#01

Всю свою первую жизнь Я закалял сталь Каялся и грешил И камушки растерял

• • •

Второй день. Второй день жутко болела голова. Таблетками эту фантомную боль не заглушишь, фантомы вообще часто весьма досаждающе шумные. Случайно поймают, докопаются, прицепятся и не отцепляются часами, днями, а иногда, если хватает зарядки, и целыми неделями. От этого знатно устаёшь. Но эта головная боль не от усталости. Она шлейфом легла после визита одной престарелой дамы с мигренями. Арсений сильно вовлёкся в её проблему, с которой она слёзно пожаловала — ей надо было знать, освободят ли её якобы невинно упечённого сына по УДО, и от неё постоянно, кроме пахучей мази для суставов, разило головной болью. Арсений ответил ей насколько мог размыто, правду она ни за что бы в любом случае не приняла, и всучил мешочек безобидного сбора с присказкой «кладите под подушку, и голова будет меньше болеть, проверено настоящим, подлинным, не выдуманным советским институтом травоведения, и не забывайте свои лекарства». А вот ему ни сборы, ни шипучка с аспирином от такого уже не помогали. Сверление черепушки пуще усилилось — на него пристально вытаращились жёлтые нескрываемо голодные глаза. — Явились, ваша кромешность, — в ответ надменно мяукнули, но снисходительно потёрлись о штанину. Арсений нашёл среди других банку с надписью «Тьма», открыл и высыпал горстку корма в миску. — Я волновался, вообще-то. Ты ушла позавчера, — он погладил холодную с улицы чёрную шерсть. Хвост своенравно махнул туда-сюда. — Ладно-ладно. Не отвлекаю. Он выпрямился и убрался в коридор вытирать следы грязных кошачьих лап. Кошки самых королевских, благородных и независимых кровей чистоплотностью отнюдь не блещут. А апрель в этом году — весь промозглый, всё ещё холодный. Деревья только-только проклюнулись почками, как снова пошли то дожди, то мелкая изморось, да и лужи ещё покрывались ледяной корочкой, лежали последние чумазые сугробы. На улицах ужасно грязно и к вечеру рано темно — ну прямо как душеньке Арсения угодно. Приведя всё в порядок, он ровно за секунду до звонка дёрнул ручку и открыл дверь. И вовсе не потому, что яркая ягодно-марципановая аура слышалась аж с лестничной клетки, нет — просто он рассчитывал на пунктуальность, и расчёт приятно оправдали. Перед ним предстал не просто обладатель молодого мужского голоса, который накануне записывался к нему по телефону, а застывшая, тянувшаяся к кнопке звонка, какая-то сверхцветастая катастрофа, отпечаток масляной палитры, подкидыш радужного единорога — и внешне, и даже будто внутренне, впору шипеть и скалиться. — Добрый день! Арсений? — Да. Здравствуйте. Проходите. — Спасибо! — за ним и его твидовым клетчатым пальто в полумрак квартиры ворвались шаровая светящаяся молния, летний ветер, звон и гомон детских голосов. Арсений зажмурился и постарался вежливо протянуть руку. Ухватились за неё мягко, но уверенно. — Если помните, я Антон. За этим, таким же как он сам, звонким именем оборвалось какое-то созвучное непроизнесённое отчество, словно ему привычно им называться. — Конечно. Проходите, прошу вас. Как же его много. Он — Антон Какойтович — заполнил всю прихожую не только буквально своим ростом и плечами, вещами, но и шумом, голосом, движением и лучистыми жестами. Скинул пальто — а оказывается, оно было не цветастым, цветастая — его сине-оранжевая вязаная кофта на пуговицах, имитирующая вместе с клетчатой рубашкой и шерстяными брюками подобие официальности. Пристроил свой цыпляче-жёлтый зонт и псевдо-винтажный незакрывающийся портфель — откуда торчал смятый небольшой букет и сразу три разных коробки конфет — подле тумбочки, стянул ботинки. У него и носки тоже цветные, с лисятами, которые он спрятал в предложенных тапочках. Арсений поморгал, как от режущего света, и взглянул тому в лицо — подвижное и насыщенное красками. В его тонких круглых очках и выбеленных волосах игрались переливы от витражей на зеркале, а на румяной щеке блестело что-то перламутровое. Неужели его вообще могло хоть что-то занести в логово к Арсению? Какими судьбами? Арсений с ними на короткой ноге, но и для него этот случай — упражнение со звёздочкой. — Пойдёмте за мной, — очнулся он. — Вы впервые пришли к практику, не так ли? — Если честно — да! — его поставленный голос продолжал восклицать. — Вообразите моё отчаяние! Это заявление заставило резко обернуться, и они застыли посреди рабочей комнаты. Антон еле успел притормозить, сбился и округлил глаза, когда до него дошло. — Ой! То есть! Простите! Я не это имел в виду! Не то чтобы я законченный скептик. Просто не привык прибегать к таким… сферам. Но мне очень советовали к вам обратиться, и мне очень — очень! — хочется верить, что вы мне поможете, — он примирительно выставил ладони. Вблизи него снова эхом раздались в воздухе детские визги и хохот — даже вслушиваться не надо. Что-то перламутровое на щеке оказалось очевидно помадой. — Какое у вас отчество? — невпопад спросил Арсений. — Тоже что-то на «А»? Мельтешит. К вам часто так обращаются? — Андреевич… — наконец-то его голос немного стих. — Постоянно. Я учитель… Русский в школе веду… и литературу, — диаметр его глаз всё увеличивался. — А-а. Теперь ясно. У вас помада, Антон Андреевич, — Арсений не по-суеверному показал на себе. Тот встрепенулся, немного смутившись, и тут же потёр свою щёку. — Ой. Спасибо. Марина Гавриловна только по праздникам себе такое позволяет, — с улыбкой зачем-то пояснил он. — И прошу — Антон. Отвернувшись и махнув рукой, Арсений предложил ему занять стул за его неповторимым, реликвенным «спиритическим» столом. Бутафорским, естественно. Антон-Андреич теперь безотрывно рассматривал «магические» приблуды вокруг: далеко не все из них были нужны в практике. Но для успокоения глубоко верующих в тёмные силы сходили, а то ж без «волшебного» шара — ты шарлатан и лошара, ну. Этого учителя особенно интересовали те, что развешаны на самом Арсении. — Красивые у вас кольца, — ляпнул Антон-Андреич. Как на такое по-людски отреагировать? Вряд ли недовольного лица будет достаточно. Арсений занял своё место. — Спасибо. Антон. У вас… тоже. — Спасибо! — просиял он и перебрал свои сокровища. На его руках правда были кольца — совсем другие: какие-то нелепые, пёстрые, с рожицами, а на мизинце — кривой из бисера, небось подарок какой-нибудь ученицы. Вместе