I

      Он не помнил, когда последний раз был трезв.       Леви зашёлся лающим кашлем и медленно открыл глаза, что тут же заслезились от яркого для похмельного пробуждения, скупого осеннего света. Откашлявшись, он приподнялся на локтях, о чём тут же пожалел, — желудок скрутило. Он резко втянул воздух, с трудом сглатывая кисло-горький комок и обилие слюны. Нос был забит, «похмельный насморк» — Леви звал это так, дышать ртом было невыносимо — налет табака на языке и вчерашней еды на зубах не обещал ничего, кроме повторного бунта в желудке.       Пересилив себя, Леви осторожно попытался присесть, блуждая мутными глазами по комнате.       — Неожиданно, — просипел Леви, глядя на голое тело, спящее задом кверху и лицом к стене.       Мышиного цвета кудри раскинулись по подушке, одна рука за спиной, другая свисает с края кровати. Нога согнута так, что видно бедро с, кажется, засохшей на нём спермой. Спина мерно вздымалась в такт дыханию.       Леви брезгливо отвернулся и свесил ноги с кровати. Упёршись локтями о колени, попытался прочесать пальцами волосы — они были омерзительно сальными. Он, не глядя, потянулся рукой вправо — там тумбочка и вероятная причина его кашля — старый друг Фил. Дрожащим движением он выковырял тонкий жгут в хрустящей бумаге, поплевал на пальцы, закрутив сигаретку с концов, пожевал губами и потянулся за коробком. Спичка зашипела огнем, и он, наконец, глубоко затянулся.       По горлу расползлась привычная щиплющая горечь, Леви задержал её в себе и прикрыл веки. Выпустив облако дыма, вновь закашлялся и сплюнул на прокоптившийся дощатый пол.       Выпуская сквозь зубы густые клубы дыма, он ещё раз обернулся на тело рядом. Он не помнил, как её звать. И как она выглядит — тоже.       «Надо бы тебе бросать, — тенью в сознании проскользнул настырный голос. — А то сделаешься, как эта комнатка — грязным, покрывшимся копотью и пустым».       Леви хмыкнул себе под нос, отмахиваясь от наваждения — голосам этим, особенно сейчас, слова не давали. Он косо посмотрел на всё ещё спящую женщину.       — Эй, — он пихнул её в бок. — Эй!       Тело заворочалось, но не проснулось.       — Хоть не сдохла, — пробормотал он себе под нос, делая затяжку за затяжкой.       Пошатнувшись, Леви встал, и пол под ногами тотчас накренился, он только и успел, что облокотиться о стол.       — Полное дерьмо, — он тяжело дышал и никак не мог собрать себя в кучу. Знамо ли, столько выпить накануне.       Он не слишком хорошо помнил предыдущий вечер. Точно зашёл в бар, как обычно. Точно заказал виски, как обычно. Точно не ограничился одним стаканом. Как обычно. Как всегда и обычно за последние пару лет.       В свои, для большинства совершенно юные, двадцать шесть, Леви — ветеран войны. Искалеченный, измученный, страдающий от непрекращающихся кошмаров и болей в ноге. С жизнью, что строится между походом в самые дешёвые бары, подработкой грузчиком в бакалейных лавках и небольшой комнаткой в даунтауне, где в качестве лекарства от всего — неизменная бутылка виски у подножия кровати. Живой внешне, по сути своей — набор органов, закатанных в спирт, точно уроды в формалине.       Он вернулся семь лет назад и совершенно перестал узнавать улицы родного Лос-Анджелеса. Все они наполнились грязью. Под ногами и в голове людей. Он честно пытался стать частью общества, как-то было раньше. Он пытался принять новую моду — даже приобрел себе пальто почти до пят, шитое на заказ. Сделал новую прическу — отпустил волосы ниже подбородка и по-новомодному зачёсывал их назад. Но всё, что роднило его с новым десятилетием — неизменная сигарета в зубах и пристрастие к выпивке и женщинам.       