Истинные - дом, где нас ждут

Чонгук не сразу понял, что время идёт: дни проходили в какой-то отупляющей рутине, стая требовала внимания, люди желали решений. Жизнь была заполнена чем угодно, кроме Тэхёна, вот только сам Ким был везде. В мелочах: в холодном утреннем воздухе, который резал лёгкие так же, как и тогда, когда в последний раз бежали бок о бок; в запахе сигарет, который вызывал не раздражение, а дурацкую тоску; в каждой белой тени, что мелькала на периферии зрения, вызывая бешеный ритм сердца, прежде чем разум осознавал — нет, не он. Чонгук работал, ел, спал, тренировался. Старался заполнять дни чем угодно, чтобы не оставалось места для пустоты. А ночью всё равно просыпался от ощущения, что кто-то рядом. Тэхен рядом. Дышит ровно и спокойно, пока Чон, весь в холодном поту, мечется в простынях. Глупо. Чертовски глупо. Знал с самого начала, что для Тэхёна стая важнее всего. Так почему же самого сковывает? Чонгук путался в мыслях. Почему Ким должен был уходить? Почему именно он должен был пожертвовать тем, что строил годами? Разве сам Чон не делает того же, когда цепляется за наследие, что оставили предки? Ответ прост — страх: страх подвести стаю; страх не оправдать ожиданий; страх просрать всё, что было выстроено до него, какими бы жестокими, ошибочными ни были предыдущие решения; страх, что, если уйдёт, то окажется никем. Но чем больше проходило ночей, тем яснее становилось — уже стал никем. — Всё ещё не забыл меня? — Иногда голос звучал в голове, и Чонгук сжимал кулаки так, что ногти впивались в кожу, оставляя огромные полумесяцы на ладонях. Тэхён приходит во снах редко, что только сильнее удручает. Даже там решает не появляться, чтобы Чонгук не скучал ещё больше. Но скучает. Тэхён тоже. На каком-то подсознательном уровне ощущает, где его искать. Внутренний радар вывел бы за сутки. Просто взять — и прийти. Просто пересечь границу. Так почему не бежит? Почему не ищет встречи? Чонгук надеялся на весенний совет, когда все вожаки, так или иначе, но должны появиться на собрании. Хотел увидеть Кима. Сесть за один стол, посмотреть в медовые глаза, услышать голос. Дышать одним воздухом, вспомнить, каково это — быть рядом. А потом? Влюбить в себя заново? Сделать так, чтобы передумал? Сам над собой усмехался. Ким не пойдет за ним. Чон не пойдет за Тэхёном. Всё, казалось бы, просто. Тупик. Но от встречи было предвкушение. Когда оказался в центре западной стаи, где проходил совет, понял сразу — никакого Ким Тэхёна тут не существовало. Не приехал. При чем по дороге это понял еще. Чонгук даже не успел разозлиться, стоя в недоумении, перевел взгляд на одного из старейшин, а тот ответил спокойно. — Вожак Ким отказался от участия. — Что? — Предоставил все данные по своей стае, объявил причину. — Какую ещё, к черту, причину? — «Не хочу». Что, блять? Смотрел на старейшин, как на полоумных. Так можно было? Просто взять и не приехать? «Ааа, ну да», — осенило через секунду. Все же видели драку с вожаком южных земель. Все же поняли, кто здесь сильнейший. Тэхён теперь мог делать что угодно. Захотел — пришёл. Захотел — не пришёл. Всё ему прощалось. Вдруг злобу затаит, а злить сильнейшего волка леса — не дело. Чонгук бесился. Остаться тут? Отсиживать пять дней советов? Он — нет. На второй день свинтил. Под тем же предлогом. А почему нет? Он тоже сильнейший. После Тэхёна. Стая давила: вожак должен оставить потомство и укреплять род. Омегу навязывали. Подбирали, сватали, подсовывали лучших девушек и парней, едва достигших совершеннолетия, как лучших породистых кобыл, а Чонгук не мог. Ни один омега не вызывал даже слабого желания, не мог родить детей, потому что истинный — альфа. Даже если Чон и хотел