшек, до последнего надеясь, что всё это — ошибка, что всё ещё можно переиграть, изменить, что вожак наконец-то сменится, что план сработает, что они всё же победят. Но план рухнул. Всё рухнуло. И не мог этого принять. Ругался, кричал, выкрикивал угрозы и обвинения, упирался, отказывался двигаться, но не имело значения. Миндже просто шагал вперёд, не позволяя никому тронуть волчат, не позволяя приблизиться слишком близко, не позволяя кому-либо разорвать ту тонкую, хрупкую связь, что сейчас была важнее всего. Не знал, как дошёл до стаи. Не помнил, как вели, как ветер резал кожу, как ночная тьма сгущалась над головой, как мелькали силуэты деревьев, растворяясь в темноте. Очнулся уже тогда, когда буквально занесли на территорию стаи и, не церемонясь, бросили прямо на главной площади, на землю, едва подсохшую от недавнего дождя, в самый центр, к самому костру, под осуждающими взглядами десятков пар глаз, сверлящих, прожигающих, впивающихся в него, разрывающих на части без единого прикосновения. Слышал их мысли, слышал, как молчаливо судят, как шепчутся между собой, как взвешивают, осуждают, презирают, и от этих взглядов хотелось только одного — сжаться, прижать уши к голове, прижать волчат к груди, прикрыть своим телом, защитить, оградить от этого мира, который не оставляет права на существование тем, кто хоть раз оказался не на той стороне. Не смотрите на них. Не трогайте их. Они ни в чём не виноваты. Слова кричали в голове, в груди, в самой сути существа. А потом, когда наконец заставил вдохнуть, заставил поднять голову, заставил взглянуть перед собой, взгляд наткнулся на того, ради кого всё это происходило. На того, кому сейчас выносили приговор. Казнь. Слово прозвучало, и на какой-то момент даже не поверил в его смысл. Как казнь? Какая, к черту, казнь? Ведь уже давно пережиток прошлого, устаревшая традиция, ритуал, который канул в небытие вместе со старыми законами. Да, законы стаи нерушимы, и за убийство всегда было одно наказание. Но… Верно. Хосок — убийца. Как бы ни хотел забыть, как бы разум ни пытался затереть воспоминания, не стирались. Помнил это слишком хорошо. Потом уже судили. К тому моменту было всё равно. Можно было бы убить и его тоже — не сопротивлялся бы. Чонгук бы взял волчат. Тот приходил каждый день, садился рядом с клеткой, протягивал руку через решётку, медленно, аккуратно, боялся напугать, гладил одного, потом второго, перебирая маленькие мягкие ушки, успокаивая своим теплом. Чонгук был хорошим альфой. А Миндже был плохим омегой. — Как же так вышло?.. Миндже усмехнулся, слабо, безжизненно, глядя куда-то в сторону, избегая взгляда. — Природа посмеялась, Чонгук. Смеялась так долго, что, кажется, чувств уже не осталось. Если бы у меня был хоть малейший шанс переиграть всё, если бы судьба была хоть чуточку более благосклонной... —кивнул в сторону волчат, что свернулись клубком рядом с ним на холодном полу. — Они бы сейчас не лежали рядом со мной в грязи, не ждали на уровне инстинктов, когда один брат убьёт другого. Потому что таковы законы. Потому что один убийца. Потому что… Замолчал. Просто не смог продолжить. Чонгук глубоко вдохнул, провёл рукой по лицу, пытаясь взять себя в руки. — Миндже… — голос был хриплым, надломленным. — Я помогу. Обещаю, я сделаю всё, что смогу. Но, пожалуйста… не умирай. У тебя есть дети. Они нуждаются в тебе. — Почему? Почему ты не злишься? Ты должен был первым разорвать эту клетку, первым перегрызть горло этим детям, потом убить меня, чтобы стереть этот позор! Почему ты не делаешь того, что должен, Чонгук?! Альфа долго смотрел, тяжело, пристально, пытался разглядеть что-то, что Миндже не мог увидеть в себе сам. А потом, тихо, почти спокойно, произнёс: — Зная, что такое истинность… я не поступлю так с тобой. Миндже замер. Видел перед собой не вожака, не воина, не убийцу. Только человека. Только мужчину, который держал всё внутри, который не позволял себе сломаться, но был уже слишком близок к тому, чтобы не выдержать. В глазах Чонгука была тишина. Та, что граничит со слезами. И впервые за всё время Миндже задумался — неужели Ким Тэхён действительно так плох? — Почему ты почти плачешь, Чон? Что с тобой происходит? — говорил тише, с нотками тревоги. — Потому что мои предки убили семью моего истинного. Потому что мой бывший омега сидит в клетке с моими бывшими волчатами. Потому что моего брата завтра казнят. Потому что я больше не смогу никому доверять. Опустил голову, на секунду закрыв