И если выпивка постепенно перетекла в категорию «лекарство», то женщины стали для него ресурсом — в них было приятно пихать член. Эта перемена мира ему определенно нравилась — исчезли ублюдские корсеты, канули в небытие шёлковые наряды, кринолины и высокие манеры, которым он так и не смог себя вышколить. Как ни крути: был безродной шавкой — ею навеки и остался. «Убей или убьют», — с детства запечатал себе эту мысль, и это неимоверно пригодилось. Ведь нынче всё, что Леви умел — убивать.       Война пришла в их жизнь внезапно и страшно. Он был юн — ему только стукнуло восемнадцать. В том возрасте и в то время он видел смысл лишь в одном — подрезать кошелек у прохожего, стащить пачку только появившихся тогда Филипа Морриса, а на честно украденные деньги купить три хот-дога. Себе да названным брату и сестре. Есть эти сосиски на возвышающемся над городом скелете строящегося здания, курить, пить дешевый портвейн и смеяться так, что скулы болели.       А потом — БАМ! — война, и дура-Изабель строит из себя героя:       «Я пойду медсестрой, — она говорит бойко, чеканит слова, но боится поднять глаза. — Людям нужна помощь!»       Получив известие о её гибели, Леви выл. Не ронял слезинки, не поджимал губы, не скорбел — выл. Рвал горло, исходился слюной, истово разбивал руки о стены, царапал кожу на лице, клацал зубами и до крови кусал губы. Фарлан пытался его успокоить, но то было ему не под силу: подбитый зверь — самое опасное существо в мире. А если тот зверь есть человеческий отброс с окраин, то тут опасность множится, ведь казалось, что ничего человеческого в Леви больше не осталось. Человеку свойственно сочувствие и утешение в принятии, в его же разуме не было ничего, только — убить. Причинить боль, покарать каждого, кто подвернется, кто причастен.       Леви вступил в армию США добровольцем. И прибыл на Западный фронт в сентябре семнадцатого года. Фарлан, к левиному горю, потащился за ним.       — Майор Смит, — представился рослый мужик годами явно немногим старше самого Леви. — Будете в моем подчинении.       А Леви иного и требовалось. Дай только убить скотов, что не пожалели Изабель, да так, что от неё остался лишь клочок бумаги с пометкой: «Пропала без вести, в списках погибших не значится».       Леви убивал беспощадно.       Может, где-то глубоко на задворках сознания, ему бы и хотелось почувствовать хоть что-то — но он не смог. Стрелять научился быстро, кидать гранаты — и вовсе много ума не надо; рука у Леви сильная, а глаз целится без промаха.       Леви было легко — он никогда не видел лиц. Что такое сделать несколько выстрелов из окопа по тем, кто видится монстром и убийцей сестры? «Высшая справедливость», — шептал он под нос и щурился, игнорируя свист снарядов над головой и взрывы по бокам.       Только Фарлан то и дело зудел над ухом, мол, на той стороне такие же пацаны и сестрички у них точно, как Изабель. Безвыборные, истощенные, озлобленные, позабытые, желающие лишь конца этой резне. Леви на это криво усмехался — чего тогда припёрся, сидел бы в тепле да жрал булки. Высокая мораль на бойне не в чести.       Победа была близка, все это чувствовали. И чем ближе — тем алей становились реки и жёстче стычки.       Эрвин погиб за месяц до полной капитуляции Германии. Героически повёл отряд на врага и был снесен в лоб летевшим снарядом. Леви только сжал зубы и еще раз пообещал себе отомстить и за майора Смита. За несколько месяцев он стал ему гораздо больше, нежели просто командующим. Он учил военным хитростям, он объяснял, почему и за что они воюют, он обещал, что Изабель не будет забыта. И вот он лежит в поле, половины тела нет, взгляд голубых глаз пустым зеркалом целится в небо.       А перед Леви горит город. Остервенело горит и душа за щитом рёбер.       Леви подволакивает правую ногу — её пробило осколком, потому Фарлан, спотыкаясь и хромая, тянет его на себе. Оба изгвазданные в крови, уставшие и окутанные липкой грязью — они пересекают границу павшего селения.       