бы, то не смог. Метка принадлежала Тэхёну, ментальная, физической не было, Ким не успел поставить, о чем сожалел ночами. Стараясь заглушить мысли, бросал себя в дела. Помогал Миндже с волчатами, чувствовал ответственность, хоть и сам не понимал почему. Тот, на удивление стаи, даже не сломался после казни Хосока. Плакал всего пару дней, а потом взялся за папские обязанности с энтузиазмом. В какой-то момент Чонгуку даже показалось, что с их истинностью наврали, но потом увидел метку - серый след, который Хосок оставил перед своей смертью. Если не исчезла совсем, значит, истинная связь всё-таки была. Не врут, просто не всегда умирают в след за другим. Но Чонгук бы за Тэхена умер. Ох, нет, не из-за романтики и любви. Из-за чувства вины. Было бы честно, даже справедливо. А в самых тёмных мыслях — привлекательно, если бы Ким разорвал зубами артерию на шее, лишая жизни за кровопролитие прошлых лет. Но Чонгук был жив: дышал, вставал утром с постели, ходил по своей территории, руководил стаей. Всё, что от него ожидали. И каждый день думал: а что, если бы не вернулся тогда? Что, если бы пересёк границу не просто для проводов, а навсегда? Не сделал этого, потому что трус, привык оправдывать своё бездействие долгом, кровью предков, традициями. Тэхён не простил бы бегства, не захотел бы рядом вожака, который смог предать свою стаю. И Чонгук остался. Остался, как должно быть, как положено. С каждым днём тело тяжелело, запах слабел, глаза гасли. Но правда была одна - смог без Тэхёна. Существует, но все еще дышит полтора года. Сейчас Миндже сидит на крыльце дома, наблюдая, как волчата возятся в снегу. Чонгук стоит чуть поодаль, не зная, как завести разговор. Нравится быть рядом, хоть и чужой истинный, но Миндже больше не смотрит на него с теплом. Всё, что между ними осталось — воспоминания о прошлом, которого уже не вернуть. Чонгук медленно опускается рядом, кладёт локти на колени, выдыхает в морозный воздух. — Они растут быстро, — наблюдая, как один из волчат с разбега врезается в другого, валя обоих в снег. — Угу, — Миндже лениво потягивается, откидываясь на перила. — Скоро будут рвать друг другу глотки, как все мы. — Они будут вожаками. — Один из них, — пожимает плечами. — Второй, может, просто выживет. — Ты так спокойно об этом говоришь… — А как мне ещё? Чонгук не знает, что ответить. Молчит, переводит взгляд на волчат. Один, поярче, больше, уже отгрызает у другого кусок меха, второй поскуливает, но продолжает возиться. — Ты выбрал имя? — Нет, — равнодушно. — Почему? — А зачем? — Миндже наконец поворачивается к нему. — Думаешь, будет смысл? Имя, фамилия, стая, титул — всё это не важно, если один из них всё равно сдохнет, а второй останется, как я. — Я помогу. — С чем? — С ними, — кивает в сторону волчат. — Ты хочешь себе приемника? — Возможно. — Ну, может, хоть из них выйдет толк. Чонгук морщится, но Миндже уже встаёт, стряхивая снег с одежды. — Не строй иллюзий, Чон, — бросает через плечо, заходя в дом. — Я уже всё для себя решил. Ты бы лучше о себе позаботился, выглядишь не как вожак, а как старик. Посмотри на себя, ты запущенный. Чонгук остаётся сидеть. Смотрит на волчат, что играют, грызутся, ещё не зная, как жесток этот мир. — Выживете, — тихо говорит, не зная, к кому обращается — к ним или к себе. Наплевать ему на себя. Чон долго думал над именами. Не хотел выбирать случайные, не хотел, чтобы они напоминали о прошлом, но и не мог дать что-то без значения. В итоге старшего назвал Чон Синъён – «долгая тень», потому что тот всегда был первым, всегда впереди, всегда опережал, но при этом тень тянулась за ним, связывала с братом. Младшего назвал Чон Хёнсу – «вечный защитник», так как не отступал, не