глаза. Пауза. Глубокий вдох. Тяжёлый выдох. — Потому что я люблю……Но теперь не знаю, как посмею об этом заикнуться. Миндже горько усмехнулся, покачал головой, с трудом отводя взгляд. — Если Тэхён не дурак, он простит. Чонгук слабо усмехнулся в ответ, но в этой усмешке не было лёгкости, только усталость. — Я сам себя не прощу. И в этом было всё. Тишина между ними длилась долго, но в ней было понимание. А потом Миндже заговорил снова. — Нам тоже пора попрощаться, Чонгук. После казни Хосока я наверняка не выживу. Альфа вздрогнул, поднял голову, взгляд стал резким, сосредоточенным, почти яростным. — Не говори глупостей, Миндже. Тебе есть ради кого жить. И Миндже, скользнув взглядом по своим волчатам, свернувшимся в тёплый комок у груди, понял — что бы сейчас ни чувствовал, как бы ни боялся завтрашнего дня, Чонгук был прав. Как проходила казнь Хосока, даже вспоминать не хотелось. Правда, в отличие от вожака, Миндже не отвёл взгляда, не отвернулся, не спрятался за чужими спинами, а, наоборот, заставил себя смотреть, впитывая каждую деталь, утопая в боли, которую, возможно, сам же и искал. Сейчас на его глазах лишали жизни убийцу волков. Истинную пару. Того, кто даже рядом толком не смог побыть. Того, кто оставил после себя только два маленьких, беспомощных комка жизни. И на этом всё. Всё, чем запомнится Хосок, — убийца. А его дети станут просто сыновьями убийцы. Казнь была быстрой, но в своей жестокости не оставляла сомнений — не было просто наказанием, было показательной расплатой, последним уроком для тех, кто осмелится пойти против закона стаи. Хосока не связали, не сковали движения, но и не оставили ни малейшего шанса на побег. Вытолкнули в центр площади, туда, где уже собралась стая, где воздух был пропитан тяжестью чужого дыхания, запахом ярости и осознания неотвратимого. Стоял на коленях. Перед всеми. Перед вожаком. Не молил о пощаде. Не пытался оправдаться. Не искал взглядом знакомых лиц. Даже не смотрел в сторону Миндже. Просто усмехнулся — криво, едва заметно, как всегда, будто знал, что всё закончится именно так. А потом сбили с ног. Первый волк прыгнул вперёд, вцепился клыками в плечо, рывком опрокинул на землю. Даже не закричал. Только приглушённый хрип сорвался с губ, когда охотник сомкнул зубы на горле. И всё. Хосока не стало. Оставил после себя только кровь на земле. И двух волчат, которые никогда не узнают его голоса. Тело загорелось изнутри, пламя боли вспыхнуло в каждой клетке, обрушилось лавиной, разрывая нервы, выжигая изнутри всё, кроме этого проклятого, всепоглощающего ощущения утраты. Агония пронзила позвоночник, скрутила, выбила воздух из лёгких, заставляя судорожно глотать, но не приносило облегчения, не насыщало, не спасало. Пара мертва. Связь разорвана. Что-то невидимое, неосязаемое внутри рухнуло, сломалось, погребло под собой, оставляя в пустоте, где больше не было тепла, не было голоса, не было даже призрачного ощущения, что кто-то где-то ещё живёт, дышит, чувствует. А потом пришёл вакуум. Ни боли, ни слёз, ни даже осознания того, что жизнь продолжается. Просто пустота, холодная, липкая, заполняющая каждую клетку, каждую мысль, каждое мгновение. Два дня проревел, захлёбываясь в собственных рыданиях, пытаясь заглушить в подушке, силясь задушить себя ею, чтобы не слышать собственного дыхания, чтобы не чувствовать биение сердца, которое всё ещё, чёрт подери, продолжало стучать. Подумывал повеситься. Думал утопиться. Смерть казалась единственным выходом, единственным избавлением от этой пустоты, которая пожирала изнутри. Но потом…Два маленьких носа уткнулись в шею, зарылись в волосы, начали искать родного, тёплого, настоящего, того, кто мог дать защиту, тепло, опору, без которой не могли существовать. И он сдался. Остался. Жил на автомате. И дал себе срок. Шагал, двигался, дышал, отвечал односложно, когда спрашивали, кивал, когда что-то говорили. Стая тоже начала забывать. Будто ничего не было. Будто никакой крови не пролилось, никто не умирал в центре площади, всё это было лишь сном, который таял с первыми лучами солнца. И в этом выцветшем, блеклом одиночестве, в котором существовал, а не жил, неожиданно появился ещё один человек. Чонгук. Не ускакал за Кимом в другую стаю, не сбежал, не последовал за своим истинным. И Ким, разумеется, не стал бы жить в стае Чона ни за какие блага. Два идиота. Но зато живые. Сидели днями напролёт вдвоём, не говоря лишних слов, погружённые в своё собственное горе, в свою собственную