#06

— …Да, Антон, я, как взрослый, хорошо понял, о каких ты новых игрушках. Мы и старые не пробовали. Тебе не стыдно вообще, солнце моё? Ты в пустой, но всё-таки школе. Даже так? Я понял. Я ещё побуду в музее, пока никого нет, дождусь Эда. Ага. А, Ваня вернулся. Тогда у меня. Да. Ладно, до вечера. Пятиминутный исходящий завершился. Надоедали цифры на экране — понедельника семнадцатого июня. Тошнота и вязкая трель под рёбрами при подсчёте оставшихся дней надоела тем более. Он коротал день за подгонкой структуры своей писанины и всё ждал, что к нему нет-нет заглянет Андрей. Но и сегодня тот не объявился. Что-то само подняло Арсения дойти до другого крыла корпуса, придумать абсурдный повод, чтобы в обход записи в журнале слямзить ключ от чужого кабинета у охраны и вломиться на рабочее место странно пропавшего коллеги. Печальные учрежденческие стены внутреннего пользования: пыль, дрянная мебель, доживающая последнее техника и календарь, налепленный на шкафчик. Всё типично. Арсений прикрыл за собой скрипучую дверь, проигнорировал выключатель и неспеша делал шаги внутрь крохотного кабинета с узким закрашенным окном. Андрей обитал здесь один. Спросить о нём некого, да и никто особенно не бил тревогу за его прогулы. Он ведь мог лично обсудить своё отсутствие с начальством. Какое-то подзуживающее, тревожное чутьё заставляло Арсения, прежде безразличного к членам коллектива, обратить на это внимание. В помещении спёртый душок. Стол в углу оставлен в середине рабочего процесса — какие-то документы, папки, ручка брошена у клавиатуры, а не вставлена в стакан. Личных вещей здесь тоже нет — всё казённое, даже календарь и кружка фирменные музейные. Нет рамок с фотографиями, нет мелочей, как в других кабинетах. В компьютер мараться лучше не лезть, и так что-нибудь прочитается. Он достал из-за пазухи свечу, скрученную Антоновой рукой, и его же зажигалку. Кроме того, что Арсений сам искрил, как трансформаторная будка, его атрибуты от взаимодействия с проводником тоже становились заметно звонче и действенней. Огонёк, возникший со второй попытки, заметался. Тихо и холодно, пустынно. Не складывался в памяти внешний облик, хотя Арсений прекрасно знал Андрея с щербоватой улыбкой за бородой и потешающимися карими глазами за очками, с его привычкой не снимать лабораторный халат и делить редкую черепную поросль на пробор. Но каждая черта мутнела и не складывалась в единую фигуру. Арсений пробежал взглядом по бумагам, завис рукой над клавиатурой — захотелось с резкостью бить пробел. В кружке выветрились остатки старого чая и засохли кольцами. Ничего. Знакомо. Неопределённое время тянулось ничего, потом на слуху возникло «Бебур», — кто-то его так звал, догадался Арсений, припоминая чужую фамилию. Они вообще-то плохо знакомы. И казалось, это всегда было проблемой Арсения — общаться с коллегами на дистанции словарных значений «автохтона» и «яншао». Да и «проблемой»-то не было. Андрей с его свойскими манерами выделялся, не сторонился, легко находил поводы обратиться к Арсению и сам пару раз выручал. Он так странно незаметно прижился в музее, что все считали его давнишним как часть экспозиции, несмотря на то, что он устроился меньше года назад. И Арсений не узнал о нём ничего, как и о других сотрудниках, но в отличие от них Андрей почему-то знал об Арсении больше, чем тот стал бы рассказывать. Потому что он вообще ничего не рассказывал. Не раз Арсений замечал, что Андрей в курсе его плавающего расписания, замечал внимательность к его привычкам, интересующим темам, личным вещам. И при случае тот с приемлемой для культурного человека заносчивостью обшучивал те особенности Арсения, о которых в целом мало кто говорил в лоб. Легко списать это на простой людской интерес или на слухи, на коих живут коллективы, вот только от остальных Арсений невольно улавливал либо учёное неверие, либо боязнь. Ни доказывать, ни вредить Арсений не собирался, как и опровергать свою репутацию угрюмого чудилы. Но откуда знал Андрей? Почему Арсений о нём ничего не знал? С ним будто ни семьи, ни близких, ни там, ни здесь. Кто он вообще? Что у него в голове, на душе, в первом ящике стола? Выдвинутый ящик заполнен — какими-то конфетами, пакетами, бумажками, тут же — раствор для чистки бронзы, какая-то пластическая масса, связка ключей, скотчи, клей, свёртыши, фомка... Щелчок в уме. Андрей отвечал за разные штуки, как все работники музея. Он отлично химичил с консервированием, чисткой, иногда реставрировал, насколько мог, помогал с оборудованием, чинил витрины, шкафы, часто вызывался отпирать заклинившие замки. Не удивительно, что у него в ящике набор юного медвежатника. И всё же… Арсений взял валяющуюся связку с ключами. Штук семь, на первый взгляд от подсобок, шкафчиков. Один — ужасно привычной формы. Арсений достал из заднего кармана ключ от своего кабинета и приложил. Как близняшки. Вот же сука. Он сунул связку вместе со своим ключом в карман и захлопнул ящик. Новые догадки завихрились, снова периферия задрожала, забегали кадры, потянуло бензином, и Арсений сжал огонёк между пальцев, туша свечу. Бесполезно — по мозгам уже скреблось, дыхание першило, и вдруг на стенах — теней так много, растёкшихся, кипящих, сгущающихся. Скрип двери. Арсений, резко пошатнувшись, обернулся на звук. — Ну чего, нашли? Тю, напугал, что ли? — охранник хрипло посмеялся. Проклятое прыгнувшее под горло сердце. — А, да нет, — вместо «да пошёл ты на хуй, дедуль». — Всё в порядке. Уже ухожу. — Ага. А то там вас спрашивают. С аннигиляторной пушкой какой-то, или как там, я не понял. Кроме его тупых приколов Арсений в Эде обожал пунктуальность.

