#07

Тело тяжёлое, и им тяжело шевелить. Лежать неподвижно — как лежать на камнях. Но спокойно. Подозрительно спокойно. Это же не было сном? Глаза открылись, привыкнув к лезущему из-за штор дню. Над ними — непривычно выбеленный потолок с гирляндами. Рядом справа — никого. С той же стороны из примыкающей комнаты с кухней слышались тихие звуки приборов, ящиков и шуршания, да и пахло съедобно. Сушняк, между прочим, кошмарный. На тумбочке у постели — заботливо ждущая вода в стакане. Без резких движений Арсений приподнялся и сел, взял стакан и выхлыстал за три глотка. Голову слегка вело от дезориентации. Чё с ним было ваще? — Антон? — он прокашлялся, сипло и на грани слышимости, но где-то на кухне бросили возню, и Антон тут же показался из-за угла. — Арс? О! Проснулся? Добрый вечер, — засветился он. — Я думал, ты до следующего июня в спячке. — Поспешно обогнув кровать, он присел на край лицом к лицу и подлил воды из графина, догадываясь о слабости в руках Арсения. — Как себя чувствуешь? — Как эксгумируемые останки, — он выпил ещё воды и протёр веки, пытаясь осознать, в какой он из реальностей. — Почему… я здесь? — Под боком приветственно мурлыкнула Тьма, пробирающаяся к нему через матрас и одеяло. Арсений почесал её за ушком. — Привет, Тьмок. Я… спал? Антон кивнул. — Больше суток. А что ты помнишь последнее? Если в памяти и было что-то после того отключения, то смутное, плывущее, как нефтяные градиенты. — Крышу? — неуверенно припомнил Арсений. — Андрей в кого-то стрелял. Кажется, всё. На него смотрели сочувственно и… очень тепло. Кошка, убедившись в его целостности, перешла на соседнюю подушку, улеглась и притихла. Пипец, освоилась. — Да, всё так. Тебя… э-э… вырубило? Ты иногда как будто приходил в себя, но на вопросы не реагировал. В скорой осмотрели и сказали, всё в порядке, просто… крайний упадок сил. Ты даже почти сам дошёл сюда, — он звучал всё тише. — Это я так решил. У тебя там… надо было убрать. Проветриваться, наверно, месяц будет… Эд помог. И он объяснил, что так может быть. Что тебе надо отоспаться и восстановиться. Верно, его помотало. Быть там слишком долго никогда не проходит без последствий, даже если наяву прошло меньше пяти минут. Арсений относительно легко отделался. — Не знаю, что сказать. Спасибо? — Антон удивился, судя по говорящему выражению его лица. Он вдруг словно отбросил нерешительность и дёрнулся к Арсению, чтобы обнять, сильно стиснув. Вжавшись носом ему в плечо, Антон долго ничего не говорил и судорожно дышал. Это он зря — от Арсения наверняка пасло, как от псины подпалённой и следом промокшей. Хотя майка на нём свежая и штаны от какой-то не его пижамы — в сердечках. Не его — но и не чужое. Сколько раз он ни потеряется — всё равно вернётся в эти руки, по-родному греющие, почти баюкающие. — Совсем дурной, — пожурил Антон шёпотом. — Я так за тебя испугался. О, Арсений мог себе представить. — Нет, я за тебя, — Антон отлип и, шмыгнув, строго подытожил. — Значит, с этого дня надираем злодейские задницы только вместе. — Я ничего против надирания задниц не имею, но «злодейские» — как будто лишние. — Ну всё-всё, он точно, — Антон добавил к слову смешок, — вернулся, да ещё в какой форме! Не слушай, — сказал он Тьме. — Вроде бы. События восстановились. А ты? Всё хорошо? А Ваня где? — Да, да. И с Ваней тоже. Щас скоро приедет, кстати. Заберёт манатки свои. На каникулы к маме в Пушкин поедет… Но это ладно, — переключился он. — Что там с тобой произошло? Что произошло? Если бы Арсений знал, как объяснить произошедшее, даже тогда не смог бы внятно пересказать. Он помнил