тишину. Смотрели на волчат, которые росли как на дрожжах, набирали силу, вставали на лапы, учились выть, учились быть частью этого мира, который уже сломал прежде, чем смогли осознать себя. Прошло полтора года, и Чонгук наконец дал имена. Миндже тогда только скривился, даже не пытаясь запомнить. Какая разница? Какой смысл? К концу второго полугодия начал чувствовать что-то странное. Умирал. Прямо на глазах. Отданный себе срок подходил к концу. Не было сил ни встать с кровати, ни поесть, ни даже просто повернуться на бок, когда тело ныло от неподвижности. Жизнь уходила. Бесшумно, незаметно, вытекая, оставляя за собой только тяжёлое дыхание и полное бессилия осознание, что бороться больше нет сил. Помнил, как Чонгук вернулся. Счастливый, светящийся изнутри, выбритый, подстриженный, с искрами в глазах, которые уже давно не видел. Помнил, как тот сел рядом с кроватью, ухмыляясь, взахлёб рассказывая о том, что снова встретил Ким Тэхёна. — Ты не поверишь, но… чёрт, Миндже, я хочу к нему. Я хочу уйти из стаи. Бросить всё и уйти к нему. Потому что там — дом. Потому что там — сердце. Миндже с трудом приоткрыл глаза. Губы едва дрогнули, слова выходили медленно, почти беззвучно. — Чонгук… Забери волчат. Единственное, на что хватило сил. Чонгук вздрогнул. — Ты что такое говоришь?.. — голос изменился, стал резким, тревожным. — Хватит говорить глупости, Миндже. Хочешь, я тебя с собой заберу? Может, тебе в новой стае будет лучше. Перестанешь так много болеть. — Я умираю, Чонгук, — едва слышным, больше похожим на выдох. — Он забирает меня к себе, я чувствую это…Противился долго… но больше не могу… Он ждёт меня… Чонгук только отмахнулся. Не воспринял всерьёз. Вызвал двух лекарей, велел лечить как следует, делать всё, что в их силах, а сам ушёл, решая последние дела в стае, подготавливаясь к уходу, к новой жизни, к дому, который звал к себе. А через два дня пустота стала невыносимой. Будто раздуло изнутри, разрослось в груди что-то огромное, тяжёлое, давящее, что не позволяло дышать, что заполняло собой всё, не оставляя пространства ни для мыслей, ни для чувств, ни для малейшего желания оставаться. Но откуда-то, из самого сердца этой боли, вдруг появились силы. Слабые. Хрупкие. Но достаточные для того, чтобы принять решение. Миндже взял ручку, провёл первую линию на листе, заставляя себя не дрожать, не отвлекаться, не останавливаться. Письмо Чонгуку. Последние слова, последнее прошение, последнее, что оставит после себя. Просил заботиться о сыновьях, называл Чонгука отцом. Потому что так и было. Потому что Чонгук должен был стать отцом. Не Хосок. И даже не он сам. Потому что только Чонгук мог дать то, чего не было у Миндже – будущего. Пожелал только одного – не грызться между собой, не повторять чужих ошибок, не искать правды в крови, не искать утешения в ненависти. И попросил передать, что папа их очень любил. Но потом исправился. Нет. Лучше волчатам вообще не знать, что папа был. Так будет проще. Отложил письмо, посмотрел на него в последний раз, на аккуратные строчки, на последние следы своего существования в этом мире. А потом собрал последние силы. Обернулся. Чёрный волк, огромный, с впалыми боками, с тусклой шерстью, с глазами, в которых больше не было ни света, ни будущего. Протопал в лесную чащу, ступая медленно, уверенно, не оглядываясь, не оставляя за собой ничего, что могло бы тянуть назад. Шёл долго. Около суток, углубляясь всё дальше, убирая расстояние между собой и теми, кто мог бы остановить. Хотел выбиться из сил. Хотел дойти до предела. Хотел, чтобы тело больше не могло шагнуть вперёд, чтобы просто рухнуло, не имея больше права на существование. И пока шагал, перед глазами вспыхивало прошлое. Хосок. Молодой, ещё не озлобленный, не сломленный. Улыбающийся, тёплый, такой, каким Миндже помнил. Тот момент, когда омеге было всего пятнадцать. Когда ещё не было предательства. Когда ещё не было крови. Когда ещё не было этой бесконечной, удушающей боли. Когда не отказывал бы ему, а принимал в свои объятия. Когда с первой минуты было доверие. Понимание. Любовь. И только это хотел помнить. А потом… Тело ослабло. Ноги дрогнули. Сознание потемнело. И где-то в глубине леса, среди теней, под глухим небом, одинокий, огромный, чёрный волк сделал последний выдох. Где-то в чаще закончилась непростая история. Где больше нет Чонгука. Где нет Хосока. Где не было всех этих ужасных лет во лжи. Где, наконец, тишина. Где наверху будет проще. И не так больно.