#02

Так повелось, что в это время — в теплеющем мае — вся квартира дышала запахом цветущей сирени, потому что милая арсеньевская бабка при жизни не стесняясь единолично драла кусты в палисаднике и расставляла целыми ветками в каждой комнате. И с этих же дней и до солнцестояния они выходили в луга собирать первые молодые травы на сушку. Бабушки давно не стало, сирень выродилась, травы Арсений сушил и использовал редко, но всё равно из-за какой-то упрямо-светлой памяти каждое начало мая выходил на добычу добротного веника распустившейся сирени. Он любил найти за чертой города дикий куст с густыми тёмно-наливными цветками, срезать охапку, поставить в бабушкину вазу и вдыхать до давления в висках стойкий терпкий аромат детской весны. Но сейчас, после холодного апреля, ему всё было никак не добраться до сирени, и в квартире единственно витал запах какого-то попсово-нишевого парфюма из того раздела женских гардеробов, который создавался с тем, чтобы однажды появившись в воздухе чьей-то жилплощади, никогда оттуда не выветриваться. Работает лучше любятины, Арсений бьётся об подклад. — Это нечестно! — визгливо сетовала Яна. — Ну тебе жалко, что ли? — А вдруг правда жалко? — Арсений помог ей накинуть её номинальную курточку, а она махнула ему в лицо копной чёрных волос, пропитанных духами. Он поморщился. — Ты же мне дорога. В буквальном смысле этого слова. Яна закатила глаза, добродушно посмеиваясь. — Прям совсем нельзя? Прям даже наполовинку? — Наполовину не привораживают, кисунь. Добросовестные — полностью не привораживают. Яна огорчённо вздохнула. Этот диалог повторялся из раза в раз с того самого первого, когда Арсений отказался портить одну из Яниных сердечных целей, объяснив, что любое вмешательство в волю и судьбу — это порча, и, мягко говоря, далеко не порядочно. Порядочность Яну мало трогала, а вот перспектива, что срок действия до кармической платы не так уж продолжителен — припугнула. Она одумалась, попросила хотя бы разложить ей на картах, и стала ходить к Арсению погадать на суженного каждый месяц — наверняка где-то между маникюром и ресничками. Арсений только за — ему такие стабильно-постоянные клиентки дороже всех дел с капитальным родовым проклятием. — Ну что ты будешь делать, какие все правильные! Вот карта сказала сегодня: «Судьба на подходе», а я уже не верю! — она дула без того дутые губы. — А вот и зря. Сегодня у тебя такой день, что хоть первого встречного под венец веди, — с этими словами, он распахнул дверь выпроводить Яну в руки судьбы, как обнаружил за ней — сплошь сиреневые цветы и улыбающееся — и через секунду озадаченное — лицо Антона. — Добрый… день? — Ого! — вскрикнула Яна, оглядела застывшего Антона с головы до ног, и тут же расцвела. — Привет, сладенький! Это что, вот так и работает? Ни хрена се, сила слова! Антон задрал высоко вверх одну бровь и переводил взгляд с Арсения на его клиентку. Арсений наконец пришёл в чувства и выдохнул запах сирени. Нужно срочно оставить здесь всего одного, кто подойдёт под описание «высоких голубоглазых брюнетов-слэш-к». — Э-э, нет-нет, мой косяк — второй первый встречный. — Да мне и этот нравится… — Арсений не дослушал. Ну и что, что эффектная Яна, хоть и подмигивающая, но — женщина, и вряд ли Антон хоть сколько-то ей впечатлился. Столпотворения эти ни к чему. — Ежели первыми встречными были бы мои гости, твоя судьба — это фантом Зайца из сорок шестой, — он чуть ли не вытолкал её за дверь мимо Антона, не объясняя, о каких он зайцах. — Неважно. Пока, Яна! Спеши навстречу судьбе! — Вау, реально? — Ладно, Арсенечка, я позвоню! — Пока-пока! — крикнул он, пропуская Антона с букетом — нет, стойте, с букетом?! — в квартиру. — Ты не брехаешь? Рили я с этой красоткой? — не унимался замелькавший дух-Заяц. Досадно, духов Зайцев не убить, ни одним выстрелом, ни десятком. Просто стоящему и хлопающему глазами Антону Арсений не знал, что сказать. Откуда, ёпэрэсэтэ, этому полихромному кошмарищу в голову пришла идея заявиться к Арсению с букетом — сирени? — Макс, сгинь. — Фу, противный ты. А это прикольный чувак, со школы его помню. Он у меня не вёл, я выпускался тогда. Он зонт в сквере посеял. — Арсений сжал пальцами переносицу. — Что происходит? — осторожно осведомился Антон. — Та ничё, бро, респект. Скажи, — позвал Макс Арсения, — сорян, зонт кто-то спиздил, пока мы кошака искали. Бывайте. Я пошёл, там снизу лялька разоралась, надо успокоить. Ей нравятся мои песенки, прикиньте. — Ага, вали уже. В тишине стало слышно сбитое дыхание Арсения. Он смотрел на Антона, как будто тот мог подсказать, как вести себя правильно. Но он лишь спокойно наблюдал за Арсением со смешинкой в глазах. — Вы знаете, а я привыкаю. Арсений… так рад его видеть. И смешинки, и светлое лицо, и чудовищное радужное излучение. Он был бы рад видеть его, даже приди он с поминальным венком — может, засчитал бы попытку попасть в сферу арсеньевских интересов. А этот несчастный художник пожаловал с сиренью! Всё очень плохо. — Что это? — кивнул Арсений на цветы, скрывая не только улыбку, но и свои умственные способности. Арсений смутился, ясно? Смутился! А он не знал, что он так умеет! — Это вам. — Вы шутите? — Ну… если это расшатает ваше чувство юмора, то да. Мне так понравился цвет! И я про вас подумал. — Вы откуда вылезли? Из ваших школьных романов? — скептично пробурчал Арсений. Антон просиял. — Нравятся ли вам мои цветы? — процитировал он. — Не говорите «нет», я не выброшу. Арсений вздохнул. Много-много мелких красивых соцветий насыщенно-лилового цвета. — Честно? Да. Спасибо, — Антонова улыбка стала невыносимо радостной, и он вручил одуряюще пахучий букет из рук в руки. — А почему вы здесь, могу я спросить? Не… из-за цвета кустов же. Что-то случилось? — Не уверен. Хотел бы у вас узнать. Мне кажется, — он пожевал губу, — ваша кошка меня преследует, а вы просили сообщать обо всём необычном. По-моему, это достаточно необычно. Голова — от запаха сирени, конечно — немного кружилась. Антон нёс какую-то нелепицу. — Моя кошка дома… — Арсений оглянулся и припомнил, как Тьма вилась под ногами, когда он провожал клиента перед Яной. Стало быть, тогда и выскользнула за дверь. — …была. Вот коза. Но не думаю, что это она, у неё много важных дел, — Антон возразил, и судя по его словам, лупящаяся в понедельник в сквере, вчера на школьном заборе и сегодня у подъезда чёрная кошка, за лапу приведшая к дому Арсения — совершенно точно его родная негодяйка. Арсений сделал заметку провести воспитательную беседу. — Ладно, раз уж вы здесь, это очень кстати. Проходите. Антон живо скинул свои цветные кеды. Сегодня он по-свободному в голубых джинсах, в белом безразмерном худи с нашитыми, крупными — голубыми, синими и белыми ромашками. На поясе слева у него моталась гроздь каких-то подвесок, бренчащих от его движений. — Вы не были на уроках? Оправа его очков была окантована жёлтым, как глазки ромашек на одежде. Господи, ну и фрик. А это Арсений про себя думал — у него есть яйца ходить по улицам как бастард готического графа в изгнании. По сравнению со стилёчком Антона, его дрань, жилетки и жакеты — лаконично-чёрный неброский минимализм. — У меня нет уроков по пятницам. Кто из почивших вам это слил? — хохотнул тот. — Старая добрая наблюдательность, — на кухне Арсений поднял из угла вазу, сунул ветки и, наполнив водой, обратился к Антону. — Для меня самого