и своё путешествие, и страх, и чувство, когда нашёл выход. Помнил, как сложно было одновременно держаться за происходящее снаружи. — Сложно объяснить. Я… в основном, блефовал. — Блефовал-колдовал? — срифмовал Антон. — Типа того. Повторять никогда не советую. А с этими-то что? — спохватился он. — Что я вообще пропустил? Это важнее. — Антон восполнил пробелы не очень охотно, без подробностей — явно старался Арсения беречь. От чего — непонятно. Всех троих задержали и увезли. Потом сразу же начали выяснять все обстоятельства, собирать все возможные показания, и долго проверяли район и контакты, чтобы не пропустить тех, кто мог быть ярым последователем, — этим занимались до сих пор. Этап предварительного расследования ещё, естественно, не был закончен. Но теперь они — лишь потерпевшая сторона, всю ответственность следовало доверить начальнику и коллегам Гороха. — А подстрелили кого? — А там второго, лохматый который. У него какая-то фермерская фамилия, не помню. — Арсений нервно посмеялся и спросил, так уж не Овсов ли. — Не, съедобная. Сметанкин? Кефиров? Весёлов-Молочников? Что-то похожее, не суть. Так, ранен слегка. Не очень свободно, но жить будет. Эй, — позвал он после повисшей паузы, — у тебя всё получилось, Арс. Уж не знаю, что ты там выдумал, но всё сработало. Похвала с отвратительным осадком. Ни капли героизма в Арсении не было, только принцип бороться ради тех действий, которые благодаря куче удачно и неудачно сложившихся случайностей, привели к какой-никакой справедливости. Пришло время расплаты по долгу и обязанности в этом признаться. Он прочистил горло. — Антон? — тот, конечно же, здесь. И Арсений понадеялся, что имел право побыть с ним тоже. Хотя бы ещё немного, пока не расскажет, и пока Антон не определит это право. — Я… я там был… Я был там, где столкнулся с самим собой. И… я понял кое-что важное. Помнишь, я говорил, что нам не стоит ничего начинать? Любую реакцию и мысль Антон выдавал внешне сию же минуту. Его взгляд забегал по Арсению и он, сглотнув, спросил: — И что, ты опять? Ты же не будешь щас… — Послушай. Антон, — Арсений взял того за руки. — Солнце моё. Я так говорил, потому что я ещё много чего не знал. Рядом со мной никому не здоровится. Я буквально сеял по жизни горе, потери и неудачи. Это… просто есть. Может быть, это проклятие, может, тот, кто создавал меня, думал, что это дар. Факт — я приношу беду в жизнь. Это так. И примеров много. — Но… — Но теперь мы знаем, что ты — мой главный плюс. Ты этого не замечаешь, но ты меня нейтрализуешь. Помогаешь исправить всё. — Ладно… пока всё неплохо. Но это что, не вывод? Не повод взяться вот так за ручки и бежать счастливыми встречать новый день? — волнение колебало его зрачки и подрагивание между слов. — Я говорил, что есть ещё фактор. Я обещал что-то рассказать. — Я слушаю, Арсений. Он бы многое отдал, чтобы для этого разговора никогда не было повода. Но с этой неотвратимой данностью приходилось мириться. — Я… чёрт, это… — и речь подводила, — тяжело даже в слова складывать. Я в каком-то смысле был должен. Давно. Лет пятнадцать назад я проходил соучастником по делу, — он каждую секунду искал решимость смотреть Антону в глаза. — Серьёзному. Я мошенничал. Ну… помогал мошенничать и тоже наживался. И это было не по глупости, не по обману, я сам так хотел. Я знал, что могу манипулировать, и пользовался этим. Мне грозил срок. Вряд ли даже условный. Но потом я… было поздно, но я попробовал уйти от сообщников. У меня это получилось и получилось сотрудничать со следствием, и они вывели меня как свидетеля. Эд об этом