с тем, чужая яркость и настроение начали почему-то ускользать от ощущений Арсения, стоило ему пристальнее присмотреться. — Не заставляйте меня гадать сверхурочно. С каким вопросом вы пришли? — Да-да, конечно. Дайте подумать. Я всё пытался сформулировать что-то адекватное, но у меня никак не получалось — факап на факапе. Мимика совсем потеряла управление, и наверняка выражение лица Арсения стало прямо как высокомерная морда Тьмы, когда он убирал её полный лоток. Это ведь не слишком тактично. — Сформулируйте как есть. — Да. Хорошо. В общем… вот. — Он вынул из-за пазухи свёрток коричневой бумаги и положил на стол. — Это я нашёл вчера вечером у порога. И сразу вам позвонил. Арсений подвинул один из подсвечников ближе, нащупал коробок и, чиркнув спичкой, аккуратно зажёг скрутку. Пламя всколыхнулось чуть ли не брызгом, белым и весёлым — дрожало, но не коптило, только мягко подсветило стол и любопытствующее лицо Антон-Андреича напротив. Это хорошо. — Я могу посмотреть? — Да! Конечно! Арсений, ещё не касаясь, предварительно дважды щёлкнул пальцами над свёртком, Антон-Андреич в унисон с этим моргнул. Ничего. Уже смелее, Арсений развернул смятую бумажку и оттуда высыпались птичьи перья, какие-то мелкие сухие мослы и пепел. Ну ясно. — Руками не трогали? — подогнал капельку жути он. Антон-Андреич слишком забавно был сбит с толку и помотал головой. — Н-нет? — Хорошо. Думаете, подклад? — Мне так и сказали! — вдруг закатил он глаза. А затем развёл плечи, выпрямился и напёр ближе на стол. — Арсений, понимаете! Это целый месяц постоянно происходит! Безусловно, я сначала совсем не думал ни на какие подклады. Да и сейчас, честно говоря, всё ещё не думаю. Но мы с детьми поспорили. Не смотрите так, это моя альтернативная педагогика. — Продолжайте. — Да. Вы, наверное, заметили, что последнее время вся вот эта… эзотерика… поднабрала в популярности. А дети — они же всё-всё подхватывают! У меня каждое третье сочинение по прочитанной книге теперь что-то по Лаво и Диас! Я-то не против жанрового разнообразия в чтении. Но раскладывать Таро на концовку Онегина, потому что не успели поэму дочитать к уроку, это немного перебор, не находите? — Арсений согнул губы и не смог не согласиться. Голос Антон-Андреича теперь стал немного проседать, а ворох красок вокруг него заметно слабеть. Странно, при первом взгляде Арсению ощущалось, что тот полон сил. — А когда я не принял доклад по биографии Чехова, потому что Олеся начала руководствоваться веди-дабудай-какой-то астрологией… — Ведической. — Ну да-да, ей. Ей, а не заданным списком источников, они совсем будто обиделись! И началось вот это, — он дёрганно указал на свёрток. — Пока я находил эти штуки на работе, я мог как-то находить и аргументы, что я в это не поверю, и со мной такие мувы не сработают. А они всё на слабо, мол, Антоша Андреевич, вы бы у профи спросили, а потом выпендривались. Они верят, и, кажется, боятся, что я теперь проклят. Их же приколами! Но вот вчера рофл точно вышел из-под контроля. Таскать домой — это уже ни в какие рамки! И я не придумал ничего лучше — подумал, проще закончить словом профессионала, как они считают, что это всё, — он кивнул на кучку хлама на столе, — ерунда фуфловая. Арсений выслушал всю эту вполне искреннюю тираду до конца. — А вы так в себе уверены? — Антона вопрос врасплох не застал. — В том, что хорошо знаю детей? Да, я уверен. Арсению вдруг этот ответ очень понравился. Может, дело было в том, что от Антона за километр фонило светом и добротой — он с самого первого шага в эту квартиру невольно всколыхнул все сгустившиеся по углам сумасбродные тени, каждую секунду их будил и отгонял, — может, потому, что он говорил располагающим вовлекающим тембром, и у него такие длиннющие руки, что их размахом он запросто мог бы обнять целую алфавитную параллель мелких пакостников, а может быть, просто потому что ответ был правдивый. — Что ж. Вы правы. Это и в самом деле ерунда, извините, фуфловая. Профессионально подтверждаю. Но что это вам даст? Когда он открыл было рот, в поле зрения попало движение за его спиной, лёгкое, невнятное искажение, а затем Арсений чётко понял, что они здесь больше не одни. Вмиг осёкшись, Антон проследил за взглядом Арсения в никуда и немного напрягся. Присутствие игнорировать сложно, оно притащилось сюда, почуяв, что его наконец смогут услышать. — Это даст… — неуверенно заговорил Антон. Отгоняемые тени снова сосредоточились. — При чём здесь Ваня? — Арсений его перебил. Лицо Антона ярко отразило удивление. — Ваня? Я ничего не говорил про Ваню. — Не вы. Ваша прабабка. Твердит про какого-то Ваню. Тот заозирался и взволнованно сглотнул. — Вы что, прям трушный маг и это всё видите? Жесть! — Арсению хотелось скептично скривиться — и это учитель русского? И литературы?! Кто-то сам чересчур понахватался от своих подопечных. — У меня… есть племянник. Его зовут Ваня. Только мы с сестрой и её семьей редко общаемся. — Ну, бабе Люде всё равно на мирские обстоятельства. Ей надо, чтобы я, — он ткнул пальцем себе в грудь, как в голове рисовался образ искажения, тычущий прямо в него старческим пальцем. Почему в него, а не в правнука, кстати? — напомнил вам про какого-то Ваню. — И что с этим делать? — Не знаю. Позвоните, свяжитесь, если хотите. Она цэ-у не дала и уже ушла, не пугайтесь, — искажение правда рассеялось. — Да я не боюсь, — он явно храбрился. — Она… кхм… добрая была. — «Маг» — это чай заваривать, а я — медиум, — вернул тему Арсений. — Простите, фантомы не отличаются манерами и отвлекают. Мы остановились на том, что ваша проблема моим словом не решается. Он поёрзал на своем стуле, помялся. — А «медиум» — это кто-то не слишком прожаренный? — Арсений сморщил лоб. — Сорри. Да. То есть — нет! Ваше слово поможет! Записанное на кружок. Покажем, что никаких проклятий нет, — он звучал уже не так уверенно, — и я сверну впредь эту тему в классе. — А если они есть? Проклятия. — Вы же сказали — нет. — А вы верите мне на слово? — Арсений сплёл руки перед собой и деловито положил на них подбородок. — А вы не обманываете? — твёрдо, Антон лишь повёл бровью. Сдаётся, он всё-таки очень правильно выбрал профессию. Арсений, между прочим, тоже умел впечатлять. — Дайте руку. Левую. Не то чтобы это обязательно, но Антон проглядывался всё хуже и хуже, да и Арсений питал слабость