открытие, что моя кошка — почтовая, но я правда хотел назначить вам встречу, кое-что хочу проверить. — Вы выяснили что-нибудь? — Антон, видимо, считывал серьёзность и не пытался заигрывать, просто гуськом топтался за ним из комнаты в комнату, распугивая одичавшую темнотищу и гремя занавеской из бусин в проходе. — Да, — ваза с распустившимися цветами заняла законное место в центре круглого стола в зале. — И вопросов стало только больше. — Расскажите, — он сунул руки в карманы. — В общем. Я боюсь, Антон, что это не пустяки. Хотите чаю? — не поскупился на вежливость Арсений, когда они снова вернулись на кухню. Антон помотал головой. Он занял ближайшую табуретку, а Арсений прошёл к окну и раскрыл форточку, громко стуча по раме. Пусть только попробует не появиться, Арсений запрёт её в квартире навсегда такую инициативную. Антон очень заинтересованно ждал продолжения. Арсений опёрся о подоконник, сложил руки и начал. — Дело в том, что время от времени ко мне обращается кое-кто из угрозыска. Иногда это просто ради наводки, иногда из-за… скажем так, специфики моей деятельности. В апреле, незадолго до вашего визита, ко мне снова обратился один мой знакомый опер. В двух делах обнаружились похожие материалы, и, так как они смахивают на околоритуальные, он решил проконсультироваться со мной. Я ничем помочь не смог тогда, но… я запомнил вязь на фотографиях с мест преступлений, которые мне показали. Вчера мне удалось попросить доступ к ним и сведениям о жертвах, чтобы сравнить и проверить моё подозрение. И увы, я прав. Рисунки на фото такие же, как на этой записке. — И что это значит? — Сложно сказать, — признался Арсений. — Дела — совершенно разные. Из общего — одни эти загогулины. Они разные, по-разному выполненные, но это одна и та же вязь. И теперь мне понятно, что эта штука — рабочая, очень редкая, если не уникальная. И я знаю, что вы понятия об этом никакого не имеете. — Не имею! Вот именно! А дела, жертвы — мы говорим про убийства? Арсений обернулся к окну и ещё раз назидательно постучал. — Первое — признано практически сразу несчастным случаем и закрыто. Второе — разбой, убийство, висяк, как они говорят, — Антон выглядел ужасно потускневшим. — Вы… довольно открыты, но сначала… можно спросить напрямую, не знаете ли вы, откуда может быть эта… символика в вашей жизни? — Нет! Ума не приложу! Да я с трукраймом и эзотерикой имею лишь экранно-просмотровые отношения! Ну, до темы с «проклятиями», и пока с вами не познакомился, — он дёрнул бровями. — Вы смотрите мистику? — отвлёкся Арсений. — Смотрю. Гилти плэжа — это не выбор. Под них забавно тестовые проверять. Отчего-то это даже умилило что-то в наглухо очерствевшей душе. — Ясно. В общем-то, я и так видел, что у вас нет осознанной связи с этими посланиями. — Ясно видели? — он прищурился. — Простите. Вы думаете, это какие-то… мистические эс-эм-эски? Арсений фыркнул. — Типа того. Только прочитать их я не могу. Но, что важно — кажется, погибшие могли. Я думаю, они знали, что означают эти символы. Может, писали своими руками. Это нужно проверить позже, когда дадут добро побывать в квартирах. А пока. Первое. Вы написали, что бумажку Ваня нашёл в косяке вашей двери, правильно? Это всё, что вы заметили дома? Ваш адрес где-то в общем доступе? Почему его знали ваши ученики? — Уоу-оу, погодите. Я работаю и живу в одном районе, многие из учеников — просто мои соседи, многие знают, где я живу. И нет, вроде, ничего. — Да. Верно. — Мяу, — и стук мягких лап по откосу. Арсений подвинулся, кошка прицелилась и не очень ловко подпрыгнула в форточку, оттуда сразу на подоконник, поглядела на Антона и убежала вглубь квартиры. Арсений закрыл за ней форточку и уселся за стол. — У вас же пятый этаж! — обалдел Антон. — Она летающая, — пожал плечами Арсений, с удовольствием наблюдая карикатурное недоумение на чужом лице. Но недолго. — Квартира под крышей, а под окном откос. Не могу отучить её лазить на чердак. Там лучшие китти-пати, — Антон заметно выдохнул и улыбнулся. — На чём мы остановились? Это первая такая записка? — Антон кивнул. — Вы про неё не сообщали, так ведь? — Не сообщал. Это пока лишнее. Почему ты? — Вы можете рассказать, что вам известно? — попросил он. Безответственно? Безрассудно? Опасно? О да, но как же Арсений куражился. — Немного. Он кликнул по погасшему ноутбуку тут же на столе. И передал в общих чертах то, что представляли собой формально заполненные сухие бумаги. Три года назад. Тело гражданки Катерины В. тридцати восьми лет обнаружено в её квартире. Признаков насильственной смерти нет. Очевидцев и следов присутствия третьих лиц нет. Сожителей нет. Установленная причина смерти — асфиксия в результате самозаточения в маску. Надела и не смогла снять. На месте обнаружены предметы оккультной, предположительно южно-американской тематики — музыкальные инструменты, маски, опасное холодное оружие, человекоподобные статуэтки, минералы. На стене в помещении углём начертан рисунок. Совершала в неизвестных целях какой-то опасный для жизни ритуал. В общем — это всё. Полицию вызвали обеспокоенные соседи, тело лежало у стены, вещи разбросаны, руки были повреждены, а также испачканы углём, закрытая дверь. К делу приложены фотографии: Катерина имела красивую южную внешность, броские угловатые черты лица, носила тюрбаны и вязала платки на длинные каштановые волосы. Смотря на её фотографию, Арсений находил изменения в лице, цвете глаз, фигуре. Тело и так длинное и гибкое, истончилось, вытянулось, движения его — по-хищному грациозные, танцующие. А ещё — она закрыта, души для Арсения нет. Всё, что по фото ясно — не жива. Год назад. Тело гражданина Александра В. двадцати восьми лет обнаружено в его квартире. Смерть наступила в результате удара тяжёлым тупым предметом по голове. Предмет установлен — чугунный подсвечник, принадлежащий погибшему. Удар нанесло неизвестное лицо, судя по силе и углу — высокий мужчина. Следов не обнаружено. Тело нашла вдова. На момент убийства была в пути из другой области. Показания не дали ровным счётом ничего — женщина ничего не знала. Из сведений окружения известно, что Александр, помимо работы, увлекался эзотерическими практиками, вёл тематические социальные сети. Жена вскоре сменила место жительства. На фото — худой, тёмный молодой человек, глаза да усы, а сам как пустой. Не живой. Закрытый. Только остаточное ощущение страха и суеты. Из объединяющего — найденные символы в бумагах Александра визуально совпадают со знаками на стене Катерины. Оба помимо совершенно не пересекающейся работы имели «увлечение магией», но разных традиций, оба накануне смерти архивировали большую часть материалов со своих аккаунтов и вычистили носители информации. Арсений не знал «коллег». И Антон тоже не знал ни Катерину, ни Александра. От него веяло горечью и сожалением весь рассказ, и на его логичные вопросы не всегда были ответы. Он сложил локти на стол, снял свои нулёвки, потёр глаза, и ещё раз всмотрелся в фотографии на экране, пока Арсений смотрел на него. Он видел это лицо без преград впервые — как-то по-новому, как совсем незнакомое — такое красивое, неописуемо красивое лицо. — Антон, — он перевёл глаза — ясно-зелёные. И где же эта хвалёная выдержка? — Зацепка может быть у вас. — У меня? — Предполагаю. Я мог бы посмотреть, вдруг есть что-то… ещё. Вы можете этого не знать, не помнить или не связывать. Я