говорил, он тогда за меня поручился. И… — Арсений вздохнул, — я платил по сей день. Я имею в виду… тем, что пытался помогать, если могу. Неважно, кому. Это тоже — просто расчёт. И я могу только надеяться, что я хотя бы частично расплатился, а настоящее наказание меня где-то, возможно, ещё ждёт и настигнет, я не знаю. И я не хочу, чтобы в этот момент дорогие мне люди были рядом. Я не могу знать, как ты это воспримешь, ты имеешь право не хотеть меня знать после этого. Но главное — я не вынесу каждый день бояться, что с тобой что-то может случиться. Антон отвёл взгляд в сторону. Выглядело так, будто он старался понять, какую из удручающих мыслей ему стоило озвучивать. И как только Арсений осторожно стал отнимать руки из его, он стиснул пальцы крепче, не отпуская. — Арсений… — начал он безрадостно. — А с какого перепугу ты вообще вручил мне моральное мерило? Что за право такое исключительное тебя судить? Тебе нужно моё мнение? Ты же… сознательный человек, и всё понимаешь. — Услышь меня, я… — Стой, — прервал он. — Давай по порядку. Ты же пожалел? — к чему бы тот ни вёл, Арсений подтвердил. — Ты сделал всё, чтобы исправить? И повторять не станешь? Ну… всё. По-моему, совесть на этом может понемногу успокаиваться. Лично мне ты не дал повода усомниться в тебе ни на секунду. — И… ты не считаешь, что я должен был раньше тебе рассказать? — Когда? — он взмахнул рукой. — В перерывах между поисками сектантов или спасением моего племянника? Не знаю. Наверное, ты правильно сделал. Если бы я узнал раньше… вряд ли что-то поменялось бы. Я встрял сразу же, с первого взгляда. Но того, что я знаю сейчас, мне достаточно, чтобы понимать о тебе всё, что мне нужно. Ты — это ты, и я хочу быть с таким тобой. Я, может, тоже иногда не по плану часы провожу и шпоры не палю. Никто же не пострадал. Было бы смешно, если бы Антон шутил, но Антон не шутил, поэтому было грустно. — У тебя есть выбор вообще-то, не забывай. И я хочу, чтобы ты его сделал в свою пользу. Я не вынесу, правда, если из-за меня… — Прекращай, ну пожалуйста, — Антон поднёс его руки к себе и поцеловал — очень-очень доверительно. — Хуйня это всё. Арс, хочешь, я тебе тоже открою неумолимый закоренелый факт? То, о чём ты говоришь и чего ты боишься, может случиться с каждым. У кого-то работа опасная, кто-то каждый день ездит через аварийный мост, кто-то уже в депрессии от стресса, газ, в конце концов, взрывается. Никто не застрахован от плохого. И знаешь, что? Все боятся за близких. И они боятся не кары, не проклятий. В любой момент может что-то произойти. Постоянно об этом думать и ждать — вот настоящее проклятье. Оставаться одному не убережёт ни тебя, ни меня, а только сделает несчастными. Разве это — не плохо? А если бы все выбирали никогда ни за кого не бояться? Разве оно того стоит? Ты много видел горьких судеб, я понимаю. И не знаю, чувствовал ли ты всё это острее. Но то, что ты способен чувствовать чужую боль, не означает, что ты обязан её устранять. Или беречь от неё. Арсений не уйдёт, когда теперь знает, что его место — здесь. И если Антон тоже… — Что, ещё сто раз тебя слить? — с отыгрышем-вздохом. Антон просиял и уверенно замотал головой. — Я понял. Хорошо. То есть… — Вот не выдумывай! То есть — я очень хочу быть с тобой, так сильно, что даже ты сам мне не помешаешь, понятно тебе? — он мельком дотянулся до чего-то на тумбочке, а затем чутко подцепил заколкой мешающую Арсению чёлку. — Ты голодный же стопудово. До этого не замечался поднимающийся кипиш в желудке. Ответить он не успел — громко щёлкнули ключом в замке и с порога поздоровались чётким «Йоу!» — Ау? Тут всё прилично? Можно? Здорово, — заглянул Ваня. — Привет! Можно, не поддуривай, — Антон не показывал, что всё равно смутился. Ваня, не заходя, облокотился на стенку. — Чё, как дела? Ждёте не дождётесь, когда я свалю? — он вроде опять ёрничал, но совсем иначе — смешливо и по-доброму щурясь, очень напоминая манеру Антона. — Ничё подобного! Мне так нравится, как вас много! — Антон перегнулся и почухал спящую кошку. — Только и успевай за всеми. — Движ невероятный. — Абсолютно верно, обожаю флексить и комфортить! У меня же получается? — обеспокоенно уточнил он у Арсения. — Если бы я знал, о чём это. — Арсений обратился за помощью к Ване. — Вряд ли же он имел в виду: «обожаю беречь корни русского языка»? — Да! — хохотнул тот. — Всё так. Персонаж: русский язык. Контра: дядя Тоха. — Так, всё, стоп буллинг, у меня там суп стынет! — он вскочил, предупреждая сразу обоих. — Готовьтесь, скоро позову. — Поравнявшись с Ваней, Антон притормозил и решил заметить: — Между прочим, детей я тоже обожаю, — приобнял и важно выпрямился, — и общаться с ними. Это бесконечная возможность чему-то учиться! — Ага, я тя тоже обожаю, — просто и открыто бросил ему Ваня, за что его легонько взъерошили по торчащим бесцветным вихрам. — Я смотрю, вы помирились? — спросил Арсений сразу, как Антон ушёл. — Ага. Был моментик. И я, это… — Ваня сделал пару шагов в комнату. — Ещё раз хочу извиниться, нормально. Я ряльно лишканул, не знаю, чё у меня в башке. Я не думаю, что ты стрёмный. Или что дяде Антону с тобой тусоваться не надо. Это ваше дело, короче. Даже так? — Ну… спасибо? Не переживай, я не злился, и первых извинений было достаточно. — Да, кстати. Мне потом Антон рассказал, что ни фига это не кореша, и там небезопасно было. И ты нас… типа защитил. — Он преувеличивает. — Ваня поддакнул, что, мол, да, он может. — Но мы… попереживали. Уже всё позади. Слушай, — Арсений аккуратно поднялся на ноги. — Можно спрошу? Ты фразу бросил, что в школе о чём-то говорят. Что ты имел в виду? — А. Да фигня. Я это специально. Сам выбесился, и тя выбесить, наверное. Капец, так тупо. — Он скорчил недовольную мину и вдруг стал рассказывать. — Это неправда. В школе… тут все другие. Адекватные, что ли? Я же перевёлся. Там просто ад был. Все всех цепляют. Типа ты чё ни сделай, будешь пояснять. Меня так это бесило. А тут… не так. Никто не знает, что я тут по блату, — он усмехнулся. — И я, блин, подумал почему-то, что я буду слышать про него что-то… плохое. Но… Антоху Андреича все любят. Ну, по факту. — Тогда... я рад, что всё так сложилось, — начистоту сказал ему Арсений. — Готово, пацаны! — Антон позвал за стол. — Ага! — Ваня вспомнил что-то и задержался у выхода. — А. Ещё, короче, у меня в сентябре премьера нашего спектакля. Вот. Я дядю пригласил, и… мож, вы вдвоём придёте? Если ты захочешь, в общем. Может, про сутки было враньём, и Арсений проспал гораздо дольше? Или вовсе не просыпался? — так его трогало. — Хочу, Вань. Спасибо, — он улыбнулся, но Ваня сделал совсем неожиданное — как-то неловко, порывисто и с радостью его обнял — крюками запустил к сердцу Арсения отдельный свой мостик. — Кайф! — сиял он. — Погнали, я чур на стуле перед телеком. За столом Арсений ел восхитительный обычный куриный суп, слушал семейные подколки, смеялся над наглостью Тьмы, взобравшейся на пустующий стул, чтобы сидеть со всеми, — он ловил себя на совершенно несвойственном его прежней жизни счастье, плескавшемся в сердце, в смешках, в уюте вечерней кухни, в каждой ложке с бульоном. И этот вечер был прекрасен тем, что он такой — не последний.