сдавался, не боялся бороться, даже когда был слабее. И когда впервые произнёс их имена вслух, посмотрел на волчат и понял — теперь они действительно его. Не просто наследники, не просто будущие вожди. Сыновья. Что до Кима… Лазарет пах кровью и травами. Тэхён быстро шагал к носилкам, на которых принесли двух альф. Оба ранены – грёбаная охота. С каждым годом добывать пропитание становилось всё сложнее, и вожак уже знал: если лето выдалось жарким и засушливым, зима обещает быть суровой. Опыт. Горький, жестокий опыт, который научил стаю заготавливать провизию заранее. Альфы ходили на охоту почти без перерывов. Омеги собирали всё, что могли найти в лесах – ягоды, грибы, плоды. Всё сушили, засаливали, консервировали. Зима в этих краях могла убивать, и Тэхён не собирался допустить, чтобы стая пострадала. Когда убедился, что с ранеными не смертельно, покинул лазарет. Осень только началась, но вожак смекал: готовиться к холодам начали поздно. Нужно больше запасов, охотников, рук. А ещё… больше денег. Тэхён никогда не думал, что будет работать на людей, но оказался в этом хорош. Дизайн – странный, но прибыльный навык, который освоил на удивление быстро. Лёгкость, с которой проекты принимали заказчики, порой даже раздражала. Когда умудрился научиться? Когда альфы вообще работали за компьютером, а не выли под луной? Но не сказать, что был против. Деньги нужны. Накопил за полгода достаточно, чтобы выбраться в город. План был прост: заехать к боссу, сдать проекты, закупить одежду, постельное бельё, кухонную утварь и учебные пособия для волчат. Может, даже на еду останется, хотя вожак не слишком рассчитывал на лишние траты. А ещё проветрить голову. Выкурить пару сигарет. Хорошо, пять, курил теперь постоянно. Сколько ни пытался бросить – не выходило. Наверное, потому что каждый раз, когда тянулся за пачкой, перед глазами всплывал Чонгук, и от этой мысли хотелось курить ещё больше. Попрощавшись с ребятами, которые привели старушку-машину в порядок, Тэхён наконец выехал в город. Ветер бил в лицо из открытого окна, волосы развевались, магнитола – неожиданно исправная – выдавала знакомый мотив. Ну, хоть что-то хорошее. Даже позволил себе ухмыльнуться, постукивая пальцами по рулю в такт музыке. Дорога заняла два часа, но поездка оказалась на удивление лёгкой. Первая остановка – босс. Сдача проектов затянулась на час, и большую часть времени Тэхён только и слушал похвалу, вместо того чтобы получать замечания. Может, действительно врождённое обаяние? Или в людях он так же хорош, как в волках? Вышел обратно к машине, позволил себе короткий выдох. Старушка завелась не сразу, но после пары попыток поддалась, и вот уже он направляется ко второй остановке – гипермаркету. На это место он заложил не меньше трёх часов: слишком много предстояло закупить, много всего было нужно. Всё, что облегчит жизнь стае в долгую зиму. Интересно, потянет ли «Пежо» такой груз? Или придётся мотаться туда-сюда несколько раз? В идеале хотелось всё привезти за один – чертовски приятно покупать что-то своим, зная, что заработал сам, что эти деньги принадлежат только ему, а значит, их можно потратить с чистой душой. С этим довольным чувством выбрался из машины, хлопнул дверцей… Что-то не так. Сердце. Проклятье. Что-то с сердцем: сжалось резко, рвано, ухнуло в грудную клетку и попыталось выбраться обратно. Грудь заныла от болезненного жжения, тело бросило в жар, потом в холод. Неужели переутомился? Чёрт, ему всего двадцать пять! Не рановато ли для инфаркта? Странное ощущение только усилилось. С каждой секундой становилось всё сильнее. Захлопнул дверь машины, облокотившись лбом о крышу. Глубоко, судорожно втянул воздух, который прошиб