бы хотел проверить. — Имеете в виду, опять вот этим своим суперсканером посмотрите? — О, — Арсений предупреждающе склонил голову, — вас я ещё не… суперсканировал. — Звучит как упущение. — Зря вы так, — Арсений бы закричал, как сильно зря. — Сомневаюсь, что кому-то приятно, когда лезут в душу. Но вы правы, об этом я и прошу. Его нижняя губа, которую он всё ещё закусывал, пуще покраснела и заблестела. — В души лезут в домашних условиях? — Арсений подтвердил. — Ну, погнали тогда. — Пойдёмте. Очки оставьте, — и тот остановил потянувшиеся было руки. В зале, который использовался как рабочая комната, Арсений попросил поставить посередине два стула друг напротив друга, а сам вытащил из ящика в комоде два ножа — обсидиана и серебра, свечи и малые зеркала на всякий случай. Любопытно ощущать интуитивно, что с Антоном не требовались никакие дополнительные атрибуты, которых Арсений избегал в работе. Иногда ошибочно. А сейчас казалось и свечи здесь — просто фарс. Антон занял указанный стул и вытирал ладони о джинсы. Арсений сунул ему две свечи подержать, положил остальное добро — зацените иронию — на стол от себя по правую руку и уже понемногу ослаблял ментальные узлы, которые успел навязать, закрывая от себя Антона с его сладко-липучей неуместной симпатией. Подумал немного и всё-таки сходил за водой в блюдце — опять же, на всякий, так сказать, пожарный. — Зажгите свечи своей рукой, будьте любезны. Можно зажигалкой, — Арсений снимал с крючков тяжёлые шторы и закрывал комнату от дневного света. — Но я не… — Да, не курите. И вам это сложно даётся. Похвально. Но зажигалка-то есть. — Чёрт возьми… — он осёкся и полез в карман. — Простите. Точно. Я и сам забыл! — Зажигайте давайте, — Арсений придвинул стул и сел лицом к лицу с триггером гелиофоба — Антон разгорался ярче и ярче. Он зажёг одну и вторую свечу. — Перед тем, как начнём: вы так угадали с сиренью, что мне это не даёт покоя. Откуда эта идея? Сны какие-нибудь видели? Арсений забрал и поставил одну тонкую чёрную свечку рядом с ним — по его левую руку, и другую напротив, ближе к себе. Белёсые длинные огоньки. — Нет, — нахмурился он. Арсений, уловив движение, попросил его не скрещивать ноги. — Ой, простите. Я вообще мало снов помню. Но я так рад! Просто подумал в моменте, клянусь! Знаете, — он смущённо усмехнулся, — всё, о чём я думал, это… если магомедиум не идёт к горе, то гора идёт к магомедиуму. Какая ужасная глупость — расколола, заставила потрещать и посыпаться. Огоньки задрожали, а узлы всё слабее и слабее. Ну как же быть-то? — Там же… всё наоборот, — почти негодуя, выговорил Арсений и заметил, что Антон замолк и смотрел как-то совсем особенно — пугающе счастливое выражение лица. Что? — Что? — Вы смеётесь. Арсений покачал головой и в который раз заправил мешавшуюся чёлку за уши. Неловкая пауза между сидящими друг напротив друга ряжеными идиотами со свечами позависала ещё немного, пока Антон не заговорил: — Я так и знал, что умеете. А угадал я… потому что вы любите цветы? — Скорее ностальгировать. Забудьте, просто совпало. Давайте приступим. Дайте руки, — в его раскрытые ладони легли чужие. — Вы холоднющий, — прокомментировал Антон. Без любой экстрасенсорики видно, как дыхание у него затаилось, плечи напряглись, как он бегал глазами и терзал губы. Внешне он держал себя так, будто происходящее ни капли не выходит за рамки бытовой адекватности, и даже не косился на ножи на столе, доверчивый дурачок. — Если вам некомфортно, может, не стоит? — уточнил Арсений, но Антон запротестовал, уверяя, что тоже хотел прояснить всё, что возможно. — Хорошо. Тогда постарайтесь не волноваться, я только по-смо-трю. И всё. Антон улыбнулся, и его руки заметно расслабились — Арсений легонько встряхнул их и прикрыл глаза. Самому странно. Через мгновение атмосфера комнаты стала пустеть и очищаться, Арсений глубоко вдохнул, представил приоткрывающуюся дверцу на макушке и на выдохе пропустил сквозь себя то, что тщательно сдерживалось. Словно мягкая, журчащая энергией волна сошла сверху, пробегаясь по всему телу, задела, встормошила и зарядила, и всё тело разом зазвучало на низких частотах. — Ух ты! блядь… — вдруг ошарашено выдал Антон и извинился, но не вырвал руки. Арсений открыл глаза — в тёмной комнате в потоках ясности их резало до влаги. Антон ошалело пялился на него. — Вы почувствовали? — не понял Арсений. — Ещё бы! Вы так ультанули! Как вы это сделали? Что это было? — Арсений откашлялся. — Это… эм… зажигание? — Вау! Уже что-то внеплановое. Ну, допускаемо, что Антон мог быть восприимчив без всяких способностей. И всё-таки странно. — Продолжаем? — Да-да, конечно! Что ж, логичнее начинать с простого — физического и эмоционального. Антон… тёплый. Генерировал тепло так, что воздух вокруг подрагивал. Учащённо-весело билось его сердце. Никаких болезненных преград и зажимов. В нём текла спокойная сила, упрямство, любопытство и примесь нетерпения. — Ай-яй, — поцокал Арсений и зашептал, — в прошлый раз у вас не было задних мыслей. — Мы с тех пор познакомились немного ближе, — в тон отозвались ему. Игривость. Искорки нагревающегося чувства. Не сейчас. Арсений переключился — опять это навязчивое узнавание. Родная кровь и та не резонирует так чисто. Бред. Арсений открыл глаза и посмотрел. Антон всякий раз встречал его взгляд улыбкой. Яркая аура вокруг него так прозрачно и голографически отливала, что, наверное, должна была ловить проходящие сквозь солнечные лучи и отражать их вспышками семицветных зайчиков. Арсений отпустил его руки, резким движением двинул стул ещё на шаг вперёд, сел так близко, что пришлось шире расставить ноги, захватив Антоновы между ними, и больше не требовал рук, а положил неосознанно ладони на чужие коленки. Есть цель — сосредоточиться на том, что может представляться как опасность для него. — Смотрите в глаза, — попросил Арсений. Раз — и бездонный тоннель вытянулся, проекция реальности смазалась. За Антоном выстроился купол, словно укрывающий его — крепкая родная защита. Зашептало многоголосье, и замелькали картинки. А затем поднялась известная тревога. Словно от третьего лица — Антон выходил из школы, гулял по парку, гладил Тьму на скамейке, возвращался домой, целовал Арсения на прощание в щёку — Антон часто настораживался и оглядывался, ходя по улицам. — Почему вы не сказали, что вам кажется, вас преследуют не только кошки? И давно это? — Да это паранойя какая-то, получается! Нет… Пару недель? Затем Арсению показывали номер его же квартиры, его же дверь и тот самый клочок бумажки с «А. А.» — Да что за?.. Секунда. Зайдём с другой стороны. Карандаш у ярких губ, чуть нахмуренные брови. Антон полночи висит над тестовой частью, но всё ещё делает ошибки. Он сам говорит своим детям, что ошибки — это часть роста, а в вопросах роста ему доверять можно. Рост требует практики, усилий и попыток. Антон пытается, очень сильно пытается. У него есть ещё год, чтобы попытаться впервые, а если надо — он попытается снова. Наклейка-закладка рыжего цвета липнет к краю абзаца, глаза ещё раз смакуют строчку. Кончик пальца водит по краям страниц. В другой руке тонкая шальная сигарета, дозволенный дым сбегает в раскрытое окно. Антон читает любовно выбранный роман из стопок домашних печатных изданий — первый раз всегда взахлёб, почти не останавливаясь, а перечитывает уже медленнее и вдумчивее — отмечает то, что трогает и