С тяжёлого седого неба накрапывает дождь, Леви поднимает лицо, и его губы ползут в стороны — он прав, он рад этому, он есть справедливость. По его лицу стекают холодные капли осеннего дождя, Леви жадно хлопает ртом, а вода струится за шиворот, даря умиротворение и спокойствие. Он широко утирает лицо ладонями и косится в сторону: Фарлан молча смотрит в переулок и резко отшатывается, хватаясь за грудину.       — Что там такое?.. — Леви делает пару шагов и резко замолкает.       Там, меж двух каменных домов, в переулке, шириной с разведённые руки, кто-то, кажется, расплескал краску. Маленькие руки безвольно сжимают плюшевых заек, тигрят и собачек. На искусственной шерсти — пятнами краснота, а с гладких щёк, не знающих морщин, капелью ползут алые слезы. Цветастые хлопковые платьишки, шерстяные грубые шарфы, а кто-то просто в белесом белье на голое тело. И десятки опустошённых взглядов, которые смотрят, но более не видят. Они лежат друг на друге, сжавшись клубком, распахнув рот, их руки вывернуты, как ни одно живое не сможет. Леви бегает глазами и цепляется за пацана в желтых шортах и только одном ботинке поверх заляпанного алым носочка — он телом распластался на девчушке лет пяти. У мальчишки русые кудрявые волосы и крупная родинка под правым коленом. Его руки больше не сжимаются в попытке обнять, а голова неправильно кренит в сторону. И таких десятки.       Паника хватает Леви за самые кишки — ведь там десятки детей в возрасте, когда многие ещё и говорить складно не умеют. И все смотрят сквозь.       Фарлан не вернулся с войны. То, чем сделался его друг — Леви уже не узнавал. Тогда был ноябрь восемнадцатого, и он выдался удивительно солнечным. Леви, герой войны, победитель, вернулся домой с медалью и живым трупом друга наперевес. Глаза Фарлана стали пусты.       Он нашёл небольшую квартирку неподалеку от улицы, что полнилась барами, и прошёл сквозь каждый из них, вопрошая: «Работник нужен?» Денег было в обрез, пособия, что платило государство, едва хватало на арендные взносы. А хозяин жилья вертел левино ветеранство: плати или убирайся. Он мог бы снять жилье и в более удалённом районе, и это было бы выгоднее — но был Фарлан. А тому требовалась сиделка.       Поначалу Леви пытался сам: днём таскал тяжеленные ящики, устроившись грузчиком, в перерывах же прибегал домой — покормить друга с ложки, отвести его справить нужду.       Фарлан не мог ничего. Он сидел в кресле и смотрел в окно, медленно смыкая веки. Иногда что-то мычал себе под нос.       А вот ночью дела обстояли гораздо хуже.       Каждый вечер Леви помогал другу принять душ — оттаскивал в ванну, раздевал, омывал тело, утирал полотенцем.       — Ты сегодня молодец, Фарлан, — шептал Леви больше для себя, пока, закинув на плечо, тащил безвольное тело в спальню. — Они придумают лекарство, всё будет хорошо, ты не переживай.       Фарлан не отвечал. Только иногда долго-предолго смотрел на Леви и размыкал губы, будто придумав, что сказать — но изо рта не вылетало ни звука.       Леви укладывал его спать и порой часами сидел рядом, тягуче думая. Думал он вещи нехорошие, оттого хлопал ладонями по коленям, повторял:       — Они придумают, слышишь?       И уходил спать на диван.       Спал Леви беспокойно, в основном на боку и скрестив руки. И просыпался от криков. Первые разы от этих воплей он, спросонок, падал на пол, жался клубком и с силой закрывал голову, боясь открыть глаза. В ушах стучало и грохотало — Леви слышал взрывы и свист снарядов, чтобы в итоге очухаться и понять, что это просто кровь от ужаса вскипела и отчаянно стучала в голове, приказывая прятаться.       Стоило прийти в себя — он подрывался и бежал в спальню к Фарлану, находя того срывающим глотку и вцепившимся себе в волосы.       — Мы убили, мы убили, мы, мы, мы! — кричал тот, брызжа слюнями. — Вот они, смотри, что мы натворили, смотри!       Леви только хватал и укачивал, точно младенца, мягко бормоча что-то глупое и утешительное, пока его руки и грудь становились влажными от слёз, а Фарлан не успокаивался и не засыпал, продолжая всхлипывать и твердить: «Мы, мы, мы, мы».       Так продолжалось много долгих месяцев. Пока однажды, зайдя домой на обед, он не обнаружил Фарлана в привычном кресле. Паника сжала горло, руки затряслись, и он выронил пресловутые хот-доги, что тут же кляксой размазались по полу.       — Фарлан!       Он громко позвал, не зная, на что надеясь.       — Фарлан!       Быстро заглянул в спальню — никого.       — Фарлан!       Страх червём заполз под рёбра, мешая вдохнуть.       — Фарлан!       Он проверил кухню, но и там никого не оказалось.       — Фарлан!       Ещё немного — и сердце выпрыгнет из груди.       — Фар…       Леви распахнул дверь в ванную и у него сбилось дыхание.       Кто-то опять разлил краску.       Фарлан полусидел, спиной опираясь о бортик ванной, а вокруг его рук расползались алым лужи.       — Нет, — просипел Леви, сделал неуверенный шаг вперёд и тут же поскользнулся, с грохотом рухнув на плитчатый пол.       Он затряс головой, в попытке заставить стены встать на место и подполз к другу, разъезжаясь ладонями по вязкой крови.       Леви пачкал всё, к чему прикасался, и на секунду в голове абсурдно зазвучал голос матери, укоряющий, что он опять весь измазался. Он приподнял трясущуюся руку и, замерев, прислонил к шейной артерии Фарлана.       — Пожалуйста, пожалуйста, Господи, если ты есть, — безотчётно шептал Леви.       Он смотрел в прикрытые глаза Фарлана, видел выпяченную нижнюю губу и ждал. Тот миг растянулся до самого конца времен и обратно — пока в левины пальцы слабо не ударил пульс, одновременно с тем, как трепыхнулись ресницы Фарлана.       Леви тотчас схватил висящее над головой полотенце, со всей дури дёрнув его в разные стороны — хлопковая ткань с треском порвалась на две части. Он наскоро обмотал увечные запястья друга и потащил бессознательное тело на улицу, а там и в больницу.       В тот день Леви простоял над раковиной добрых три часа в попытке отмыть руки, пальцы, засохшую кровь из-под ногтей. Он тёр яростно, не замечая покраснений и царапин на коже, пока ему не показалось достаточным.       Так в жизни Леви появилась Петра. Эмигрантка откуда-то с восточной Европы, низкорослая, молоденькая и говорящая с чудовищным акцентом. Но при том прекрасная медсестра. Её белая косынка, мелькающая в квартире, стала незаменимым атрибутом жизни — таким же, как и крепления по бокам фарлановской кровати.       Фарлан более не выказывал попыток вырваться, в основном он молча смотрел в потолок, перестав издавать хоть какие-то звуки. И пусть от ранее смешливого друга осталась лишь худющая тень, пристегнутая к кровати, — Леви отчасти был рад.       Петра приходила каждое утро в восемь и оставалась с Фарланом до самой ночи — готовила, стирала, баюкала и щебетала своим тонким голоском. На какой-то миг Леви даже почудилось, что к нему обернулось эхо прошлой жизни.       Всё началось, чтобы измениться навсегда клятого тридцать первого октября двадцать второго года.       Новомодный нынче хэллоуин всё больше набирал обороты в стране, не обойдя стороной и Лос-Анджелес. У домов стояли пузатые тыквы, висели резанные бумажные скелеты, кто-то не поленился и перетянул деревья в саду нитью, посадив на неё карикатурно огромного паука. Последние годы праздник поменялся — теперь помимо безобразий на улицах, подростки обзавелись масками разнообразных страхолюдин, требуя откуп взамен на спокойный вечер. А музыка чёрных звучала из баров громче обычного, улицы полнились алкогольными парами и сизым сигарным дымом.       