до копчика. Его нашли первым. — Уходи, отойди, не подходи! — орет на всю парковку. Голос дрожит. Губы сухие, язык прилипает к нёбу. Грудную клетку давит изнутри, сердце сбивается с ритма, поджилки дрожат. Парковка оживает от чужих взглядов. Люди начинают оборачиваться, кто-то перешёптывается, кто-то ускоряет шаг. Сбежавший из психушки? Наркоман? Волк чувствует взгляды кожей, но единственный, кто сейчас страшен – тот, чьи чёрные глаза уже прожигают насквозь. Приступ усиливается. Такое уже было полтора года назад. Слезаешь с «иглы» по имени Чонгук больше шести месяцев, потом почти привыкаешь, почти начинаешь жить, почти забываешь, а потом жизнь снова сталкивает тебя лоб в лоб с ним. И всё, что ты выстраивал, рассыпается за секунду. — Тэ…. Шаг назад. Кулаки сжаты, ногти впиваются в ладони, но боли не чувствует. Как можно перекрыть то, что внутри рассыпается осколками? — Блять! Нет! Свали от меня! Уходи прочь! Удались на пару километров, чтобы духу твоего здесь не было! Умоляю тебя, мне больно, Чон, больно! Убирайся! Твой запах нутро нервирует, больно, Чонгук! Голос срывается на отчаянный крик. — Родной… Тяжело дышать. Жар пробирается под кожу, бросили в костёр вожака Кима, оставили там подыхать смертью псины. — Чон Чонгук! Отойди от меня! Мгновение – и парковка сотрясается от звериного рёва. Люди шарахаются в стороны, некоторые даже прикрывают уши. В глазах Тэхёна боль, страх, паника. Красные белки, пересохшие губы, слёзы капают, скатываются по скулам, дыхание хрипит. Чонгук не понимает. Потряхивает от шока. От радости. От счастья, которого не позволял себе ощущать больше года. Искал его глазами вечно, понимая только сейчас. В глубине души всегда знал, что найдёт. И вот он – его Тэ. Такой же, но другой: белые волосы короткие, взрослее черты, губы чуть пухлее, бледнее, чем помнил, одежда яркая, что не позволял себе раньше. Но запах. Боже. Волк внутри сходит с ума. — Уходи… Тихо. Жалобно. Голос надломленный. Чонгук сжимает челюсти, сердце разрывается. — Не заставляй меня снова проходить через это, чертов Чон Чонгук! И тогда только видит. Рассматривает по-настоящему: красные глаза, слезы на щеках, как пальцы судорожно вцепились в крышу машины, чтобы не рухнуть. У Чонгука сигнал перед глазами – Тэхену хуже. Гораздо хуже, чем Чону самому. Потому что почти справился. А теперь? Теперь снова дыра в груди. Снова: "Чонгук", "Чонгук", "Чонгук", "Чонгук", "Чонгук", "Чонгук". Всё тело Кима дрожит на подкорке сознания, отзываясь на каждый взгляд, каждое движение, каждую секунду приближения. — Молодые люди, у вас всё хорошо? Довольно пожилая женщина. Тэхён не отвечает, просто не может. Чонгук сглатывает, подключая мозг. — Простите, мадам, моему брату просто плохо от большого скопления народа, но мы стараемся его лечить. Психолог прямо туго помогает, видите, до чего цифровизация доводит? Теперь молодёжь и на улицу не вывести. Женщина моргает. Смотрит на Чона, потом на Тэхёна, вздыхает понимающе. — Ой, боже, бедненький. Бросает ещё один жалостливый взгляд на Кима. — Вы правы, современная молодёжь – гиблое поколение. Чонгук кивает, стараясь не выдать, что внутри него душа рвётся на части. — Спасибо. Хорошего дня вам. — Чон… — голос хриплый, надломленный, сдавленный. — Тэ, — отвечает мягко. Потому что так называл только он. Потому что голос дрожит, тело бьётся в агонии, дыхание сбивается, сердце выбивает неестественный ритм. Потому что, даже когда отталкивает, всё ещё знает, что рядом. Протягивает руки, ловит. Крепко. Сжимает за плечи, притягивает к себе, давит грудью, прячет лицо в волосы, тяжело дышит, дышит им, впивается руками, зажимает в тисках. — Чонгук, отпусти… Но руки не двигаются. — Я не могу. И