просится не забываться. Картинка меняется. Слепит блик преломлённого солнца. Ненастоящий рот нежно приоткрыт — это отражение, ненастоящие глаза смотрят как будто прямо в сегодня и на себя — рука ведёт розово-блестящим вдоль века. Моргают заметные ресницы, сияют его-не-его губы. Антону очень идёт — он тоже так думает, смотрит внимательно, вертит головой, улыбается. Недолго. Поджимает настоящие губы, вздыхает и стирает блёстки с настоящих глаз, чтобы скрыть их за привычными очками. Антон младше, Антон выглядит по-другому — его волосы длиннее, кудрявятся, и родного русого цвета. Он каждый день заходит в школу всё смелее и каждый день хочет любить её всё сильнее. Он же там, где всегда хотел быть. И его там ждут. Плакаты на стенах. Человек-паук, Зачарованные, Хеллоу-Китти, какой-то футболист без подписи, Хью Джекман и Киану Ривз. Уходящая в прошлое ретроспектива. Дальше совсем мальчонка с ушами торчком — сидит перед рядком игрушек и читает вслух книгу, которая больше его самого. Перед тем, как перевернуть страницу — он поворачивает книжку показать картинки своим «ученикам». Годы назад. Весна, но не такая, как сейчас. Жаркая, пышная. Глядит в окно палат, утешает детский плач и поздравляет молодую маму. Арсений помнил ту весну. Девятую. И он видит себя — маленький восьмилетний Арсений чувствует что-то странное — будто не просто теперь слышит этих невидимых взрослым существ вокруг, а чувствует силу ответить. Или заставить замолчать. Он моргнул и затряс головой, оторвал руки от Антона. Теперь в нём много эмоций — не только чужие, да ещё и свои — перемешанные, разбросанные, незваные. Он пригнулся и потёр лоб. — Вы родились… в апреле… Вам сейчас сколько, тридцать? — Да… Что вы увидели? — Немного лишнего, я не специально. С детства поучать любите. И учиться? Вы к какому-то экзамену готовитесь? — Это был секрет, вообще-то! — Иностранный, да? — Антон неуверенно кивнул. — Не волнуйтесь, вы сдадите. — Там ещё и гороскоп встроен? Имба, — Арсений покачал головой, не сдерживая усмешку. Антон всего лишь пожал плечами. — Так что? Это помогло? Как это связано? Кто-то подбрасывает мне шпоры? — Нет. Мне надо подумать. — Так не пойдёт, — вдруг возмутился Антон. — Я люблю учить, а значит — привык чувствовать себя умным, знаете ли. Вы и так своим этим сверхчеловеческим можете самоутверждаться, информацией-то поделитесь. Из моей же головы, между прочим! — Не из головы, — ответил Арсений. — Я увидел… то, о чём вы можете волноваться иногда. Чем вы рискуете или ещё… что беспокоило вас раньше, но всё это почему-то теряется, и я прихожу к… себе? Видимо, ничего не получится. — Никакой конкретики? — А как вы её представляете? Что я отошлю мысленный имейл, а потом мне по форме ответят? Действительно, никакой конкретики. Ваши привычные маршруты видел, а потом свою дверь. С другой стороны, гля — а там вы с детства любите читать, работу и… — Арсений запнулся, — голливудских актёров, — Антон живо удивился. — А ещё родились весной, которую я по-своему очень хорошо помню. И снова тупик. Вот вам информация. Ну и где связь? Антон отвёл глаза и пробежался ими по мрачной комнате. — А не на поверхности? — Не понял. — Ну. Вы. Вы — связь. — Но… Нет. Это бред… — Арсений резко поднялся, пересёк комнату, достал контейнер с бумажкой, скрипнув другим ящиком, и, не трогая, бросил её на стол между свечами. Перекинув ногу через стул, он снова опустился на своё место перед Антоном. Тот сглотнул. Арсений бы ещё связку платочков из рукава подоставал ради дешёвых спецэффектов. — Ещё вариант? — осторожно подал Антон голос. — Да, — Арсений снова был близко и снова бессловесно потребовал руки. Но отчего-то сосредоточиться намного труднее. Нужна минута — прислушаться к чужому пульсу. Бумажка наверняка не помогла, а помешала, пробелом встала между ними. За закрытыми веками знакомое свечение. Все указатели к нему. Тёплые руки в руках. Заряжающийся воздух. Покалывание на губах. Антон рассматривал его, думал о нём прямо сейчас — это так легко уловимо. Медленно невесомо он погладил большими пальцами по тыльной стороне ладоней. Арсений открыл глаза. — Упси… — тихо вздохнул Антон. — Помешал?.. Помешал. Перемешал. Мешал. Слов не было, как Антон ему мешал, заблуждал и путал, но он только сжал руки в своих крепче. Не нужно быть ясновидящим, чтобы понимать, чему предшествуют такие долгие взгляды друг другу в глаза между двумя сидящими рядом и держащимися за руки не очень образцово-натуральными мужиками. Антон резко подался вперёд и остановился, когда был совсем близко, но ещё недостаточно, чтобы Арсению некуда было деться. Выбор был, и он оказался очень простым — приблизиться тоже и, страшно признать, позволить. Позволить Антону врезаться губами в губы, обвить ладонями за шею. Не остолбенеть и удивиться, нет — позволить и почувствовать мягкое касание, позволить спровоцировать внутренний бунтующий вихрь, вспышку, хлопок, раскат грома. Тишину. Ответить. Успеть понять, что Антон охнул и стал целовать — намеренно, неслучайно, уверенно — превосходно. Вспомнить, почему это было непростительной ошибкой. Но первым отступил Антон. Приоткрытый — сладкий, как ягодный сироп, — рот, бегающие глаза. — Не знаю, как это получилось, — сказал он негромко, словно извиняясь, и всё не отнимал рук. — М-м, сверхъестественно? — Я и правда очарован. — Не выдумывайте, — Арсений мягко отодвинулся — его отпустили. Он без промедлений задул свечи и поднялся. — Это всё, — он махнул рукой на ритуальные предметы, — обманчиво приводит к... сближению. — Кто-то зовёт фильм посмотреть, а вы — чужую голову? — улыбнулся Антон. Закрыть, закрыть, закрыть, закрыть, закрыть, закрыть. — Я рассчитывал на другой результат. Ладно, это всё равно было просто проверкой. Спасибо, что доверились. — Это вы так говорите, что мне пора? — помолчав, понятливо заглянул Антон ему в глаза. Арсений натянул недоулыбку. Смешанное и тягуче-тревожное дежавю спёрло весь воздух в прихожей. На лице Антона снова играли светом витражи. Решение в пользу предосторожности выскочило изо рта моментально, как только считались мандраж и беспокойство, свои и чужие: — Я вас провожу. Никто не возражал. Дом Антона находился буквально через пару дворов, теперь туда тянуло. И тем не менее, за десять минут дороги Антон успевал бороться с заскорузлым молчанием между ними, расспрашивая Арсения об… Арсении: правда ли тот жил здесь с малых лет, затем о его уехавших родителях, и вдруг о его любимом цвете. Арсений почему-то назвал сиреневый вместо чёрного. Трудно было отделаться от ассоциации, что его устно тактично экзаменуют. И это было — как минимум — интересно. Они спокойно дошли до нужного двора и парадной, навязчивого необъяснимого слежения не возникало, вокруг никого не было, а их, снова остановившихся друг перед другом, и вовсе надёжно укрывала тень цветущих деревьев. — Вы же не подниметесь? — Арсений покачал головой. — Хорошо. Спасибо? — Антон потянулся снова, но в кармане у Арсения зазвенел мобильник. Он извинился и снял входящий Гороха. — Да, Серёг? — Антон переминался с ноги на ногу и не старался вежливо отойти. — Слушаю. Нет, ничего не узнал. — Арсений безотчётно протянул руку и подцепил пальцем подвески на чужом ремне. — Отлично, когда? — Бусинки, канатики, брелок в виде жёлтой надувной уточки. Повыше жёлтая звезда на карабине с синей надписью — «i’m cringe but i’m free». Забавно. Антон