• • •

Кроме новообретённого счастья, какую-то часть жизни в недалёком будущем ещё займут продолжительные досудебные разбирательства, а там, глядишь, и заседания. Впоследствии, переданная Арсению установленная информация из показаний обвиняемых и многих свидетелей складывалась с тем, что удалось узнать ему при своей собственной очной ставке, и производило поразительно элементарную, даже примитивную картину совершённых преступлений. Угрозы бывали задолго до первого убийства. Кто-то шёл на сотрудничество, кого-то было сложнее выследить, нарыть в открытых базах данных и добраться. Изначально инициаторами деятельности выступали Андрей и Александр, они вербовали ведомых в свой «культ» за три года до знакомства с Леной. Она оказалось ужасно ведомой и ужасно полезной, привнося в их легенду нужный антураж и свою искреннюю веру в свои оккультные способности. Деятельность уверенно росла несколько лет подряд, а затем резко пришла в упадок. Пророчества и обряды не работали, а муть с перспективой «освободиться от своего долга перед пантеоном только долгой жизнью на пути служения» мало кто считал привлекательной. Схема сотрудничества с практиками в виде «вы несёте нам людей и деньги, мы даём вам работать» тоже не приживалась и крошилась. Тогда-то впервые они использовали пророчество «о заключённом в тёмном маге освобождении», которого нужно принести в жертву. Лена усмотрела в этом свою выгоду и задумала зайти на территорию запретных варварских ритуалов. С её стараниями они могли принести ей лишь ухудшение её психического состояния, справки и статьи уголовного кодекса. Надо признать — кое-что ей удалось: она знала о «закрывашках» и вообще об основах простейшего применения символов от самого Арсения и умело их доработала. Срабатывало это именно на нём и тех, кто работал с чернокнижием, идеально. А вот ритуал, как известно, не сработал, и при выяснении, что же именно тогда могло случиться, Арсению пришлось вникнуть в некоторые особенности традиции вуду. Поняв неизбежность трагедии, жрица отвергла любые покушения хотя бы на собственную душу. Как именно — Арсений не знал и предположил, что имел место родной ей обычай, а значит, лезть туда он не в праве. Лишь во сне явилась музыка и женщина на сцене, она била ритм бубном и аплодировала ему. Каждый следующий эпизод исполнялся всё истеричнее. В итоге дело Арсения стало сложной целью, и достигнуть её — было мало. Нужно было учесть, что он попробует во всём разобраться и в этом смысле пойдёт навстречу. Выяснит, в конце концов, что они отнимали и покушались на жизни, и двигали ими банальные жадность, жестокость и неустойчивость перед собственной гордыней. Какие отсюда делались выводы? До жути безалаберными оказались исполнители и до скуки прозаическими оказались их цели и мотивы. Но ведь не даром в рассказанных историях иногда самые прозаично сплетённые события служат сподвижниками самым фантастическим изменениям в судьбе главных героев, самым их отчаянным решениям и дают дорогу новым удивительным приключениям. А провидение никогда не обманывало.