к некой театральности в своей работе. Антон помедлил мгновение, протянул руку и вложил в ладонь Арсения. Влажная-влажная рука, не натруженная, гладкая, даже красивая. Арсений ощутил, как её согревает изнутри живая кровь, как почему-то медленнее обычного движется по ней токающая энергия, как привычно сама собой всплывает в голове беспорядочная нечёткая информация, а ещё — чуднóе узнавание. Будто Арсений трогал немножко свою собственную руку. Первая реакция — вздрогнуть и отшатнуться, но Арсений удержался и никого не стал пугать. Прочистил горло. И начал. — Вы такой глазастый — вам не нужны очки, вы носите стекляшки. А крестик нательный не носите. Вам часто снится, что вы играете с рыжим терьером. Вы очень любите свою работу, и домой — возвращаетесь и работаете. Много говорите, а дома всегда молчите. Не с кем говорить. Но стены там не холодные, хоть и голубого цвета. Дома быть вы тоже любите, уют наводите, цветы сажаете. Вы сильно переживали полгода назад за кого-то близкого. За маму? Всё хорошо, пошло на поправку. И будет хорошо. Вас беспокоят ноги, если вы целый день бегаете, особенно правая. Колено? — чуть прицелился Арсений и ждал, пока Антон кивнёт. — Травма. А вот руки совсем не беспокоят. Руки трудятся над мелкой работой. Таскают с места на место. Много мастерят и пишут. А ещё, — здесь Арсений взглянул в заворожённые глаза напротив. Сквозь очки и полумрак их цвет был невнятным, но Арсений знал, что они зелёные, как само лето и юность. Он сбавил речь до крадучегося шёпота, — ещё… эти руки никогда не трогали женщин. Антон очухался, как от пощёчины, и вырвал ладонь. Арсений запоздало дёрнул губами в напускном дружелюбии. Щёки у Антона зарделись, и стало почти совестно — Арсений не считал себя хорошим человеком, но старался по возможности плохо не поступать. А судя по тому, как облако жизни и яркости вокруг Антона совсем подобралось и сжалось, это было не очень хорошо. — Я не сужу, если что. Это не в моём обыкновении, — заверил Арсений. — Просто сказал, что увидел. Извините, если далеко зашёл. Он всё ещё прижимал к себе руку, которой касался Арсений, и таращился, как ошпаренный на шайку с кипятком. — Чё, прям по руке это всё поняли? — Да нет, изучил все ваши соцсети и обращался к частному детективу сталкерить под окнами. Антон на это прыснул, и атмосфера словно разрядилась. — Ну… получается, убедили, — медленно проговорил он. Арсений в том, что знает людей и их души — тоже уверен. — Так вы поможете? После, когда обескураженность отряхнулась, всё же записался глупый кружок на камеру, и от себя Арсений добавил, что магии нельзя научиться по книгам, самостоятельно вообще в неё лезть не стоит, и лучше просто не прогуливать физику, чтобы знать, как мир устроен. Для пущей верности Арсений как всегда, когда Маша приставала к нему со своими рекламными видосиками, зажёг свечей, рассыпал кристаллы и разложил классические карты, вполне рабочие. Он перебрал теплеющую колоду ещё раз, вставая проводить Антона. Тот тоже встал, его плечи давно опустились — больше устало, чем расслаблено. — А карты… они тоже могут что-то сказать? — у бедняги точно на какую-то долю пошатнулся мир. Ничего, он с таким купированием реальности справится, пусть Арсений хирургически точен, как хирург, мечущий топоры в пациентов. — На «Капитанской дочке» не проверял, но инструментом в умелых руках может стать что угодно, — Антон размеренно, очень понятливо кивнул. — Звучит неплохо, мастер. Погадаете мне заодно? Может, стены когда-нибудь пустовать перестанут? — Это я вам и без карт скажу — в любой момент, когда свернёте с тропинки работа-дом. — Как сегодня? — слабо улыбнулся Антон. Ответ сразу не придумался, а руки — или колода в них — запнулись на перетасовке, и одна карта вырвалась, выпорхнула, непослушная, и рубашкой вверх упала на пол ровно между ними. Они оба смотрели на неё какое-то время, переглянулись, и оба потянулись было, но Арсений резко выставил ладонь. — Я сам. Он зацепил карту двумя пальцами и поднялся. Кому как не ему знать — случайно карты не падают. Переворачивать её волнительно и всему чувствующему в Арсении, и наблюдающему Антону — волнение засверкало в воздухе. А спустя мгновение стало понятно, почему. — «Les amoureux», — без ошибок прочёл Антон. — Что это значит? Арсений мысленно воззвал к силам. — Влюблённые. Антон тихо усмехнулся. — Да, я вижу. Ничто лингвистическое филологам не чуждо. Что значит эта карта? Как-то не выдумывалось сходу что-то убедительное. Ушлому, хитровыебанному Арсению — и не выдумывалось, вот так внезапно настигла импровизационная импотенция. Трудно найти более буквальный аркан, буквальнее только вывесить транспарант с заглавными буквами «Т», «В», «О», «Й», «Ш», «А», «Н», «С» и взаимно перемигивающимися стрелочками. Какой-то бред. Придётся посоветоваться с Машей, могут ли карты стать энергетически краплёными. — Всё будет хорошо, — так и выдохнул Арсений. Улыбка Антона засветилась чуть теплее. Тем временем, Тьма в прихожей устроилась на чужом портфеле, и Арсений совсем растерялся. Да что за несанкционированное беснование в этом доме? Завидев две фигуры, кошка как ужаленная вскочила и смылась, а Антон будто расстроился и кинул ей вслед «какая красивая». Он оделся и спросил, можно ли скинуть сумму на карту. Арсений покачал головой. — Я и не сделал ничего и не возьму ничего. Считаю, это благородная просветительская акция. — Спасибо, — искренне удивился и обрадовался Антон, и пожал Арсению руку. — О! А конфеты вы любите? — он вынул из портфеля самую большую коробку. — Люблю, — честно признался Арсений. — Спасибо. — Класс! — он оставил конфеты на тумбочке. — Всего вам доброго. — И вам. Ничего не упустите. — Антон уже открыл дверь и почти ушёл. — И… Антон? — тот живо обернулся. И как Арсений сразу не догадался? — С днём рождения. Антон глупо похлопал глазами, а затем очень ярко и широко, почти заразительно улыбнулся. — Спасибо? Обалдеть! Спасибо! До свидания! Арсений попрощался и ещё раз присмотрелся к исчезающему из его одинокого дома ореолу праздника, детства, смеха, солнечных лучей, тёплых столовских пирожков. И захлопнул дверь. Лишь позднее, наполняя крепким чаем драгоценно-фарфоровую чашку, он вдруг понял, что и гудящая голова, и непонятное наваждение прошли в первую же секунду, когда он увидел Антона у себя на пороге.