это правда. Волк внутри не может. Тело не может. Сердце, которое билось только для него, не может. — Не… — хрипло, слабо. Но Чонгук чувствует. Чувствует, как Ким сам цепляется. Слабо. Кончиками пальцев за его одежду, за складку на спине. Тэхён не хочет отпускать. Просто не говорит. — Мне больно… — срывается с губ. — Больно, Чон. Чонгук сжимает в руках ещё крепче. — Мне тоже, Тэ. Горло сдавливает. Сколько бы он ни держался, теперь сдерживаться невозможно. Глаза жжёт. Грудную клетку сводит. Вдохи хриплые, редкие. Не плакал даже на казни, не считая истерику рядом с Хосоком. Никогда не плакал по омегам. Но сейчас хочется, потому что думал, что потерял. А вот же он. Ким Тэхен. Альфа его. Белая зараза, которая заполонила всю чёртову жизнь. — Почему ты… — голос срывается на ломкий выдох. — Почему ты убежал тогда? — Потому что не мог иначе. — Но я же… — Не делай этого! Поднимает голову. Глаза в глаза. И Чонгук захлёбывается эмоциями. Красные белки. Глаза блестят. Кожа горит. Боль пробивается на скулы. Вроде даже успокаивается. Смотрит так пристально, глаза выпучивает. — Вы кто? — Тебя контузило? — По голосу вроде ты, но не ты. Что с тобой стало, бомжара? — Вроде и смешно должно быть, а грустно, слезы по щекам еще больше течь начинают. Того Чонгука, что стоял перед ним сейчас, не существовало полтора года назад. Челюсть заросла густой щетиной, неопрятной, отросшей в длинную бороду. Волосы, когда-то аккуратно подстриженные, падали на глаза, спутанные, тяжёлые. Под глазами чёрные провалы, усталость прорезала лицо новыми морщинами. Кожа серовато-бледная, одежда смятая, тёмные вещи кое-как сидят на осунувшемся теле. Постарел. Не на пару лет — на сорок. Перестал существовать, как только Тэхён вышел за границу. Вожак почувствовал себя ничтожным. — Почему ты убежал тогда? Чонгук видел, как дёрнулись губы, как скользнул взгляд по лицу, как снова возвращается на глаза, и тогда почти верит, что Тэхён что-то скажет. Почти. А потом, спустя несколько долгих, мучительно долгих секунд, Ким всё-таки открывает свой прекрасный рот. — Ты сломал меня, Чон. Пауза. Морг. Щелчок внутри. Знал, но всё равно гнался. Всё равно надеялся, хотел бы, чтобы Тэхён сделал другой выбор, чтобы выбрал его. Но сейчас, вцепившись в худые плечи, вдыхая запах, чувствуя, как тот дрожит, как бьётся в истерике у него в руках… Удар. Не кулаком, не когтями, не чем-то ощутимым — просто внутри. Чонгук впервые за всю жизнь не может отвести взгляд, не может произнести даже «нет», даже «прости», даже чёрт возьми, «я не хотел». Но что ещё страшнее — не знает, что сказать. Как сломал?! Где, когда, в какой момент… Чонгук думал, что умирал всё это время. Но Тэхён умер тогда. Верно.... В тот день, когда развернулся и ушёл, а Чонгук не побежал за ним. —Не говори мне уходить. — Чонгук… — Я не уйду. Я не могу. Щека касается виска, губы сжимают горячую кожу, веки закрываются, губы подрагивают. Чонгук не даёт ему ни секунды. Не даёт уйти, не даёт отвернуться, не даёт даже выдохнуть спокойно, прежде чем вцепляется в красивое лицо руками, хватает за скулы, опаляет дыханием, сминает губы в безумном, отчаянном поцелуе. Не поцелуй даже — посягательство. Дикий, требовательный, злой. Губы прикусывает, язык глубоко засовывает, в шею толкает, прижимая ближе, ближе, ещё ближе. Боже, Чонгук умирает. Не знал, что так скучал. Не понимал, что внутри всё сгнило без этого поцелуя, без этого запаха, без этого тела, что извивается под его руками, без этого стона, рвущегося в рот, без пальцев, что сжимают плечи в ответ, что боятся потерять снова. Спиной вжимает в машину, слышит, как глухо ударяется металл, но не останавливается. Руки блуждают, гладят, срывают. Поднимаются