Погода в тот день выдалась прескверная — моросил противный дождь, у ступней стелился густой туман, ветер так и норовил забраться под одежду, докоснуться невесомыми пальцами до позвоночника. Леви шёл, западая на правую ногу — ранение не прошло беследно и после рабочего дня, да ещё и в такую погоду, боль растекалась по всей конечности. От тянущей боли он морщился, ёжась притом в тонкое пальто и натягивая рдяной шарф до самых глаз. Ноги уже давно вымокли, а лодыжки одеревенели, не оставляя ему и шанса проснуться здоровым. Горожан же непогода явно не смущала: улицы были полны гама и хохота.       Трубы на пару с саксами надрывались с каждой приоткрытой двери, тонкий женский голос запевал то про красивую куклу, то про девушку, что дерзко заявляла, якобы её поступки никого не касаются. Клавиши, поддавая ритма и клацая, как орешки, бренчали громче обычного, деревья кряхтели им в такт, огни тут и там мигали и заполняли углы сочными тенями, прохожие улыбались и кружились в праздничном галдеже, дразнясь и натягивая повыше маски.       Распахнулась дубовая дверь бара, и в Леви влетел парень, еле стоящий на ногах.       — Сладость или гадость, мистер, — он дыхнул алкогольными парами прямо в лицо Леви.       — Иди отсюда, сосунок. Тебе и пить-то ещё рано, — Леви брезгливо поморщился и оттолкнул парнишу, отчего тот, не удержав равновесия, рухнул прямо-таки в ближайшую лужу.       — Какой вы неприятный, мистер, — не обратив внимания на казус, просмеялся парень. — Праздник на дворе, а вы…       — А я иду домой и тебе советую, — пробормотал Леви, махнув рукой.       Этот парень был лишь первым на пути до дома. С каждым метром толпа набирала обороты, и без того узкие тротуары сделались совсем непроходимыми. То и дело в Леви врезались хмельные прохожие постарше да помладше, дети мельтешили под ногами и кричали матерям, стоявшим поодаль и обсуждавшим что-то наверняка важное.       Чертыхнувшись, Леви юркнул в проулок. Трепещущий свет остался по правое плечо, озаряя золотыми отголосками лицо. Он на миг прикрыл глаза и потёр озябшие руки. Леви лениво повернул голову — улочка виделась длинной, и, чтобы добраться до дома, придётся сделать небольшой крюк, но всё лучше, нежели продираться сквозь пьяную толпу. Леви поёжился и двинулся вперед, оставляя за спиной голоса, переливы музыки и отблески света. По бокам — бесконечные стены чёрного от дождя камня, под ногами — склизь да грязь, над головою — натянутые меж окнами верёвки наперекос с проводами и беззвёздное небо, смурное, словно одинокий старец.       Леви устало плёлся вглубь, всё дальше удаляясь от звуков праздника, пока последнее эхо не утихло. Он всё шёл, и шёл, и шёл. Чавкала грязь под ногами, ветер качал шуршащие провода. И он шёл. Леви нахмурился: он идёт добрых пятнадцать минут, а стена дома всё не заканчивается. Он медленно сделал ещё два полушага и остановился. Леви обернулся: позади сомкнулась тьма, ровно такая же, как и спереди. Он неуверенно потоптался на месте, крутя головой вправо-влево. Сделал мелкий шаг вперёд, отчего-то передумал и отступил, направившись в сторону, откуда пришёл.       Каблуки стучали по сухой брусчатке, гулким звоном отражаясь от стен. Леви шёл еще двадцать минут. Он сжал челюсти, приподнимая руку и ведя пальцами по сухому, щербатому камню стены. Вновь остановился и огляделся. Под ногами — брусчатка, сбоку — стены, над теменем драгоценной монетой сияет луна, впереди — чернота, позади — она же.       Он свернул не там и заблудился — ясное дело. Леви мелко закивал, то пятясь назад, то ступая вперёд, двигаясь от одной стены к другой. Замер по центру и забегал глазами — что-то липкое ползло по горлу вверх, а щёки вскипели жаром.       — Потерялся, — прохрипел он и быстрым шагом вновь двинулся вперёд.       Темнота.       Остановился. Дыхание ускорялось, а внутри слипалось ещё сильнее.       Обернулся — ничего.       Леви побежал. Стены тянулись, каблуки стучали, луна блестела в небесах и смеялась над ним:       — Милый мальчик, куда же ты бежишь? — Леви слышал этот шёпот кожей, он заползал в уши, отделяясь от стен. Вихрился туманом под ногами, щекотал затылок, вздымая мелкие волоски, лизал щёки горячим языком.       Он бежал, кажется, вечность, пока весь дух не высадило из легких. Леви рухнул на колени, зажмурив глаза и в попытке отдышаться. Руки тряслись, мышцы ныли, по виску катилась капля пота, а одежда вся взмокла. Он надрывно закашлял, давясь слюной и пытаясь урвать хоть один глоток воздуха. Неужто эти каменные стены станут его склепом? Они будто бы сжимались, а что-то незримое тянуло к нему руки из самой густой тени, играючи касаясь то голени, то спины, то запуская ледяных мурашей куда-то под слои кожи. Леви затрясло, рот распахнулся, но горло не разродилось и звуком.       Он зажал рот рукой, не обращая внимания на налипшую к ладони пыль, и попытался собрать мысли воедино.       Тщетно. Только звенящая пустота и вязкая тьма, что съеживалась вокруг.       Внезапно он вскинул голову, вслушиваясь. Стараясь игнорировать стук в висках и собственное надрывное дыхание, он замер, как был — на четвереньках, с широко раскрытыми глазами.       Он точно слышал музыку.       Сквозь тьму пробивался мягкий звук клавиш — чьи-то умелые пальцы ласкали инструмент, даря Леви надежду на желанное высвобождение. Ухватившись за треклятые стены, он поднялся, грузно опёршись плечом. Под рёбрами справа беспощадно жгло — Леви вцепился рукой в ноющее место, будто бы это могло помочь.       Он ковылял, держась за выступающие камни, пока музыка музыка звучала всё ближе и, кажется, сквозь темень он видел свет. Леви поднапрягся и ускорился, по его губам скользнула улыбка, и будто бы даже тени, шипя, расползлись по углам.       И если бы ты была единственной девочкой на свете…       Он видел фонарь. А под ним небольшую фигурку.       — Эй! — Леви приветственно взмахнул рукой. — Я… я, кажется, заблудился, вы…       Не дойдя нескольких метров, Леви замер. Под одиноким фонарем, незнамо как оказавшимся меж двух домов, стоял ребёнок. В белом плащике с широким бантом под горло, видимо, наскоро скроённом из простыни и длиною чуть ниже колена, и такой же белой маской на лице. Два треугольных провала на месте глаз и кругом вырезанный рот. Мальчик не двигался.       Всё ближе звучали переливы клавиш.       — Э-э… — Леви растерялся. — Малой? — позвал он.       Невысокая фигурка молча взирала на него глазками-треугольниками. По пояснице пробежала стынь.       — П-пацан? — повторно позвал Леви, вновь неуверенно махнув рукой.       Тот не двинулся, лишь продолжал безмолвно взирать. О него ломался тусклый свет фонаря, и тени становились всё более корявыми и непроглядными. Опустив глаза Леви заметил, что по ногам мальчика (девочки?) лился туман. Нет. Он исходил из этого ребенка. Марево тонкими змеями сползало по его накидке, обвивало лодыжки и сливалось в единое полотно, которое млечными клубами застилало землю. Леви обмер.       И я был бы единственным мальчиком…       Словно отреагировав на мелодию, ребёнок поднял руку и стал медленно махать из стороны в сторону. Белая ладошка размеренно двигалась в такт разгоняющейся клавишной трели, но его накидка и маска оставались неподвижны.       — Я… я просто хочу выбраться, — душась первозданным ужасом, что зачался в груди, выдавил Леви. — Отпусти меня.       Ребёнок чуть склонил голову, точно в зоопарке разглядывал зверушку. В пустоте треугольников не мелькнуло ничего; слепяще-белая маска вперилась в Леви, не позволяя сделать и шага.       