• • •

Иметь неординарные способности, необычные навыки, особые в связи с этим знания — не только захватывает каждый будний день, но и накладывает некоторую местами весьма суровую ответственность. Арсений вообще-то это не выбирал. Он и мальчишкой видел мир немного иначе — пугающе. Не для себя самого, а для остальных людей, которые его окружали так же привычно, как ауры, тени, сущности, духи и самое разное прочее. Пока он рос, и была жива его премудрая бабушка, учившая его с этим жить, это было не тяжко. Тяжесть своих же способностей начала появляться одновременно с тяжестями всех подростковых взрослений. Тогда он пытался их игнорировать, сопротивляться, от них отказаться. Рикошетило последствиями такого природного бунта ещё тяжелее, причём не в него одного. И он усвоил не один печальный урок. Позднее попытался весьма корыстно злоупотреблять и тоже кое-чему научился. Сейчас, по прошествии многих лет, с огромнейшим опытом на плечах он свыкся и с Бу-и-Бэ-силами, и личной профилактической изоляцией от всего жизнерадостного, и со своей вездесущей невесёлой потусторонней компанией. Придумал самый альтруистический способ использования с воображаемым пультом управления и умел не «включаться» — насколько это возможно. Например, чтобы приезжать пару раз на неделе в музей, покопаться в архиве, проверить отобранные для описи материалы и их состояние и записать новые результаты в практическую часть исследования. Наука и эзотерика иногда вполне себе спокойненько приживаются на поле деятельности одного человека. Однако выходить в люди — пренеприятнейшее событие. В квартире стоит неплохая защита, а если кто-то и заглядывает — то свои или приглашённые. В миру же — сплошной шум и суета, всюду шныряют неупокои и ходячие, иные из них ещё живы, но уже отстранённые и безликие в своих ментальных недугах, незримо выжирающих толпы людей-доходяг. А такая обстановка, да весной — у-у, просто неслыханное время для самой разновидной неживности. Удивляться приходилось даже бывалому Арсению. Сколько он сбрасывал звонков от называющихся его, если не родственниками, то любовницами и любовниками, или близкими подругами его подруг. Сколько читал сумасшедших посланий — и даже в стихах, сколько экстремального внимания к его персоне оказывали самопровозглашенные режиссёры и продюсеры, будто он эзотерический артист какой, а не ныне порядочный медиум и профильный научный сотрудник, хотя он лица-то своего публике никогда не показывал. Арсений от этого чувствовал себя магнитом не только для загробной нечисти, но и от вполне выгробной, с чем ему приходилось просто мириться. Весной едет крыша повсеместно — не только в Питере. Разве что кабинеты работают стабильно шизофренически круглый год, и на степень невменяемости законотворчества время года не особенно влияет. Арсений отвернулся от случайно зацепленного взглядом чужого экрана с открытой новостной лентой, содержащей новоиспечённые отъявленные инициативы, и хмуро потупился в окно. Капли слёзно стекали по стеклу в душном запотевшем автобусе. Арсений сегодня окончательно не смог завести машину, и по телефону пересказав Серёге стук и свист, надеялся услышать перевод с немецко-драндулетского, а услышал обширное, красноречивое: «пизда». Так и пошёл на остановку, чтобы доехать до станции. Городская весна преодолела свой экватор — и конец апреля продолжал радовать. Всё ещё месиво пыли и талой воды липло к ботинкам, всё ещё заунывно свистели в форточки ледяные ветры, всё ещё плевался в лица мразотный дождь. Красота! Немного жаль, что зелень запаздывала — Арсению с ней всё-таки спокойнее, она мрачно шелестела и рисовала тенями страшные силуэты, но и так — с полуголыми костлявыми ветками — замечательно, очень хорошо. Улица снаружи сплошь серая, мокро-асфальтная, бегущая. Купола зонтиков прыгали друг за дружкой по обочинам и уворачивались от душа и сверху, и с дороги — все до одного приятно-чёрные, у Арсения даже настроение преображалось. Он поправил капюшон мантии, довольно поёжился и хотел дальше любоваться угрюмыми тёмными тучами сквозь многолетние немытые разводы, как внимание привлекла клякса жёлтого цвета — ещё один зонтик, торчащий немного выше всех остальных. Лучик среди мутной темноты, нисколько не слабый — шустрый и бодрый. Мелькнул и остался за поворотом.

• • •

— Арсений Сергеевич, любезный мой, ты не отвечаешь мне в Спарке, но я же знаю, что ты прочитал, — протиснулись в кабинет усы и напомаженная голова с гривуазным пробором. — Андрей Георгич, я не вожу экскурсии, это обговорено. Чё тебе ещё расписывать? — На майские, — Андрей зашёл, зажёг основной свет в помещении и принёс с собой запах ингибитора, — всегда ударно, ты чего, первый раз, что ли? Школы план выполняют, да и мы тоже. Про туристов вообще молчу. Тут не до твоего кокетства, разок проведи! Касьян одна, а групп много. Очень надо. Должен буду, — он молитвенно сложил руки. — Ты так словами не бросайся. Я вообще мог сегодня не приходить. — Ну пришёл же! Сидишь тут, чахнешь на своём кощейском. Давай-давай-давай! С меня лишний отгул. — Я не беру отгулы. — Арсений. Дражайший. Любимый. Группу записали, люди пришли, щас уже про буфет будут спрашивать. Ты ж человек. Несмотря на вот это вот твоё все. — Отгул не нужен, — Арсений нажал «сохранить» в черновике и сделал вид, что раздумывал. — Но помочь ты мне можешь. — Чёрт бы тебя побрал, — он тьфукнул. — А ты и порадуешься. — Не каркай. Один раз. И весь месяц будешь мне сам вручную результаты описывать. — Что, даже не мой последний локон в полнолуние? Ладно, идёт. Группа в фойе, взрослые, просто ознакомительная. — К слову, Андрюх, чертилы бывают приятнее. Водить туристов по залам и втирать им крохи полезной информации об истории исторического музея Арсений не любил вполне обосновано. А когда группа за группой после экскурсий с ним уходила с белыми лицами, и никто не задерживался раскошелиться на сувениры в примузейной лавке, руководство лояльно поддержало его отстранение. У Арсения, в конце концов, были дела и без этого. Дарья Юрьевна вот в этом прекрасна, вон как у неё заинтересованно группа щебетала, пусть и занимается. А у Арсения вышло как обычно — он отвлёкся на чьего-то усопшего родственника, который обозначался на одной из коллекционных фотографий, и напугал бедных туристов, даром только туризм по определению не для бедных. Он проводил их и возвращался к себе, но притормозил прямо в огромном полумрачном зале. В группе Дарьюшки Юрьевны оживление вызывал один конкретный человек. Учитель. Тот яркий, чудной учитель. Имя на «А». Он обстоятельно дополнял какие-то Дарьюшкины тезисы, не встревая, а удерживая внимание своих учеников — стайки подростков класса восьмого или девятого, самого, в общем, безразличного к музеям возраста. Но дети бойко отвечали на вопросы, задавали их сами и иногда негромко хихикали. Арсений поразглядывал минуту лица детей, довольное Дарьи Юрьевны и обаятельно улыбающееся уже знакомого учителя, который не замечал ничего, кроме явно удивляющих его раз в семидесятый экспонатов и своих детей. Учитель. Пришедший в апреле, оставивший подаренные ему конфеты, заботящийся о классе, спросивший, что значила выпавшая карта. Светлый-пресветлый сердцем учитель с именем и отчеством на «А». — Антон Андреевич, и вы с нами! — девочки позвали его встать рядом для общей фотографии. Арсений вспомнил даже чуть раньше этого выкрика. Антон Андреевич с жёлтым зонтиком.