под куртку, впиваются в худую талию, вжимают в себя с силой, отрывают от земли, давят на пах. Тэхён хрипло стонет в губы, обвивает шею руками, тянется ближе, пытаясь съесть, хочет забрать с потрохами, разорвать на части, запомнить вкус, который прилипнет к нёбу. — Ты только мой, белобрысый говнюк! Тэхён вздрагивает от хриплого рыка. Глаза стеклянные, расширенные, взгляд болезненно тёмный. Запускает пальцы в длинные, спутанные волосы Чонгука, дёргает, заставляя альфу почуять боль, почувствовать злость, почувствовать его. — Я всегда был твоим, идиот! Чонгук скулит в губы, рывком меняет угол, толкает Тэхёна ещё сильнее в машину. Та вздрагивает от удара, сигналит, но оба забывают, где находятся. Мир пропадает, остаётся только беловолосый ублюдок, что так долго тянул, мучил, оставил умирать. Руки сползают вниз, срывают куртку, пальцы впиваются в бёдра, поднимают выше, давят, прижимают. Тэхён хрипит, запрокидывает голову, как последняя шлюха, стоит так сильно, что болит. — Ты меня с ума свёл, блядь! — рычит Чонгук, впиваясь в шею, оставляя яркие, злые следы. Тэхён стонет, весь изворачивается в руках, бросает в жар. — Тогда что ты молчал? Почему ты не пришёл за мной?! Чонгук замер. Глаза встречаются. Всё ещё горячие, всё ещё бешеные, но Тэхён смотрит. Ждёт. Чон тяжело дышит. Губы болят. Пальцы вцепились в чужие бёдра так, что ногти вонзились в кожу. — Я был дураком. — Ты был трусом. — Да. — А сейчас? Проводит пальцами по дрожащему животу Тэхёна, сжимает крепче. — Сейчас я умру, если ты того захочешь. Пойду туда, куда скажешь, буду жить так, как скажешь. Я твой, целиком, без остатка. Хочешь — забери мою стаю, правь единой. Хочешь — забери мою жизнь, мне ничего не жаль. Возьми меня всего, как захочешь, Тэхён. Потому что я люблю тебя больше, чем всё это грёбаное наследие, больше, чем свою кровь, больше, чем свою чёртову жизнь. Хоть в жопу меня трахай, Ким, я люблю тебя намного больше, чем все это! Взгляд колеблется, пальцы сжимают длинные волосы, цепляются, бегут к шее, давят, пытаются удержать, поймать, проверить, правда это или нет. — Больше, чем свою жизнь? — Больше. Тэхён резко сдавливает шею, вжимает Чона в машину с силой, без злости, без боли — с ощущением власти. — Тогда ты мой. Губы снова смяты. Вкус — разрушающий, сбивающий дыхание, такой, от которого ноги подкашиваются, а по телу волной идёт электричество. Чонгук стонет, поддаётся, руки сползают вниз, охватывают стройную талию, поднимают выше. Тэхён рывком прижимает ещё сильнее, чувствует, как пульсирует возбуждение, как плавится от желания. — Блядь, Чон, не здесь… — Заткнись. Чонгук кусает губы, сжимает бедра, движется так, что оба почти кончают прямо здесь, на парковке, в окружении десятков людей. — Пойдём ко мне, Ким. Прямо сейчас. — Какого хуя мы ещё здесь?! Рвутся с парковки, забивают на покупки, на чёртову машину, едут на такси, потому что Чонгук слишком сильно хочет прямо сейчас, и сидеть за рулём просто невозможно. Тэхён не отстаёт. В такси давит на член, проводит пальцами по бедру, кусает шею, так что водитель нервно дёргается, но не решается ничего сказать. В городскую квартиру, доставшуюся Чону по наследству, влетают с грохотом, двери захлопываются, Чонгук даже не помнит, на каком они этаже, где лифт, как сюда попали. Помнит только этого ебаного альфу, который заставляет умирать от желания. — Сними с меня всё к чёрту, Чонгук. Одежда летит в стороны. Чонгук даже не смотрит, куда, потому что глаза перед ним — красные, распалённые, потому что тело перед ним — горячее, дрожащее, потому что руки цепляются в волосы, потому что губы кусать хочется, потому что Ким стонет, чертовски красиво стонет, и это сводит с ума. Пальцы скользят