Клавиши звучали яростней.       И больше бы ничего не имело смысла на всём свете…       Ребёнок шевельнулся, и из-под разреза простыни показалась вторая рука. Он медленно поднял её перед собой, на уровень груди, ладонью кверху, и замер, перестав помахивать.       Леви сковало. Он хотел бежать что есть сил обратно к толпе, алкоголю и музыке, но только и мог заворожённо смотреть на фигурку, протянувшую к нему руку. Ребёнок высился, склонив голову, смотрел застывшей пустотой, не шелохнувшись ни мышцей. По позвоночнику Леви карабкался ледяной трепет, пробивал барабанные перепонки, распахивал глаза, но слух улавливал только лающее:       И мы бы продолжили любить друг друга как раньше…       Инструмент захрипел и пронзительный финальный аккорд отразился от стен, оглушив Леви. В ушах зазвенела зыбкая тишина, и Леви бездумно смотрел, как чёрный кругляшок рта расширяется, поглощаемый темнотой, а с протянутой к нему руки капает что-то вязкое и крайне знакомое.       Леви попытался сделать шаг назад, но не смог — тени подпирали его со спины. Сейчас он умрёт — даже с неким облегчением решилось ему, когда он заметил ещё одну фигуру за фонарём. Женщина. Высокая. Она предстала из ниоткуда.       «Чушь! — тут же отреагировала разумность. — Она подошла».       На ней было меловое платье в пол, кажется, шитое бисером по поясу — оно сияло во тьме подобно той луне, что он видел несколько минут (…часов?) назад. Золотистые локоны были перекинуты через плечо и спускались ровной волной до самого пояса. Женщина плавно подняла руку, обтянутую перчаткой; Леви невольно залюбовался: та перчатка была отделана камнями. Не хуже королевских диадем: свет фонаря игрался гранями, отчего они сияли, чуть ли не пытаясь ослепить, а на указательном пальце, там, где ноготок, уместилась выточенная драгоценность — быть может и бриллиант — прозрачная и маняще острая, точно кошачий коготь.       У Леви спёрло дыхание, и он заворожённо проследил, как женщина опустила скрытую перчаткой руку на плечо ребёнка. Кожа на её руке столь бела, что Леви не смел бы даже вообразить, а один-единственный её жест стоил сотни движений танцовщиц, коих он видел немало. Усыпанная камнями рука сжалась на плече ребенка, запуская фокстрот отблесков по белой бумажной маске.       Леви не видел лица той женщины. Но, забывая вдохнуть, он смел помыслить, как будто она самое прекрасное, что он видел в своей жизни.       — Не сегодня, — услышал он шёпот, и ребёнок опустил вытянутую руку. — Иди, солдатик, — голос бархатом лизнул левино ухо. — Пора домой.       Леви почувствовал легкий сквозняк, пробежавший по влажному лбу и, не отводя глаз, сделал шаг вперёд. Ноги снова слушались, и он двигался всё уверенней, набирая темп по направлению к парочке у фонаря. Поравнявшись с ними, он попытался вглядеться во тьму, но лица незнакомки увидеть не смог, лишь заметил, что она сверкающим коготком впилась в ткань на плече ребёнка. А тот только продолжал склонять голову, поворачиваясь вслед Леви. Он прошёл мимо, и его на миг окутало тяжёлой сладостью мускатного дыхания, и краем уха Леви уловил дрожащее:       — Невероятный аромат...       Неясное возбуждение волной пронеслось по его телу — Леви хотелось увидеть её лицо, но ноги сами несли вперёд, остановиться у него не вышло. Впереди забрезжил свет, туман больше не стелился по земле, а лицо вновь омывали капли дождя. Почти дойдя до кромки проулка, он обернулся. Ребёнок всё стоял и вновь неспешно махал ему, пока голова, спрятанная маской, неестественно прижималась к плечу. Треугольники буравили, и Леви наконец трусливо опустил взгляд — туман ушёл, и он видел: на мальчишке (а теперь он знал это наверняка) был надет только один ботиночек.