• • •

Тьмы не было уже пятый день. И не на шутку встревоженный Арсений отправился искать чертессу самолично в ближайших окрестностях. А он вообще-то против такого свободного самовыгула. Но когда встречаешь кошку всей своей жизни уже пары лет от роду, уже сформированной независимой персоной, с обособленными личными интересами и необходимостью держать район в страхе, тебя особо никто не спрашивает. И «встречаешь» означало «гордый пушистый комочек прикинулся жалобным и выбрал тебя типа хозяином, но ты не обольщайся», и сколько её в квартире ни запирай, потом из раза в раз будешь с наиглупейшим видом отстирывать коврик и тапочки. — Кс-кс-кс-кс-кс-кс! — так обходить округу прежде пару раз приходилось, но следы кошачьих похождений обычно не уходили дальше ближайшего сквера. — Я кошаков, кстати, здесь не видал. — Тогда чё ты за мной увязался? Тьма! Кс-кс-кс! Только мешаешься. Сгинь. Кс-кс-кс! — Ой-ой, ну и пожалуйста. Ты вообще со стороны сам с собой трепешься. Щас кто-нибудь увидит, санитаров тебе вызовет. Этот скверик прям крейзи-мёдом для всяких крейзинавтов намазан. — Ага, ты поэтому здесь умер? Тьма! — где-то в распустившихся кустах мяукнули. Начинало моросить. — Да не умер я, ты же знаешь. Кс-кс-кс! Вон она! — Тьмуша, девочка моя, кс-кс-кс! — Мяу? — Тьма! Иди сюда! Наконец кошка показалась и неспешно, ещё раздумывая, дефилировала к нему поперёк парковой дорожки. — Ну вот, семья воссоединилась! А я прошу извинить, там идёт мой любимый тупой носатый мужик, пойду его шугну, — призрак парня-соседа рассеялся. Арсению было жалко узнать, что тот пропал. Смешной был мальчишка. Призрак исчез, а какое-то присутствие оставалось. Если ощущения не обманывали, кто-то незримо ступал за ним, и оглянувшись, он ничего не заметил. Кроме самого чувства преследования. Ну, либо у ясновидца, медиума, потомственного колдуна и далее по списку развилась мания — прискорбнейший случай. — Мяу? — Тьма же очевидно домой не собиралась, но пять дней — это слишком, дождь расходился, и Арсений шёл с намерением без неё не возвращаться. — Что — «мяу»? Пошли домой. — М-я-я-у, — кошка демонстративно повернулась хвостом, сделала два шага от него и оглянулась. — Ну что там? — вздохнул Арсений. — Я посмотрю, но потом сразу домой. — Мр-мяу, — согласилась та и поспешила вперед. Арсений закутался в куртку и пошёл следом. Через его десяток шагов кошка прыгнула на ближайшую скамейку, села — дождинка капнула ей на чёрный нос, она встряхнула головой — и уставилась на него. — Мяу. — Ты издеваешься? Дождь идёт! Мы не будем рассиживаться на лавочках. — Мр-мяу, — Арсений готов поклясться, она бы закатила свои жёлтые глаза, если могла. Вскочив, Тьма кошачьей поступью пересекла лавочку, потёрлась носом о крюкообразную рукоять прислонённого к скамье жёлтого зонта. А, вон оно что. Стоп. — Да чтоб вас… — он оглянулся по безлюдным сторонам. — Ну чтобы та-а-ак толсто?.. Не может быть. Оставленный, забытый зонтик. Как там Арсений впервые о нём подумал? Цыплячий жёлтый. Вселенная нынче слишком щедра на вероятности. Он нехотя шагнул и взял зонт. Ну конечно — белая крашеная макушка, зелёные глаза, звонкий смех. Его зонт. Арсений раскрыл его и поднял над головой. Странно — ничего, а он ждал, что на него посыпятся конфетти и потоки оптимизма. — Мяу. — Предусмотрительно, дорогая. А теперь марш домой, — он расстегнул куртку, чтобы кошка послушно прыгнула на руки, намочила мокрой шерстью его рубашку и замурчала. — Ты под домашним арестом, милочка. — Мр-р, — только буркнула та. Сама такая.

• • •

Найти нужную школу было нетрудно, музейские соцсети вели исправно — в тот же день выложили фотки с экскурсий. Зайти в школу постороннему человеку — практически невозможно, и в умения Арсения не входило материализовать фальшивый паспорт или силой воли внести себя в базу; за школьника, застрявшего в эре гота, он тоже, увы, вряд ли сойдёт. Да и гипноз вахтёрши не проканает. Решить, что Арсению нужно туда сходить и вернуть владельцу зонт, было всего самую малость труднее. Однако игнор таких тычков от судьбы выльется потом в какую-нибудь судьбоносную грыжу или энергетический тромб — не хотелось бы. Сон, в котором Арсений увидел кучерявую собаку и волка, стал лишней гирькой на весах сомнений. Что-то настырно требовало его внимания. И вовсе не обязательно романтического. У мироздания что, занятий других нет, кроме его личной жизни? Катастрофа — да, несомненно, но не уровня радикализма в обществе и даже не уровня коэффициентов выбросов. Максимум — опустынивание. Полностью сознательное, почти добровольное. А то, что, оказывается, школа находилась в его районе, додавало простое объяснение всех этих совпадений. Он колебался какое-то время, отыскав нужный телефон. Антон ожидаемо просил не утруждаться и предложил зайти самолично. Арсений второе такое радужное вторжение не потерпит, ещё вся его родная нелюдимая нечисть разбежится — этого не хватало. Школа — отличная нейтральная территория. А заходить и необязательно — Арсений просто по пути, на котором три раза оглянулся и ничего не увидел, подошёл ко времени окончания уроков. Проходя по школьной аллее, он заметил мальчишку с похоже выбеленным гнездом на голове — модно оно что ли? Он сидел на ограждении в тени зазеленевших берёз и рубился в телефон. Обычный пацан, только над ним слышимо раздавалось крещендо — так иногда бывает. Когда смерть дышит рядом. Пацан оторвал от экрана глаза, глянул и выразительно мотнул головой, мол, чё надо. Арсений прошёл мимо. Через пять минут среди вытекающего ручейка учащихся, родителей и учителей на школьном крыльце появился и Антон — Антон Андреевич — в компании невысокого лысовато-бородатого мужика, который очень экспрессивно что-то вещал. Антон качал головой, посмеивался, и вокруг него искрило яркими цветами. На нём был мягкий большой светло-травянистый свитер, из-под которого торчали манжеты белой рубашки, рябящие пье-де-пулем брюки и классические лоферы на голую ногу. Арсений чуть не вздохнул, как какая-нибудь фанатеющая старшеклассница. Но сразу сделал выдох облегчённым — как хорошо, что он любит только чёрное и проклятые души, и почувствовал мурашечный озноб, конечно, от майского ветра — прохладного в ясный солнечный день. — Нет, Антох, ну ты представь, пропустить решающий! Мне кого теперь на районные соревы отправлять? Бэшки-то совсем криворукие, это невыносимо, — стали долетать возгласы мужика, а Антон уже заметил Арсения. — Добрый день! — просиял Антон, едва приблизившись, и все поздоровались за руки. — Арсений, это мой коллега Дмитрий Темурович. Он за пионербол переживает больше, чем за Лигу Чемпионов. — Так с физкультуры все лиги и начинаются, я полагаю. Здравствуйте. — Во! Арсений мне нравится! Человек понимает! Приветствую, наслышан. И я, это, побежал. Зачёты твоим дома электронно проставлю, молодцы они. Гэ-тэ-о будем сдавать в следующем году. Давайте. Приятно познакомиться, — Арсений согласно поджал губы. — Спасибо, Дим! До завтра, — махнул Антон, снова повернулся к Арсению, и его лицо сию секунду изобразило страдание. — Мне так неловко вас беспокоить из-за такого пустяка! — Бросьте. Был бы пустяк, я бы его не нашёл, — и без того высокие брови взлетели. Как же ему идёт этот зелёный, почти нежный. Арсений протянул ему зонт и отдал, стараясь не задеть чужих