по коже, сминают, царапают, губы вжимаются в шею, в ключицы, в грудь, в живот, оставляя следы, которые не сойдут неделями. — Блять… Тэхён выдыхает горячо, выгибается, спиной к стене, руки тянутся вниз, цепляют ремень, дрожащими пальцами распахивают ширинку. — На кровать, Ким. Тэхён усмехается, но подчиняется. Бросает в сторону последние вещи, падает на постель, выгибается красиво, с вызовом, с этим припизднутым блеском в глазах. — Чего ждёшь, Чон? Чонгук взрывается. Рывком накрывает телом, раздвигает ноги, запускает пальцы между бёдер, вжимается с силой, впивается в кожу, сжимает, раздвигает, исследует каждую чёртову клетку этого тела. Тэхён стонет громко, охрипло, с надрывом. — Бля, давай уже, Чон… — Тише, — шипит в губы, но сам задыхается. Пальцы играют, растирают, скользят, пробуют, изучают, чувствуют, как альфа вздрагивает, как трётся, как подается навстречу. — Ты просто не представляешь, как я тебя хочу, Ким. — А ты думаешь, я тебя нет? Руки скользят вверх, вниз, губы захватывают сосок, вытягивают, покусывают, вторую руку опускает ниже, чувствует, как его альфа горит, как весь извивается в руках. — Ты только мой. Губы Чонгука горячие, требовательные, алчные. Тэхён стонет, задыхаясь, пальцы вцепляются в простыни, руки дрожат, глаза заплывают от жара. Губы скользят ниже. Чонгук раздвигает бёдра шире, носом прижимается к самому центру, языком проходит по дрожащей коже, медленно, соблазнительно, нежно. — Черт, — шепчет, — ты сладкий. Тэхён вздрагивает, спина поднимается над кроватью, бедра сами толкаются вверх, требуя больше. Язык скользит вниз, проникает внутрь, погружается глубже, смачивает, растягивает, пробует. Руки сжимают бёдра, удерживают, не дают увернуться, отстраниться, убежать. — Блять… Блять, Чон… Голос хриплый, сорванный, молящий. Чонгук улыбается, но не останавливается. Губы оставляют влажные поцелуи на внутренней стороне бедра, язык продолжает ласкать, не давая передышки. Пальцы все увереннее растягивают. Тэхён рычит, извивается, почти молится, почти плачет от удовольствия. — Достаточно, сука… хватит… давай… Чонгук медленно поднимает голову, встречается с глазами, полными огня. — Ты уверен? Тэхён тянется к нему, хватает за шею, тянет вниз, притягивает к губам. — Я тебя убью, если ты не сделаешь это сейчас. Тэхён переворачивается на живот, поднимает бедра, подмахивает, приглашает, сам раскрывается на встречу. — Ну, ты и просишь, Ким. Шлёпает по напряжённой ягодице, громко, смачно. Тэхён стонет, рычит, пальцы вцепляются в многострадальные ткани на кровати. Чонгук тянет его за волосы, заставляя поднять голову. — Говори. Чего ты хочешь? Тэхён заплетающимся языком пытается сказать, но не выходит. — Бля, Чон… Замирает у входа, палец большим кругом проводит, заставляя извиваться ещё сильнее. Тэхён шипит, выгибается. — Говори. — Трахни меня. Приклей к этой кровати! Забери меня полностью! — Как прикажешь, мой альфа. Входит резко. Тэхён стонет, почти кричит. Чонгук движется грубо, глубоко, почти варварски, не давая передышки. Руки сжимают талию, удерживают, направляют. Ким подмахивает в такт, тело трясётся от силы толчков, боли, молится на свою регенерацию. — Охуеть, — выдыхает старший, — ты создан для меня. — Быстрее… сильнее…А то омежкой до конца жизни называть буду! Чонгук выполняет, толкает глубже, доводит до крика. Зубы находят место на шее. Младший вздрагивает, чувствует, как челюсти смыкаются. — Чон… что… Рывок. Помечает его, глубоко, болезненно, но единственно правильно. Кровь. Метка. Сам переворачивает Кима лицом к себе, убирая отросшие черные волосы и открывая доступ к шее. Толкается снова внутрь, находя удовольствие для своего альфы. — Забери меня, пожалуйста, Тэ.... В ответ на шею опускаются клыки, пронзая кожу. Больше не могут принадлежать никому другому. Рывки жёстче, зубы глубже, тело стучит в такт толчкам. Метит, как животное, с яростью, с желанием поставить печать, чтобы никто не посмел даже смотреть. Вожак Чон принадлежит вожаку Киму. Так было на небе написано звездами. Стонет, выгибается, прижимается к нему сильнее, жаждет быть ещё ближе, стать единым. Чонгук схватывает за бедро, тянет на себя, вжимает глубже, толкает до самого конца. — Готов, малыш? — Ебал я твоего малыша, Чон! Трахай давай!   