следил за его лицом. — Э-э, да, в воскресенье могу. Давай. — Арсений перестал играться с погремушками. — Новости? — Да, можно добраться до адресов. С осмотром ли — пока непонятно. Было бы полезно. — В воскресенье я тоже свободен, — с нажимом сказал он. Арсений воздел куда-то к высоте подбородок — головокружительно. У Арсения из-за Антона кружится голова, как волчок, как барабан, как хоровод. — Замечательно, проведёте время как-нибудь приятно. — Это точно, если можно будет сходить с вами. Я же сказал, я не хочу быть эн-пи-си без роли в сюжетке, — он приблизился ещё на шаг. — У меня не менее метрового списка с пунктами, почему я против. — А вы рассмотрите это как… м-м, повод для сближения. Может, я люблю экстремальные свидания, — Арсению смешно. А Антон уже так близко, уже наклонился и вот-вот вытянул бы губы. Ладонь осторожно упёрлась ему в грудь, чтобы приостановить. — Не любите. И вообще спешите с выводами. Такой ответ Антона не очень устраивал. — Если я неправильно всё понял, — он не напирал, но и не отходил, только становился больше, шире и нагревательнее, — и-и-и… ну… вы там случайно упали губами мне навстречу, просто скажите. — Вы правильно поняли. Но это неправильно. — Восхитительно. Я таких формулировок даже у восьмого «А» не читал. А они талантливые. — Антон. Вы… — Арсений вздохнул словно не лёгкими, а неповоротливыми тяжеленными мехами, — ты. Ты… чудесный. Я же только что видел. И… тебе нужен кто-то такой же чудесный, — лицо напротив приняло непонимающее, почти грустное выражение. — Да, и я уже захотел вас! Тебя! Что это за критерии вообще? Если ты — не чудо, то сейчас — не без десяти пять, не май, мы не в Питере, и всё безнадёжно, — он немного отступил. Арсения трудно заставить о чём-то жалеть, даже такими вескими доводами. Он сделает всё, чтобы никто ни о чём не жалел. — От меня ничего хорошего не дождёшься, — улыбнулся ему Арсений. — Максимум приключения на карму, и минимум — вовлечение в криминал. — Супер, мне подходит, — решительно кивнул он и ярко-преярко расцвёл. — Увидимся в воскресенье, Арсений. Я напишу. Он снова оставил Арсения смотреть ему вслед, снова закружил мысли в голове и цвета в глазах в хаотичном порыве и через десяток шагов скрылся за дверью. Дайте Арсению сил.

• • •

Одиночество — пожалуй, одно из самых грозных чудовищ, нагнетающее древний экзистенциальный ужас похуже любой одушевлённой лавкрафтовской концепции страха. Любому человеку, как зависимому социальному существу, страшно и больно однажды осознать себя одиноким. Арсению не было одиноко, вовсе нет. Очень даже наоборот — он много бы отдал, чтобы с концами спрятаться куда-нибудь от всех мистических соседей. Его обитание вполне устоявшееся, привычное и его удовлетворяющее. Как-то с детства не приходилось быть душой компании, когда души в компаниях видишь насквозь. Юношеский романтизм тоже остался далеко в прошлом, да и не желал он заставлять кого-то делить с ним его крест. У него всё схвачено — расписанные сеансами несколько часов в будние дни, исследование, статьи, заземления, соблюдение обрядов, люди, которых можно назвать приятелями, кошка. Куда в этот график втиснуть увлечения полами, партнёрство, привязанность, страх — намного ужаснее страха быть одиноким — за благополучие близких подле себя со всеми угрозами их судьбе, здоровью, даже жизни — Арсению решительно непонятно. Со времён, когда он ещё на такое наивно надеялся, всё ему пророчило одиночество. Гордое и самодостаточное. И всё же одно отдельное место для кого-то нового в его мыслях точно нашлось. Он думал об Антоне. Положа руку на место, где у людей должно быть сердце, — много думал, возвращался мыслями к нему, его образу, голосу, жизнелюбивым манерам, пристальной внимательности с самой первой встречи, и было в мыслях этих, в окутывающем запахе сирени неожиданно уютно, светло и тепло — так непривычно Арсению. И так — блин! — заманчиво. В этих мыслях он так далеко улетал в псевдо-пунцовые дали, что любимое и необходимое заземление работало всё хуже и хуже. Тренировки просто кочегарили волнующееся тело, пробежки уводили аж до кладбища, а то — онемело и не звало. Беда-а-а. Обнадёживало, однако, предчувствие, что эти приключения не очень надолго. Нависала тень опасности, но это же означало и какое-то ожидаемое разрешение, рубеж был где-то впереди. Конца и края не было только, кажется, проблемам с машиной. Этим воскресным утром в сервисе сказали, что заменой масла без капиталки не обойдётся, а пока старушка так и будет капризничать. Делать нечего, придётся покататься по городу на свой страх и риск, подобрав Антона по пути, и с разрешения Гороха наведаться в квартиры несчастных погибших Александра и Катерины. А вот как не думать об Антоне, когда тот сам регулярно напоминал о себе: «Том ям или мисо?» в последнем сообщении. Арсений усмехнулся. «Не смей на мне практиковать свой педагогический талант и ложные выборы». И добавил «Первое. То есть всё равно». И «))». «Понял!))» с кучей смайликов. Слёзная просьба Антона зайти позавтракать перед делами привела Арсения на небольшую улицу с понатыканными друг на дружку быстрыми едальнями, которые уже выволокли наружу свои летники. Солнце слепило через тёмные линзы, припекало по-жаркому, галдел народ — светящееся громкое утро Арсению не благоволило. День недели, время суток, все обстоятельства — не благоволили и сулили одни трудности. Кроме, возможно, вида ждущего его Антона. В Арсении даже просыпался необъяснимый азарт рассматривать новые и новые цвета в этих образах, подчёркивающих оттенки чужого настроения. Решительно-белые кеды, расслабленно-мятные джинсы, романтично-розовая футболка с серьёзно-синей клетчатой рубашкой поверх. На его лице улыбка, у него на голове лёгкий бардак, при нём едва уловимая сонная помятость. — Классная футболка, — вместо приветствия подмигнул он. Арсений закатил глаза — не успел заехать домой и засветил остроумную часть своей одежды для тренировок с принтом системного диалогового окна «Вы теперь одеты как чёрт» и «Ок» с курсором. — Мне нравится, — да неудивительно. Антон рухнул за столик на летнике и потёр под глазом за пластиковыми простыми очками. — Спасибо, а то я умер бы без горячего. А если бы ты не согласился, я бы умер и докучал тебе как приведение. Арсений присоединился, прищурился и пригляделся. — Весёлый вечер? — вокруг Антона звенел отзвук громкой толпы, криков и гудёж тяжёлой головы. — …в жизни нашей запомним, юные друзья. Жалко, я уже не этот юный друг. Всего два лонгдринка. Или три?.. — он покачал головой, зачерпнул суп и довольно помычал. — Круто, наверное, знать про всех всё на свете. На выискивании чьих-либо следов рядом с Антоном, Арсений поймал себя невольно и захотел вылить себе свою порцию на голову. Во-первых, Антон весь вечер писал ему, скидывал языческие мемы и фотку себя в зеркало по пути. Во-вторых, его демонстративное, однозначное, считывающееся каждую минуту увлечение самим Арсением не предполагало взглядов на кого-то ещё. В-третьих, и вообще-то, в-единственных, Арсению не должно быть до этого дела. — Слишком бурная заинтересованность эзотерикой для человека из образования, впору окститься. — Не-а, не ей, — он снова сёрбнул супом и подальше отставил чашечку с рисом. — И хронологически она первая мной заинтересовалась. Ты ешь-ешь, остынет же. Нехотя последовав совету, Арсений взялся за ложку.