пальцев. — Спасибо. Блин! Большое спасибо, правда! Вы как будто знаете что-то такое, что я не очень ещё понимаю. Может, расскажете мне за чашкой кофе? Здесь недалеко вайбовое место! Но можете и не рассказывать! Просто кофе в качестве благодарности? Пожалуйста, — он за очками щурился от солнца. — Простите… — Арсений начал формулировать убедительный отказ, как вдруг холод резко стал ощутимее, пронзительнее. — Дядь Тох! — окликнули рядом. Тот пацан из аллеи. Совсем не весенний холод, душный запах. — Здрасьте, — бросил пацан Арсению, даже не взглянув на него. Холод и запах стылой могилы. — Я тут чё-то нашёл. Походу, это тебе. Ты всё? — Вань, — голос у Антона остался таким же мягким, но оттенился заботливой строгостью. Он одними глазами намекнул быть повежливее и забрал какую-то бумажку. — Арсений, извините. Это Ваня, мой племянник, помните? Арсений помнил. Ваня зыркнул на него, потом на Антона, и что-то между ними повыискивал. Арсений, как старший, учтиво протянул руку Ване, и тот почему-то удивился и немного взбодрился. — Помню, разумеется, — Ваня сжал его руку, и… Хлопок. Взрыв. Огонь. Дым. Пыль и снесённые в камень стены. Дрогнувшее сердце, мгновенная темнота, удушье, неподъёмная тяжесть. Горе, много горя. Семья. Антон — в чёрном, и сам серый — обнимает рыдающую женщину. Огромная, раскопанная, тройная — могила. Два, восемь, ноль, четыре, нынешний год. Пыль, земля, духота, пепел. Бесконечное горе и скорбь. Смерть. Семья. …Арсений застыл. Это уже должно было быть. А Ваня стоял перед ним — живой и здоровый, увернувшийся от бродящей по пятам смерти. Арсений выпустил его руку. Плечо кто-то потрогал, всё исчезло. Холод исчез. — Вы как себя чувствуете? — Антон участливо глядел на него, не убирая руки с плеча. — Побледнели как будто. — Да? Да. Нормально. Я в норме. Что там было про кофе? — Арсению надо быть здесь, надо понять. — Вы согласны? — воскликнул Антон. — Кайф! Вань, ты с на… — Не, у меня репа, — перебил тот, слегка скривившись. Антон пожелал удачи и напомнил про еду в холодильнике, а Арсений зачем-то встрял и попросил его беречь себя. Ваня только пожал плечами и вразвалочку ушёл по аллее в другую сторону. Антон вздохнул. — Простите. — Вы сказали, вы не общаетесь. — Редко общались, да, — он пригласил двинуться тоже. Они пошли по испачканному меловыми детскими каракулями асфальту. — Удивительно! В тот день он написал мне поздравление, и я решил узнать, как дела — из-за ваших слов. А потом созвонился с сестрой, позвал в гости. — У них ничего не случилось? Почему Ваня теперь с вами? — вклинился Арсений. Антон не счёл это невежливым и охотно стал делиться. — Случилось. Я хотел поговорить об этом. Пока они были здесь у меня, в их доме… — он запнулся. — Взрыв, — помог Арсений. Антон всё меньше удивлялся. — Да. В общем, газ. Чудо, что никого не оказалось дома. Ваня захотел пока остаться у меня, да и всем так удобнее. Он, знаете, ровный пацан, — с таким теплом эту фразу ещё никто не произносил, — просто сторонится иногда. Это пройдёт. — Пройдёт. Он же учится где-то далеко? — Да, верно. А я точно должен озвучивать? — Арсений невольно усмехнулся. — Учился. Там… какие-то проблемы. Ни он, ни сестра много не рассказывали. Он отказался даже месяц до конца учебного года дотянуть, так что сдаёт итоговые контрольные здесь. И, вроде, радуется, что появился повод сбежать от родителей. Я беспокоюсь, что для него это все — слишком, вижу, что он тянется за поддержкой, и стараюсь её показать, но… — он замолчал задумчиво. — Арсений, почему вы сказали ему беречь себя? Какая классная преподавательская нотка. Арсений остановился, Антон тоже. — Антон, слушайте. Я не хочу вас пугать. Да и отдаю себе отчёт в том, как я выгляжу и звучу. — Нет, уж пожалуйста, теперь объяснение ещё нужнее! — Как вам сказать? Это работает как интуиция. Просто иначе воспринимается информация — связи, вероятности. Рядом с ним чувствуется опасность, лишь остатки из-за неслучившегося. Но беречь себя всегда стоит. — Неслучившегося… Вы про аварию? — Да. Антон заметно помрачнел. Они дошли до перекрёстка в молчании. — Какой трэш. Каждый раз мороз по коже, когда я думаю, что всё так обошлось! Вика в ужасе из-за квартиры, хотя, по-моему, учитывая, что никто не пострадал, это… — он вздохнул. — Все живы, это главное. И вот за это я не смогу вас достойно отблагодарить. — Меня? — Арсению не особенно нужны чьи-то незаслуженные благодарности. — Это же вы предупредили. — Я просто передал. Вы сами приняли все решения, — Антону понадобилось немного времени подумать. — А сегодня? — Что сегодня? — Почему мы встретились сегодня? Какие решения к этому привели? — А вот это хороший вопрос. Давайте-ка выясним. Антон, казалось, был чему-то очень рад. Теперь, когда жизненные силы по новой вернулись к нему после дня рождения, энергия, тепло, даже, страшно сказать, любовь, наверное, ко всему на свете — в нём хрустели как взрывная карамель, липко тянулись как патока и переливались на солнце как мёд. А чтобы ловить его эмоции, не надо было обладать никакими аналитическими способностями — он открыто выражал их сам. Он шёл рядом, но занимал всю улицу, ежесекундно сворачивал шею к Арсению, перекладывал свой портфель из руки в руку, жестикулировал во время сетований на то, как нелепо умудрился потерять зонт и не подумал о сквере. Вскоре, за круглым и слишком небольшим, чтобы быть серьёзным препятствием между собеседниками, столиком Антона возмутило, что Арсений знает про него непозволительно много для пары встреч. А непозволительнее только то, что Антон-то про Арсения «ни черта не сечёт». Он виновато прикусил язык. — Простите. Арсений утопил смешок в чашке с идеально-чёрным эспрессо. А ему так остро хотелось глюкозы — хотя бы в сиропе, как в чужом тонике, ёк макарёк. Вся своя таинственность от расспросов о том, откуда у него чёрная кошка, давно ли он занимается тем, чем занимается, и основная ли это деятельность, увернуться не помогла. Сама приблудилась. Тьма. Бросьте, это очень банальная кличка. Ей понравилась. Да, давно, но я вообще-то работаю над исследованием в музее. В историческом. Ах, вы там были? На днях, неужели? Чудеса! Нет, я по религиозным убеждениям не вожу экскурсии. И тем не менее, где-то после вопроса, что означают его кольца и есть ли у них «прикольные фичи», то есть какое-то назначение, он потерял бдительность. — Ой, да вы просто гоните сидите, — смеялся Антон на отчасти правдивую версию, что металлы аккумулируют и проводят энергию. Ведь версия, что кольцо на среднем — крестраж, а на указательном — с камнем бесконечности, его и подавно не устроила. Ответ, что на правом безымянном — оберег, видимо, ему подошёл. — Ну, отчасти. Вот на вас сегодня — золото. И оно звенит и греется. Антон снял свою печатку с изящного мизинца, внимательно посмотрел на неё, поднёс к уху, пожал плечами, завёл руки за спину и тут же выставил два кулака над столиком, лукаво дёргая бровями и уголками губ. — Правая, — наугад бросил Арсений, смотря тому в глаза за стёклами. — Нет! — На секунду показалось, он искренне расстроился, а потом повторил выпад. Арсений опять не угадал. — Так! Стоп! Вы же угадываете! Точнее, не угадываете. Но вы даже не думаете! Ну-ка, давайте по-настоящему. Он снова выставил кулаки. Арсений спрятал очередную улыбку, нахмурился и чуть повернул