Чонгук прижимается, скользит руками по вспотевшему телу, обхватывает, закрывает собой, защищает, как только истинный альфа может защитить своего. Толчки жёсткие, последние, губы снова на шее, язык слизывает кровь, метка затягивается, но никогда не исчезнет. Тэхён замирает первым, тело выгибается, дрожит, сжимается, волна наслаждения пронзает насквозь. Чонгук не сдерживается, ощущение сводит с ума, вжимается до упора, заполняет, как принадлежавшее ему по праву. Метки пульсируют в унисон. Два волка, связанные навсегда.

***

Жизнь, которую Чонгук выбрал, не была простой, но была правильной. Не сразу осознал, не сразу принял, что стоит на пороге новой дороги, где нет больше прошлого, обязательств перед прошлой стаей, крови на руках и тяжести долга, вбитого с детства. Был только выбор. И он его сделал. Оставить всё позади, рвануть в неизведанное, довериться кому-то больше, чем самому себе — страшно. Даже для альфы, для вожака, кто привык смотреть в глаза опасности. Страшно не потому, что не верил в Тэхёна, а потому, что впервые позволил себе не быть сильным. Всю жизнь его учили, что альфа должен быть непоколебимым, что власть — единственный путь, что одиночество —сила, где нельзя сомневаться, шагать за кем-то. Только вперёд, первым, только так, как велит природа. Но природа ошиблась. Потому что шёл. Шёл не впереди, а следом. Шёл туда, где уже не был вожаком, где не ждали как лидера, где не требовали подчинения, не признавали власть только потому, что родился Чоном. Шёл туда, где стоял Ким Тэхён. Всё, что было раньше — сила, статус, уважение, власть — оказалось ненужным. Никто не собирался склонять головы, никто не ждал приказов. В первый раз в жизни не командовал, не решал, не управлял. Но не чувствовал себя слабым. В ночь, когда пересёк границу стаи Кима и позволил себе выдохнуть, ощутить, что больше не принадлежит своему прошлому, не принадлежит теперь тем, кто твердил, что Чонгук должен править, а не идти за кем-то, — понял, что впервые чувствует себя свободным. Но прежде, чем войти, медленно опустил взгляд. У лап топтались два маленьких, пугливых волчонка — с тёмными, пушистыми шубками и большими, настороженными глазами. Ким стоял у ворот. Не двигался, не моргал. Молчал. Тэхён не встретил со словами «я знал, что ты придёшь». Не усмехнулся, не сказал что-то ехидное, не поддел его, как делал всегда. Понял по взгляду, что детей готов принять. Впился своими медовыми в черные с паникой. Долго, внимательно. Боялся задать вопрос вслух. — Ты решил? — Да, —криком уверенным, что эхом по лесу прошелся. Ким шагнул спешно, поддаваясь порыву. Бежал. Слишком долго ждал. Слишком долго жил с мыслью, что этого момента не будет. Врезался в Чонгука всем телом, с силой. Хотел вжаться под кожу, стать единым целым, раствориться. Пальцы сжались на спине, зарылись в ткань, удерживая. Дрожал. Грудь сотряслась неровными вдохами, а по щекам медленно потекли слёзы. Не всхлипывал, не издавал ни звука, просто позволял эмоциям разорвать изнутри. Губы коснулись благодарно виска. — Тогда заходи, мой вожак. И детей наших бери. И Чонгук зашёл. За Тэхёном. За той жизнью, которую выбрал.