• • •

Увлечённо отсасывать Антону вместо всех злободневных занятий, поджидающих в брошенной квартире, вышло как-то… непреднамеренно. И очень приятно. Кантоваться у него дольше нескольких дней Арсений себе не позволил — рановато. Да и дома были дела. Поэтому они собрались привести всё в полный порядок, чтобы Арсений мог вернуться. А потом вуаля — Арсений залип в осмыслении, что давным-давно в апреле они стояли точно так же друг напротив друга в этой комнате едва знакомые, и, кинувшись и оставив полуголым, усадил Антона на стол, антикварный и спиритический. И очень прочный. Сам — уже перед ним на коленях, его нога — восхитительно длинная нога Антона — у Арсения на плече для лучшего доступа, и чтобы можно было повернуться и расцеловать нежное бедро. Вот так — и Антону словно не хватило воздуха для вдоха. Висевшие на одной штанине брюки упали с его стопы. На нём мешалась одна расстёгнутая тончайшая рубашка — надо избавиться от неё при первой возможности, пусть её мятный цвет безумно идёт Антону. Ещё больше Антону идёт быть полностью раздетым. А его члену — быть в Арсении, и неважно, с какой стороны. Он вылизывал каждую проступающую венку и глотал сантиметр за сантиметром, пока Антон позволял, пока не перестал постанывать, откинулся, сам сбросил с себя рубашку и подозвал Арсения подняться. Стянув и с него футболку, Антон потребовал: — Арс… — впрочем, не с первой попытки, — Арсений, если ты не оттрахаешь меня на этом столе прямо сейчас, я… я попрошу снова через три минуты, — к его уговорам тактически подключились и руки, и губы. — И не остановлюсь, пока ты… ох! — Арсений притёрся пахом прямо сквозь грубую ширинку, — …не поторопишься, блядь! Не то чтобы всё совсем уж спонтанно — Антон успел не единожды намекнуть, что готов для смены позиций. И даже сегодня. Раньше Арсений с трудом находил доверие к самому себе — когда казалось, Антон достоин другого — лучшего и честного. После исповеди перед ним многие сомнения примирились, никакие тревоги не оправдывались, неназванные чувства крепли. Сейчас причин заставлять их обоих ждать не было. — Так хочешь? — в ответ он промычал что-то невнятное в поцелуй. Язык у него и без слов довольно красноречивый. Он высоко задрал коленку, продвинулся дальше, сгребая бархатную скатерть в волны, и плавно лёг. — Не веришь? Спроси у него, — он ткнул в свой рюкзак. Да ёбаный ты медведь. — Или что я делал в душе полтора часа. Найдя в снаряжённом до ушей косолапом тюбик, Арсений густо смазал два пальца, опёрся другой рукой на стол, поводил кончиками по расслабленному входу и на пробу ввёл внутрь. Антон закусил рвущийся из него звук, когда пальцы легко скользнули дальше. То, как там влажно и гладко, как жарко и податливо раскрылись для пальцев стенки — вкатило Арсению литрами чистой карамели по венам. Взамен пальцев члену должно быть чуть туже, и эта фантазия — невыносимая. Подхватив под коленками так, чтобы Антон смог пристроить ноги у него на поясе, Арсений произнёс: — Тогда я сейчас оттрахаю тебя прямо на этом столе, солнце моё, — он смотрел Антону в глаза и расстёгивал ширинку. — Пиздец, неужели, — на полустоне. Антон хаотично поглаживал себя по животу, наблюдая за Арсением. Колючее ожидание смещалось ниже и ниже, под суету рук, освобождающих член от одежды, водящих им рядом с чужим, натягивающим защиту. В забытьи зависнуть — видеть, как Антон откинул голову и раскрыл рот шире, задерживал дыхание чаще по мере того, как Арсений в него входил. Медленно, впитывая его реакции, перетасовывая их вместо карт на этом столе со своими. Руки придерживали, но не помогали — дрожали, трогая всё, до чего дотягивались. И внутри — член тоже дотягивался