голову «прислушиваясь» к чужим рукам. «Нащупать» было бы намного легче, но Арсений не хотел лишних касаний. Антон не снял второе кольцо на правой руке для чистоты эксперимента, и так даже легче — ведь сейчас трезвонило точно с одной стороны. — Правая, — выдохнул он. Антон раскрыл ладонь с кольцом и громко засмеялся. — Ну во-о-от! Другое дело! После ещё трёх попаданий, после которых он радовался всё громче, и одного «браво», он зачем-то залез в карман, сложил руки на стол и с хитро изогнутой бровью спросил: — Это вы и металлоискателем можете подрабатывать? — он снова выставил две сжатые руки. Арсений кивнул на левую. — Увы. Я просто аферист, — Антон на это улыбнулся и покачал головой. На его раскрытой ладони лежало то же кольцо и… шоколадная конфета. Как бы Арсений ни выпендривался, чтобы удивлять, Антону это удавалось намного проще и лучше. — Какой-то вы неправильный аферист. В афёрах не помогают и не поддаются. Вот если я попробую, я ни разу не угадаю, — он положил кольцо с треклятой дозой глюкозы на стол и пододвинул к Арсению. Тот попялился на это какое-то время, взял кольцо между пальцев. Недурное потёртое кольцо, тёплое, звенящее, с незамысловатым узором. Южный ветер, южное море, Антон, щурящийся на солнце, загорелые руки, солёный поцелуй. Нет, это не подарок. Воспоминание о беспечности. Смазанное и тусклое, неважное. Арсений не стал прятать кольцо. — Неправда. Даже вероятность рандома выше, а вы, к тому же, неплохой психолог, — Антон прищурился. Арсений помедлил, и, не пряча, опустил руку с кольцом на стол перед собой. — Вы знаете о суеверии, что нельзя мерить чужие кольца? И тем более — давать мерить свои? — Теперь знаю. Но почему? — Антон заглянул ему в глаза, — Что-нибудь... о переплетении судеб? — а затем не спеша дотянулся до собственной вещи в руке Арсения, зацепился легонько и не отнимал руку, водя кончиком пальца по ободку. Если он и касался пальцев Арсения, это было невесомо, почти незаметно. Его остановившиеся глаза выражали святую простоту. Очень искусно подделанную. — Нет, палец отсохнет, — отмер Арсений, уступая кольцо, и Антон треснул вместе с созданным натяжением. — Спасибо, что предупредили, — шутливо отозвался он. — А если не секрет, откуда вы всё это знаете? Где есть такие программы обучения? Колдовстворец? Тибидохс? Лагерь полукровок? — У меня только одно образование, вполне мирское. — Верно, вы готовите научное исследование в музее, — Арсений молча кивнул. — Круто, правда. Туманно, но круто. Раз не хотите мне о себе рассказать, расскажите ещё про суеверия. Мы с шестым классом как раз тему фольклора повторяем, — он отпил свой кофе. Нужно срочно прекратить рисоваться, и — Арсений пожалел об этом уже не в первый раз — не надо было начинать при их первом знакомстве. Антон непосредственно лёгкий, ужасно интересный, бессовестно… привлекательный. Его обаянием пропитались и кофе, и столик, да все стены во всей «вайбовой» кофейне, вон другие гости с вежливым бариста — и те заразились. А ещё, что уж тут отнекиваться, Антон — очень красивый. Это отвратительное положение за столиком не позволяло уворачиваться и заставляло замечать черты его лица — ясные, плавные: гладкие щёки, высокие брови, красивый рот, большие глаза, — каждая из которых делала его таким кошмарно очаровательным. И особенно — родинка на остром носу, прямо на кончике. Оставалось надеяться только на свой иммунитет к потребности любого вида человеческих отношений. — Антон. К чему вам… всё это? Он опустил взгляд ненадолго, пожевал губу — пухлую и насыщенную цветом, отставил кофе и продолжил. — Я позволил себе подумать, что вы будете не против того, как обычные люди «читают» друг друга. Вы взяли мою руку и тут же узнали о моей жизни. Впечатляет. Я так не умею. Поэтому… как привык, полагаюсь на… своего рода, интуицию. Мне вот кажется, вы не против провести так… встречу, — затишья между его низким голосом становились всё чаще, — другую… и не обязательно формально прикрывать это благодарностью за вашу помощь. Если вы понимаете, о чём я. Всё-таки дорисовался. Сколько они здесь вот так… контактируют? У Арсения была цель — узнать, как связаны его видения с Ваней и самим Антоном, которые так настойчиво сводили их этой весной. Почему в судьбу этой семьи попросили вмешаться Арсения? Или всё совсем наоборот: простые совпадения, предотвратившие простой несчастный случай? Он здесь только для этой цели. — А если не понимаю? — Арсений закрылся не просто вербально. Он мысленно взялся за воображаемые кирпичики. — Ну, Арсений. Обычно это так же, как у вас — просто чувствуется, согласитесь? А я не слишком застенчивый, чтобы говорить прямее. Да и основное обо мне вы уже знаете — я одинок, и я… однообразен в предпочтениях. И мог бы запросто сменить заголовок этой встречи на более однозначный. А вы? И камень за камнем стал выстраивать стену, щит, панцирь — что угодно, что поможет защитить от него чужой интерес. — А у меня были совсем другие планы на вечер, — его слушали внимательно и спокойно. — И я изменил их только потому, что мне не даёт покоя некоторая, м-м, навязчивость совпадений, из-за которых мы… сталкиваемся. Вы правы, что это, возможно, связано — возможно, какими-то решениями, но я не понимаю. И пока мы сидим — не произошло ничего, кроме… того, что мы увлеклись. — О, так вы тоже? — оживился Антон. — Погодите. Давайте заново, — он начал водить пальцами по столу, чертя невидимую схему. Что-то витало близко, на поверхности — но зацепиться не получалось. — Чтобы мы оказались здесь, что должно было произойти? — Вы должны были найти зонт? А я — его потерять? — Антон быстро включился в новую игру. — Да, а ещё прийти с ним ко мне в первый раз. Договориться о встрече у школы и познакомить с племянником, о котором вам через меня напомнили. — Пока это всё похоже на обычное стечение обстоятельств, подчеркните там точкой с пунктиром, — важное забавляющееся замечание. — Да. Но. Это было в ваш день рождения, и было предупреждение, которым вы воспользовались, и с вашей семьёй теперь всё хорошо. Да. Но что-то ещё… — Антон неуютно повёл плечами, а Арсений вспомнил выпавшую карту и, конечно, этого не озвучил. — Это не может быть просто ради свидания. И нет, это не оно, — спохватившись, уточнил он, заметив удивление на чужом лице. — Мы что-то упускаем. В задумчивости Арсений безотчётно развернул фантик конфеты и наконец-то ощутил шоколад во рту. Вкусно, сладко — то, что нужно. Антон напротив смотрел куда-то в сторону и сквозь любые выстраиваемые стены. Он вдруг дотянулся до фантика, смял и заговорил. — Кстати, раз уж на то пошло, моя идея была всё-таки практически бесполезной. Это помогло на неделю, даже пара уроков физики с посещаемостью хайпанули. И потом они снова принесли карты, и я уже не возражал. А сегодня вот — мы в той же точке, — он снова сунул руку с фантиком в карман брюк, покопался и положил на стол бумажку. Лишнее точечно-полосатое обстоятельство встречи — записка, переданная Ваней. Арсений потянулся к свернутой вчетверо бумажке, и при касании его вдруг обожгло как выстрелом горелки. — Твою!.. мать, — не сдержался Арсений и зажал больное. На руке не было следа, но в ней будто взорвалась хлопушка. — Простите. На его вскрик Антон аж подскочил, и на них обернулись пара посетителей, сразу, впрочем, потеряв