• • •

— Я правильно понял что мы планируем попасть в квартиры? Они пустуют? — выдвинув кресло в машине под свой рост и пристёгивая ремень, спросил Антон. — Не думаю, что это возможно, — двигатель поддался со второго раза, и они выехали в сторону Лиговки. — Точнее, не в обе. Квартиру Александра сдали кому-то, а Катеринина закрыта собственником. Кажется, нужные бумажки будут, но лучше ничего не раскатывать. — А что именно там можно найти? — Любую информацию. — Они проехали в молчании какое-то время. Антону быстро стало скучно в пустом изношенном салоне. Его мыслительный процесс аж кололся. — Ну давай уже, — вздохнул Арсений на очередном светофоре. Антон повернулся, моляще сложил руки и затараторил. — Мне жуть как любопытно, я не могу не докапываться. Ты всегда… жил с этим? Я даже не знаю, с чем именно! — Частично. — Ты типа видишь и слышишь… мёртвых? — краем глаза заметно, как он скорчил лицо и для жути поиграл пальцами в воздухе. — Если они этого хотят. — Не только их? — Не только. — И-и… ещё можешь увидеть чужие секреты, — важно добавил он. — Это даже проще. Но, — навигатор показывал, что до квартиры Александра оставалось три квартала, Горох и какой-то его коллега ждали их на месте. Против присутствия Антона Серёжа ни слова не возразил. — Я не брезгую порядочностью. — Жалко. — Арсений прикусил улыбку. — То есть это нельзя называть «магией»? — Это — нет. — А что можно? — Волшебные палочки, драконов и политическое бескорыстие. Антон весело фыркнул. — Смешно. А записку эту? Барабашек? Или, к слову... любовь с первого взгляда? — грудь всё-таки раскололась на смешки, и вдруг потеплели щёки. — Нет-нет, так смысл в цепочке теряется, — машина перестроилась в левую полосу для поворота и опять встала на светофоре. — Нужно какое-то определение, что есть «магия»? Я его пока не выяснил. Если иметь в виду какое-то воздействие, то мир наш в самом деле довольно «магический». Но это держится на вере в какие-то высшие силы, энергии и умение ими манипулировать. Примерно как в записке, да. И «барабашки», пожалуй, мне порой встречаются. — В отличие от драконов, — ответ только кивком. Антон колени сместил влево к панели, поправил свои очки. — А чувства? Успелось поглядеть на нечитаемое выражение его лица, прежде чем тронуться дальше. Тронуться, на хрен, рассудком. — Чувства… — Арсений деланно задумался. — Чувства — штука независимая. — Вау. После этого он надолго притих — до самой встречи с Горохом и его сослуживцем и тёзкой, каким-то Сергеем с шепелявой фамилией — потоньше, повыше и похмурее. Серёжа, настроенный обыкновенно приветливо, не обращал внимания на бурчание коллеги — у которого, видимо, теперь были полномочия вести эти дела при тонне скептицизма — и новость, что в квартиру попасть не получится, сообщил бодро. — Ну тебе ж не обязательно внутрь заходить? Потусоваться у двери пару минут нам никто не запретит. — Позорище какое-то, — прокомментировал хмурый Сергей. — Согласен, — отозвался Арсений. — Но это лучше, чем ничего. Или у вас есть ещё идеи? То-то же. Дверь в квартиру меняли, заметно невооружённым глазом. И ремонт был. Место глухое. Самую малость раздражало пристальное наблюдение сразу трёх несведущих человек за спиной. Ещё бы операторов позвали и ведущего наблюдателя, чтоб наводящими вопросами Арсения сбивать: «А зачем вы прислушались?» «Что-то уже чувствуете?» «Уже догадались, что мы поощряем ваше трюкачество?» Затем, чтобы услышать следы жильцов и сразу отсеять ненужное. Затем, чтобы мелькнули в перемотке дни назад, месяцы, год. Молодой человек — худощавый, осунувшийся, с дикими глазами. Сейчас же они гаснут. Серый свет в комнате, ничего не видно, звон и топот нескольких тяжёлых ног по скрипучему полу. Звон в голове, топот по вискам. Почувствовать обычную ярость, тупую жестокость, примитивный, пресмыкающийся страх. — Мы в натуре будем отрабатывать все шизоидные версии? — капризный бубнёж второго Сергея. — Слушай, ну, шизоидным делам шизоидные меры… они ваще как понятые проходят, — цок и вздох. — Ну, может, он знает какие-нибудь их примочки. Вы тоже из этих? Ученик типа? Антон, правильно? — Да, правильно, — голос Антона срезонировал прямо внутри черепа, проясняя мысли. — Нет, я просто… на подхвате. Учеников у меня самого достаточно. Арсений потряс головой и обернулся, пересёкся взглядом только с Антоном, будто никого здесь и не было. Наполовину не поняв чужих эмоций, вроде, растерянных, Арсений привалился к двери остановил рукой и Антона, и Серёжу. — Всё нормально. Я не смогу тебя встретить, машина сдохла. — Арсений?.. — Ч-ш. Нет, не волнуйся, — последние слова кому-то близкому, дальше только вой, визг и плач. Звон, топот, голова — как колокол. Металлический лязг. Тело валится на стол, на пол. По полу растоптали черноту. — Здесь был уголь? — вопрос к Гороху. Он неуверенно повернулся к коллеге. — Вроде, да. Ведро же было с углём? — Сергей хмуро кивнул. — Проверяли состав? — Нет?.. — ну естественно. — Надо проверить и сравнить с тем, что на стене был там, у второй. Полынью несёт. — Здесь?.. — снова чистый голос Антона. Арсений ещё раз повертел головой, звон рассеялся. Захотелось от чего-то отряхнуть чистые руки. — Нет. Ничего тут нет. — Ты как? — тихо спросил незаметно оказавшийся рядом Антон и потрогал по своей дурацкой привычке за плечо. — Порядок, — чуть не огрызнулся Арсений и откашлялся. Нехорошее место. — Едем дальше. Квартира Катерины находилась в районе во всех смыслах пошикарнее. Но несмотря на это — ни охраны, ни вахты, ни закрытого двора. При сговорчивости и в присутствии собственника им удалось попасть внутрь. Ещё одно неважное несведущее лицо — призванное им открыть и топтаться в прихожей. У порога Арсений попросил всех заходить с правой ноги — необходимость была минимальная, зато уморительно смешно наблюдать, как эти самодовольные скептики секунду тратят на размышление, какой ногой сделать следующий шаг и вспоминают, где правая. Сергеи не прошли следом вглубь квартиры, а Антон… Антон не мешал. Здесь косметику тоже на скорую руку сообразили — на стену, которую испачкали символами, наклеили новые обои. Что вообще не помогало унять ритмичный гул по стенам и полу. Он ощутился ещё за дверью. Наконец-то. Арсения аж немного не то выталкивало, не то наоборот утягивало куда-то в невидимый заворот. Это та комната. Слева шпарило жаром и громко гудело. Всё остальное — пусто. Душераздирающе пусто. На его вопрос о наличии зеркал — неожиданный ответ, что здесь не было ни одного. Арсений на ощупь расстегнул боковой карман сумки, достал свечу, спички, бросил сумку на пол. Раз — не горит. Два — не горит. Три — Антон опять оказался рядом и подал ему зажигалку. — Спасибо. Щёлчок — фитилёк поплавился и загорелся. Они переглянулись. Воск закапал по пальцам. Заложило уши, свет стал резче. Ничего. Вытянув левую руку и коснувшись стены, — жжение, болезненность, отторжение — Арсений тут же прижал её к себе. — Антон, — тот немедленно отозвался. — Боковой карман, записка. Не прошло пяти секунд, как рука с запиской появилась рядом. Арсений задержал дыхание перед тем, как коснуться проклятой бумажки, и из руки в руку, где их пальцы почти коснулись… Символы блеснули, и на стене сбоку полыхнуло такой же вспышкой. …Антон отпустил край бумажки — всё исчезло. Рука от внезапного горения дёрнулась, записка упала им под ноги. Антон потянулся поднять. — Нет. Не трогай. — Что-то увидел? — Не понял. Только мелькнуло, но… снова глушь. А ты? Ничего? — тот непонимающе помотал головой. Приглушённые переговорки за дверью отвлекали, даже переминание хозяина отвлекало. — Ладно. Я сейчас ещё кое-что попробую проверить. Отойди подальше, — тот беспрекословно попятился и вышел из комнаты. — Мне нужно, чтобы все вышли, — выговорил Арсений громче. — Арс, так не положено… — голос Серёжи. — Пять минут. — Ну нельзя. — Три. Сергеи переглянулись. — Ладно, — оглядев всех, сдался хмурый из них. Антон уже стоял за ними. — Один хер тут ничего нет. Пошли перекурим. Когда комнаты покинуло всё постороннее, в них осталось полнейшее ничего. Остался только гул. Горло сдавило, воздух выбило. Сковывала непомерная тяжёлая усталость. Перегибало так, что вынудило опуститься на корточки. Свечка горела слабым огнём, но быстро-пребыстро плавилась — как плакала. Она же такая же. Где она? Она где-то здесь. Её не слышно. Не видно. Только слабая тень её присутствия. Арсений подобрал записку, другой рукой ещё раз коснулся стены. Темнота, пустота, затухающий огонёк. Это меньше, чем ничего — это что-то, что постоянно утекает, исчезает, уходит в минус. В голове звон и тупая боль, в лёгких меньше и меньше воздуха. Реальность выпала, время сгинуло, прошло одно долгое мгновение, и живые голоса вновь послышались неподалёку. Они звали и чего-то допытывались, Арсений не обращал внимания, только просил не подходить всех, кроме: — Где Антон? Позовите Антона. Другое мгновение какой-то суеты. — Я здесь. Что случилось? Как же чуднó — в помещении словно раскрыли форточку и включили свет. Арсений разлепил крепко зажмуренные глаза, он так и сидел на коленях на полу, держался за голову. Проморгавшись, не спеша поднялся на ноги. Антон придержал было его под локоть, но Арсений посторонился. — Всё ещё не против странных свиданий? — тихо спросил он. Чужое лицо оживилось. — О, поверь, это ещё не самое странное! — Да что ты? — Арсений задул остаток свечки. — Ну, ещё не вечер. — Мне нравится твой настрой. Идея? — Так точно, — он развернул треклятую записку. — Слушай. Не спрашивай. Я не отпускаю. Ты тоже хватаешь. На. Тот без вопросов взялся за другой край, задевая пальцами пальцы. Узнаваемая череда видений — Антон целует Арсения — или наоборот? — бумага обжигает впервые, зонт возвращается к хозяину, Арсений встречает Антона в музее… — Что-то есть, да? — влез Антон. Так удивительно, что Арсений не сразу нашёлся. — Отпусти-ка, — как только касание исчезло, исчезли картинки. Интере-е-е-есно. Бумажка даже с этой информацией бесполезна и могла отправиться в карман. Но вот Антон… Что же такое в Антоне? — Антон. Кажется, ты можешь помочь. — Я? — взметнул он брови и поправил очки. — Я готов? — Без паники, — Арсений левой рукой дотронулся до стены и раскрыл правую. — Просто дай руку. Их руки соприкоснулись, и комната изменилась — на стене проступили угольные грубые начертания. Сцепленные узоры во всю ширину, заключённые в окружность, поглощали в себя любой проникающий свет. А затем — она. По ноздрям ударил запах лилий. Замутнённое, давнишнее — хрипловатый женский голос читает иноязычный напев, то зовёт, то прячется, то переходит в понятную речь, то сливается с хором. — Я не доеду. — Ты что? — Меня не будет. — Ты о чём?.. — Её слова, — отрезал Арсений. Вопросов не последовало. Она знает, что это. Ей не страшно, но отчаянно. Сердце замирает, глаза понимают послание на стене. Она на него плещет воду, трёт руками до боли, царапает стену. Ничего не удаётся. Она тоже это знает. И не успевает. Руки скользят по стене. Когда на ней застёгивается маска, эти руки уже недвижимы. Пачкали стены другие руки. Металл лязгал о металл. Вокруг стало холодно, посерело, запело вычурное эхо, за ним, за спинами, неслышно, как гончие, подкрадывались омертвелые тени. Голова тяжелела, падала, хотелось кашлять и не моглось вздохнуть. Правую руку тихонько сжали. Арсений отряхнулся. То же отвратное ощущение уязвимости на открытой ладони — преследующее, выжидающее, целящееся. — Был кто-то ещё. И больше ничего. Он отпустил Антона и, не размениваясь на объяснения, развернул всех на выход. Последним взявшись за ручку двери, он сбил с толку мужика с ключами утверждением «она ведь ни разу его своей рукой не открывала», имея в виду сменённый замок. До мужика, похоже, по жизни с трудом доходило, но Горох рядом поддакнул: — Да, Арс, она буквально в тот день меняла замок. Взлома не было. Концов там тоже нет. — Понял. Дело действительно совсем не в замках. Он в двух словах напомнил про уголь, и предположил, что с Катериной был кто-то ещё. Перед тем, как все признали вылазку оконченной, позади Антон переговаривался о чём-то с уже чуть менее хмурым Сергеем. Тот в ответ Антону закивал и даже вручил краткую улыбку. — Думаю, ты прав, я проверю, — он пожал Антону руку и обратился к Серёже. — Антон спрашивает, не называла ли себя погибшая мамбо. Вуду, мол, практиковала. — Да, там в квартире на полке стояла штука — асон, вроде бы. Погремушка, — пояснил Антон для всех. — У нас вчера на квизе была такая в вопросе, прикиньте. — Хороший вариант. Можно будет проверить, есть ли у неё «коллеги», — показав кавычки, отозвался Серёжа, снял входящий и отошёл на пару шагов. — Так ты был… на квизе? — не сдержался Арсений, обходя предмет догадки. Традиция практики не казалась ему важной, он сам зациклился на посланиях. След от них мог быть прямее. — Да! Мы… — ему не дали сказать что-то ещё. — О-о, так всё-таки не всевидение и всеслышание, — бросил Сергей деланно сочувственно. Что ж, стоит отдать должное, с его надменностью, он терпел довольно долго. Арсений только поднял брови. — Увы, мы все не без ограничений. Тебе вот, например, тоже левым ухом ни черта не слышно. Но служебная причина, конечно, уважительнее. Хмурость пуще вернулась