одуряюще глубоко. Антон выглядел как откровение — горячее, расхристанное, желаемое и сбывшееся. — Почему ты так смотришь? — сбито спросил он о чём-то непонятном, и так же сбито сам себе ответил. — Я знаю… Видишь насквозь. И не страшно… почему-то. Как будто с тобой я — это я… и ты говоришь, — он вскрикнул, когда Арсений ускорился, а фразы произносил тише, — что тебе повезло, и ты смотришь… как будто я… — Самое лучшее, что случалось в моей жизни. — Не говори так… — он оттолкнул, запыхавшись. — Больно уже. Надо по-другому, — сел и опустил ноги на пол. Перевернувшись, он, опираясь на столешницу, открыл новый ракурс — длинная спина выгибалась в талии и плавно уходила в бёдра, а внизу… он сжался на мгновение и тут же расслабился. Арсений ещё чуть приспустил одежду. Поднял на стол чужую согнутую ногу, чтобы Антон расставился шире, вошёл и заново упал в гонку за желанием, за стремлением объединиться в общей эйфории. — Так и есть, — Арсений склонился, мягко прикусил ему плечо, манящую шею, ободок уха. — Мне так хорошо на тебя смотреть. Так повезло тебя видеть. Слова Антона после едва разбирались, но они и не нужны — его громкость, напряжение в его теле вели сами и затмевали собственные ощущения. Или эти ощущения тоже выходили на грань, смешивались и подсказывали? Сколько бы это ни продолжалось, было недостаточно. Арсений прижал его крепче, опустил руку, нашёл член Антона и, поймав нужный самому себе темп, он толкался в него и двигал рукой одинаково — быстрее и чётче. — Давай, — попросил он. К нему полубоком повернулись, выпрашивая касаний губ, и прямо в них Антон начал повторять стоны и «да» громче и чаще. Все ощущения — в нём, о нём, с ним, вокруг него, и он своим удовольствием схватил, потащил Арсения за собой. Это снаружи он кончил, пока сокращались мышцы и токал член Антона в его руке, а внутри — окатил ураган одновременных чувств, который ещё долго не укладывался, не успокаивался тихим объятием и выровненным дыханием. Антон так и развалился по столу без сил, млел и старался не двигаться. Присев рядом, Арсений вытер пот со лба. — С возвращением. Мы только что осквернили твой священный стол? — Или благословили… — задумчиво ответил он под фырканье. — Надо будет проверить. Увы, убираться тоже пришлось. Менять покрывала, расстилать чистый ковёр, перемывать поверхности ещё раз. Стирать скатерть. Кое-что посыпать солью. Возвращение домой наконец почти полностью успокоило. Чего-то не доставало. Кроме вредной кошки. Проходясь по квартире, Арсений дотошно осматривал ценное, не переставлена ли мебель, книги на полках. Всё было на месте, либо возвращалось им после несложных манипуляций. А что-то непривычно — не хватало то ли жёлтого зонта на вешалке в прихожей, то ли сдвинут маятник в напольных часах, то ли нарушена симметрия подсвечников. Может, у Макса спросить?.. Стоп. Вот оно. А где призрак? Арсений позвал несколько раз, в разные дни, разными способами. Но стало понятно — никого нет. Он хотел чуть ли не первым делом сказать призраку спасибо за розыгрыш со шкафчиками на кухне в самый нужный момент. А благодарить некого — Максим исчез совсем. Следа не находилось ни в домах, ни на чердаке, ни в парадной, ни в его любимом сквере. Лазая по кустам, Арсений спугнул читающую — странно — учебник по основам зодиака брюнетку. И больше никого не нашёл. Жалко. Макс часто жужжал ему на уши про какую-то девчонку. Может быть, даже про эту. На секунду захотелось догнать её и спросить, не видела ли она здесь смешных привидений. И если бы видела, это не вернёт никого, не вернёт молодость, не вернёт сожаление. Как ни брала печаль, у судьбы — свои неисповедимые замыслы, и та шла своим чередом.