интерес, видя, что дальше ничего не происходило. Арсений вытянул руку вперёд, показывая обеспокоенному Антону, что вреда нет. — Боже мой, это вы простите! Я не знал! Что это такое? — Вы и не можете знать. Вы смотрели, что там? Ничего не заметили? — Антон с огромными глазами бодро помотал головой. — Я развернул мельком, там хрень какая-то, то ли рисунок, то ли просто символы. Арсений потёр руки и пальцы друг о друга и потянулся снова. — Арсений, — остерёг Антон, — может, не… — Секунду. Я просто не ожидал. Все нормально, это бывает. Не переживайте, — бумажка от медленного приближения его рук словно раскалялась, вибрировала — как железо. Будет больновато. Арсений дотронулся и сморщился — ощущение такое же, как когда в шоке невозможно понять, от ожога невыносимо горячо или невыносимо холодно. Ломило до костей фаланг. Антон пристально смотрел за ним. Непослушные пальцы развернули бумажку. Взгляд на рисунок — память выбросила в голову знакомый голос. Арс, короче… тут… помнишь висяк прошлогодний? Нашли кое-что интересное по нему, подъедешь вечером сегодня? Спасибо… Это нашли в бумагах убитого. Их описывали сразу же, но внимания вообще не обратили. Таких записок у людей сколько? Ебанёшься каждый хуй на полях за улику принимать. А сейчас передавали нам дело, и следак смотрел материалы, вспомнил, что год назад было другое. Там, правда, совсем не похоже, там несчастный случай, оно закрытое. Стрёмное. С такими же росписями. Мы проверяем — хоть что-то похожее. Ты знаешь, что это может значить? Арсений не знал. Ничем не смог помочь. — Это точно записка от Вани? — Это не от него. В смысле, он сказал, что просто… — Антон свёл брови, — он сказал, что это мне. Да и там на обороте мои инициалы. — Надо выяснить, откуда она. — Вы понимаете, что это? — Не совсем. Не думаю, что это те же шалости, что были в апреле. Я… простите за такой сумбур, ладно? — Арсений полез под стол за своим рюкзаком. — Я должен кое-что проверить. И записку я заберу, естественно. — Я могу вам чем-то помочь? — всполошился Антон. — Нет! Нет, извините. Хотя вообще-то можете. Помолчите минуту, пожалуйста. Или отсядьте. Мне надо подумать. — Хорошо, — Антон был и взволнован, и собран. Возможно, собраннее Арсения. — Я схожу, расплачусь. — Спасибо, — отмахнулся Арсений. Мысли вертелись исключительно вокруг касания к жгущейся бумаге. Бумага — простая, но вязь на ней — не просто нехорошая, опасная. Энергетически для Арсения, и зловещим посланием для Антона. Почему? Почему? Почему? Больше всего напрягало, что кроме этой жгучести, ни вязь, ни бумажка никакой информации не несли. Абсолютный ноль. Это невозможно. Если есть физический предмет, на нём всегда остаётся физический след, и Арсений — в каком-то смысле экстрасенсорная ищейка. Только если в вязи не «вшит» какой-то «код», блокирующий любую информацию — может быть, непрогляд конкретно для Арсения. Единственное всплывшее — собственный разговор с Горохом о его расследовании. Хоть что-то. Достав из сумки коробок-«заглушку», он свернул туда злосчастную бумажку. Следующий шаг — обратиться к Гороху. Это и… Антон. Почему Антон? У него за спиной никаких «хвостов» — ни тайн, ни грешков, ни теней, ни вмешательства. Просто учитель. Умный, добрый, светлый, смешной. Высокий, яркий, красивый — тот впервые явно смутился и отвернулся, когда через зал взглядом Арсений нашёл его. Он отвернулся от стойки спустя минуту, улыбнувшись сотруднику, и не заметил, как парень-бариста и кто-то в очереди смотрели ему вслед. Почему ты? Он что-то печатал в телефоне на ходу, а подойдя, справился: — Вы как? — Я… — Арсений отринул рой путанных мыслей, — понял, что буду делать. — Да? Слава богу, а то я вот совсем не понимаю, что это за чертовщина, — пауза, — простите. — Это вы простите, что совсем не оправдываю ваших ожиданий, — Арсений засобирался и поднялся. — Это… не что-то личное, просто я здесь, чтобы разобраться. И помочь, естественно, если смогу. — Хорошо. Так что мы будем делать? — а-а, нет, дружочек-пирожочек. — Вы, — выделил Арсений, — пойдёте домой, желательно, не через школу, и нигде не задерживаясь. Узнайте у Вани всё, что сможете, об этой записке. У вас остался мой номер? — Конечно. — Тогда напишите мне, если что-то новое выяснится. И если что-то ещё — что угодно странное, подозрительное, необычное для вашей рутины — если что-то случится, звоните мне в любое время. — Всё так серьёзно? — он выразительно сделал непонимающее лицо. — А вы думали, это игры какие-то? — Не, не игры, просто… Я понял, — он попробовал улыбнуться и поспешил за Арсением к выходу. — И вы тоже имейте в виду, что я не хочу в стороне оставаться. Я хочу понять и помочь чем-нибудь. — Они вышли, Антон придержал для Арсения дверь, и развернувшись, когда они приостановились у крыльца, предложил: — Я могу вас проводить? Эта дверь кофейни выходила в укромный переулок: было ещё светло, но в сиреневый вечер буднего дня совсем пусто, и на широком проспекте снаружи тихо. А в спину уже зловеще дышали, и слышались пугливые шорохи. — Нет, — отрезал Арсений. — Я должен с кое-кем договориться о встрече. Антон заметно поблекнул и быстро отпускать Арсения не собирался. — Могли бы сразу сказать, что… — он беспечно скривился. — Нет-нет, — что-то заставляло быть с Антоном прямым, не увиливать. — У меня только кошка. Я встречусь по поводу этой хераборы. И, — Арсений перевёл дыхание, — давайте сначала выясним, что происходит, и не угрожает ли вам что-то нехорошее. Договорились? Арсений протянул тому руку. Антон бегал глазами по его лицу и кусал губы. Он зачем-то тянул время — и сжав пальцами руку, задержал её дольше секунды, потом второй и немыслимо третьей. — А то ещё привяжетесь, да? — уголок его губ прыгнул. Смешного-то мало. — Да ладно, забейте, я угораю. Совсем же стрёмно. И да — договорились. Спасибо. И за вечер, — рука в горячей, мокрой, живой ладони и внутреннее усилие, чтобы ничего не видеть. — Я очень хотел с вами встретиться ещё раз. И вот. Сбылось. Что там в разделе с желаниями в учебнике магии? — он немного потянул их руки на себя, доверительно наклоняясь. У Арсения резко пересохло в горле, он, бедный, чуть не закашлялся, а заговорив, начал сипеть. — Надо… — он откашлялся. Было три стороны, чтобы отступить в любой момент. — Надо пересмотреть содержание глав. Не припоминаю. С четвёртой стороны — пристальные, хитрящие глаза. Мягкая улыбка. — Хотите подсказку? — тихо спросил Антон. — Надо просто захотеть и с чего-то начать. Можно? Видеть не видно, зато сразу и звук голоса, и запах сладости, и перед глазами — румяное живое лицо. Ну давай, начинай, попробуй. Духу-то хватит? Хватит. Антон не сомневался, не раздумывал, только взглянул в глаза, наклонился и легонько поцеловал Арсения в щёку. Так просто. Так ошеломляюще. Как если бы в молочно-сливочных ягодах сверкнула задорная остринка. Весёлый сам от себя, он отпустил руку, попятился. — До свидания. И ушёл, длинно шагая по брусчатке. И Арсений — точно такой же, как все, и точно так же, как те люди, смотрел ему вслед, на широкую раскачивающуюся спину. А знал ли об этом Антон? Светящийся, сахарно-улыбчивый, внимательный Антон. С конфетами в карманах. Как хорошо, какое счастье, какое везение, слава всем кому можно, что Арсений жить не может — любит всё сумрачное, загробное, холодное и бездушное. И — врать.