на его вид. Антон поглядывал с одного на другого, выше посадил очки и опять кусал губищи. Сергей фыркнул. — И благо не слышу половину всего, что вы тут бредите. А Гороху надо меньше болтать. — Само собой, — легко согласился Арсений. — Просто гордится товарищем. Тот вовремя вернулся в компанию, чтобы торопливо пожать всем руки и поторопить Сергея уехать в отделение. На прощание от него достался только хмурый зырк и учтивое «до свидания» Антону. — Это ведь не Горох тебе про него что-то сказал? — Антон дождался, пока они не остались одни у парадной. Арсений улыбнулся и пожал плечами. — И ты так и не сообщал им, что мне пришло это письмо счастья, верно? — Это ни к чему. Если б они и заинтересовались, его бы просто изъяли и ничего не нашли. А мы хоть что-то узнали. Поехали, я отвезу домой. По пути Антон болтал о том, как присоединялся иногда к друзьям ещё с универа на их вечерние квизы, как поступал в педагогический и сразу съехал от родителей. Арсений мог бы отгонять картинки, которые сами по себе иллюстрировали эти рассказы, но… он не хотел. В них как в калейдоскопе — цветно и насыщенно до зависти. Арсений ждал, что Антон будет задавать вопросы, какого чёрта он привлёк его посодействовать в его практике — опять. Но, когда они встали на повороте к его дому, он заговорил о другом: — Арсений? Можно спрошу? — он пялился Арсению в правую скулу. С этой стороны у него родинок поменьше, и кроме всегдашнего хеликса, он удачно нацепил серёжку-булавку и во второе ухо. — Ну. — Тот Сергей назвал тебя… Арсом? — А, да, — руль вывернулся для поворота. — Эта форма приемлемее, чем… другие. — Буду знать. Арс, — он весело хмыкнул, а у Арсения что-то булавкой кольнуло по рёбрам. — Прикольно. Плюс вайб. Мне и «Арсений» очень нравится. Красиво, — продолжал он глумиться. Слава силам, машина, тяжело закряхтев, уже въезжала в его двор. — «Антон» вот как-то особенно не сокращают. Сестра зовёт меня дядей Тошей. Кажется, говорила, потому что я высокий и добрый. — М-м. Подходит. — Теперь и Ваня так зовёт. Тохой, — они остановились напротив его дверей, но выпинываться он не спешил. — А друзья — Шастом. Это от фамилии. — И что, это… «минус вайб»? — попытался попасть в рассуждение Арсений. Антон вдруг рассмеялся так, что опёрся на подлокотник между ними, и коснулся рукой и почти лбом плеча Арсения. — Нет! Не минус, — всё ещё посмеиваясь, выговорил он. — Никогда не видел, чтобы это с таким трагическим лицом говорили. Это очень смешно. Арс. Ты смешной, — он завис очень близко и посверкивал глазами через свои стёкла. — Не хочешь зайти? — Антон… — из-за него в салоне так душно, и пахло какими-то душными сладостями — похоже на сирень, на ваниль, на цветочный мёд. Быть в этом — так здорово. Но позволять ему тоже — так нельзя, нечестно. — Знаешь эти вздорные заигрывания, просьбы держаться подальше, и всё в таком духе? Я не хочу, чтобы это так выглядело. Я правда… не тот человек, кто мог бы… с кем тебе будет хорошо. И жалеть об этом никому не надо. Если так можно говорить об этом детективном импровизировании — мы неплохо проводим время. Мы даже можем… подняться, продолжить, — на сём Антон немного поёрзал. — Но я не хочу быть ответственным за последствия. Не хочу их допускать. — Почему? В смысле — какие ещё последствия? — он так ни на сантиметр не отодвинулся. — Я всё делаю как раз для того, чтобы никто этого не узнал, — туманно ответил Арсений и прямым взглядом встретился с его глазами. — Знаешь, — с улыбкой начал Антон, деловито поправив очки, — я каждый год перечитываю в мае «Гордость и предубеждение». А в ноябре — «Грозовой перевал». Как-то с филфака повелось. Я это к тому, что мне совершенно очевидно, что ты всё делаешь, чтобы казаться Хитклиффом, но на самом деле — гринфлэжнее самого мистера Дарси. И… — он поднёс руку и коснулся пальцами торчащего не уложенного завитка, медлительно заправляя его Арсению за ухо, — …красивее всех вместе взятых. Арсений сглотнул. Пальцы так и оставались где-то у его щеки — с родинками — легонько касались кончиков волос и кожи на шее — так, что холодок дрожью забегал по загривку. У Арсения не нашлось в мыслях другой литературной метафоры — сердце глупо трепыхалось в рёберной клетке. — Это в тебе говорит любовь к книжной романтике, — голос севший. — Обо мне ты ничего не знаешь. — Расскажи, — тоже тихо. Его большой палец уже скользил под подбородок. Пришлось дёрнуться и опустить глаза — оборвать это наваждение, и он убрал руку. — Не сегодня. — Когда захочешь. Если захочешь, — очень тяжело… — Тебе тяжело? — …не пугаться чуткости Антона. Но он всего лишь перевёл тему на волнующую его. — Ты там сегодня выглядел так, будто… ты переживаешь что-то ужасное. Вырвался досадный смешок. — Как бы я ни выпендривался, я всё-таки не бесчувственный. — Ага. Не поверишь, но это видно, мистер Айсберг-девяносто-процентов-в-океане. Где бы взять ещё хотя бы один способ избегать его, избегать всего, что он и его непостижимая подходящесть вызывали в пропащей арсеньевской душе? — Тебя не смущает, что я при всём при этом знаю о тебе больше, чем ты хотел бы? — Пф-ф, — фыркнул он. — Ни одной судимости, зато по шесть часов в неделю у седьмых классов. Меня в целом сложно смутить. — Да что вы говорите, Антон Андреевич, — теперь через подлокотник перегнулся Арсений. Антон не шелохнулся, лишь задержал дыхание. — Чувства — независимая штука, помнишь? И очень легко читаемая. Каждый раз, когда ты делаешь очередной шаг, я чувствую, — он понемногу сокращал расстояние между их лицами, — как ты на самом деле волнуешься… Шумно втянув воздух, Антон приоткрыл рот, и задышал наконец тяжело и рвано. Волнение, о котором говорил Арсений, такое трепетное, хрупкое и ароматное, как глазурь, на которую можно капнуть горячим молоком и расколоть — невинной провокацией, раскрывало собой то, как Антон на самом деле испытывал… всё то же самое. И как тянулся на очередной шаг. Раздался визгливый гудок автомобиля, подпиравшего сзади. Антон вздрогнул и выдохнул. — Не сегодня? — Извини, — Арсений отодвинулся, и взялся за рычаг передач, чтобы тронуться. — Увидимся. Он всё же урвал секунду чмокнуть Арсения в щёку, поблагодарил за что-то и поспешил выйти из машины под второй гудок. Припарковавшись в своём соседнем дворе, Арсений поймал себя в зеркале заднего вида с улыбкой и несдержанно выругался. А потом ещё раз, заметив: этот Пинк-пони-бой оставил в подстаканнике браслет из цветных бусин с подвеской-буквой «А», который всю дорогу крутил в руках. Арсений вздохнул, повертел, порассматривал переливающиеся грани и повесил вещицу под тем же старым зеркалом.