• • •

Если бы Арсений излагал, например, для читателя эту историю, то напоследок обязательно пошутил, что всё так или иначе завершается на кладбище. Потом добавил бы, что есть вообще-то много способов захоронений. Он видал самые разные, и все по-своему понимает и уважает, но гулять любит по ближайшему городу мёртвых от того места, где живёт. И ему там рады. Его там пока не ждут и всегда отпускают с напутствием на удачу. Он заходил в гости на той неделе с наступлением июля, проведал родных и пробовал найти могилу исчезнувшего соседа. На городском кладбище ни одной похожей не было и никакой связи на том свете не находилось. Поиски бесполезны, но Арсений обязательно поставит ему свечку, как тот всегда просил, за здравие, и, пожалуй, будет по нему скучать. Сегодня такое место тоже не очень далеко, на обратном пути можно заглянуть. — Тут можно ещё иссоп собрать. Чем ближе к погосту, тем лучше. И луна растёт. — Как скажешь. Там и ягоды вкуснее, как завещала Марина Ивановна. Лес стоял поющий и благоухающий — лучшее время собирать полезные травы. Антон увязался за Арсением и за город к Маше, и прогуляться от посёлка до чащи — собрать кружку ароматной лесной земляники. На цветущей поляне, полупрозрачной от солнечного света, Арсения вероломно повалили в высокую траву. Трава колосилась и стелилась так густо и пышно, что лежать в ней — точно утопать в мягкой перине, глядя на небо и на любимое лицо. У Антона с плеча спала джинсовая лямка, а на гжелевой рубашке в синих незабудках распахнулся воротник. Он украдкой таскал ягодки из кружки в рот и облизывал пальцы. — Будешь? — спросил он невзначай. Арсений довольно раскрыл губы, но Антон положил румяную ягоду не в них, а себе. Улыбаясь, склонился и между их губ перекатил растворяющуюся сладость с языка на язык земляничным поцелуем. Вот так легко он умел превращать хорошее в волшебное. Перемигивался с лучами, напевал выдуманные мотивы, болтал ногой, фотографировал божью коровку в ромашках. Ему под руку лез мелкий цветок. Сорвав ромашку, Антон покрутил её — вертолётик из лепестков. — А что, если я разок погадаю? — Не надо гадать. Я тебя люблю. Лучше взять и заправить её стебельком ему за ухо. Арсений никогда не перестанет любоваться его эмоциями — изумлением, радостью, волнением, и если словами он их выражает примерно так: — Я чуть к чёрту тебя не послал. — Ну, правильно. Из нас двоих это я — знаю дорогу… — Я тебя тоже люблю. Вот так всё снова просто и правдиво. И Арсений ни за что не сказал бы, что ему не верилось — ещё как верилось. Любовь к Антону, большая и взаимная, — это самое настоящее, что с ним случалось. Слава всему на свете, что Антон с ним случился. Арсений хотел его в своей жизни так, как зимой хотят весну. Как зарю после северной ночи. Как ждало своего часа верное признание. И называть это чувство любовью — нужно и правильно. Арсений много рассуждал о разных явлениях. В основном о жизни, смерти, одиночестве. О правде. Даже, прости господи, о добре. Но он никогда не размышлял о любви. Ни о её смысле, ни о происхождении, ни о самом слове. А потом он встретил того, кто целиком из неё состоит. Антон мог находить любовь в чём угодно и нашёл её даже в таком неисправимом существе как Арсений. Нашёл, разбудил, научил о ней думать, узнавать и говорить вслух. Не бояться её. Любить кого-то — это беречь внутри себя такую силу, которая переживёт на своём пути всё, проведёт и излечит. Можно бояться её потерять, но случившуюся, любовь ничего и никогда на самом деле не сможет отменить — ни страх, ни смерть, ни одиночество. Это всё, что нужно знать. И Арсений будет знать, пока они носятся друг за дружкой по лесной тропе, и Антон громко хохочет, когда Арсений его догоняет и обнимает. Будет знать через месяц, когда будут падать звёзды. Осенью, когда дни станут короче. В зиму, когда в его доме будет пахнуть тёплым печеньем. Через год… и много лет. Всегда, пока его солнце ему улыбается.

• • •

P. S.

Сообщение от Антона, 13 июля, 10:51 «Доброе утро, отец Арсений! Справка о благополучном родоразрешении выдана Вашей домашней кошке (имя) Тьме. Свидетельство о рождении самых сладких на свете малышей выданы (имя) Тьмаленькости — (1 шт.) и (возможное имя) Рыжику — (1 шт.)!!! Мама-кошка и дети-котята чувствуют себя прекрасно, моя старая футболка и коробка из-под микроволновки — не очень. Вы не вовремя покинули палату!!! Ждём вас на срочнейшее посещение!!! Поздравим Вас лично!!!» Сообщение от Антона, 13 июля, 10:53 «Серьёзно, бегом, мы в ахуе» Сообщение от Антона, 13 июля, 10:53 «От счастья»

Сообщение от Вас, 13 июля, 10:53

«Лечу!!»

Сходил, блин, за хлебом.