• • •

Задумка после нескольких часов хождения по кругу размышлений у них получилась невесть какая хитрая, но предстоящие дни Арсений вознамерился занять выполнением всех её компонентов и самого насущного, чтобы не оставалось времени задумываться и слышать фантомный обратный отсчёт. Главное в их придуманном с Эдом плане — это увести действие в нужное им место, проиграть всё по своему сценарию. К вечеру девятнадцатого числа практически всё смотрелось готовым или выполнимым. Разведаны пути отхода, выбраны дислокации и маршруты передвижений и перехвата, Серёжа и его ребята уведомлены. Морально здорово помогало, что Антон так или иначе согласился во всём его поддержать. Арсений даже успел посетить ветклинику со своей Темнотищей для осмотра. Всё с ней и её анализами прекрасно, а срок назначили примерно через три-четыре недели. Ну и отлично, кому-то умирать, кому-то рождаться, колесо жизни, акуна матата. Так, он прямо с переноской стоял под дверью Антона, чтобы оставить кошку и не «подвергать её рискам и стрессам в её положении». А кто не согласен? На звонок удивительно не особенно торопились, и вдруг — ему открыл Ваня. — Привет. — Здрасьте, — тот поджал губы, толкнул дверь и убрался с прохода, не размениваясь на вежливые расшаркивания. — Дядь Тоха сказал, что ты будешь. И кошак. — А. Ладно, — Арсений отмахнулся от заминки, прошёл и поставил переноску в центр прихожей. — Нальёшь воды? Вот сюда, — он протянул Ване миску из бокового кармана. Тот не очень расторопно сделал вид, что решал, стоит ли просьба его усилий. — Ей надо попить. Всё-таки несложность услуги и возможный кредит любви к животным взяли верх. Ваня, цокнув, забрал миску и ушёл к раковине. Арсений расстегнул замок на сумке и дал кошке самой выйти в новое место. Сделав было шаг, она остереглась, осмотрелась, оглянулась на Арсения и переваливаясь прошла без страха с любопытством осматривать свои очередные владения. Она понюхала пол и диван, села и осталась сидеть и пялиться издалека типа «ну, давай, наверно, можешь идти, мы позвоним, если соскучимся», повела носом по воздуху, будто тоже улавливая и разделяя Ванино недовольство, кажется, лично Арсением. Ей поставили воду в кухонном углу, но двигаться Тьма не пожелала. — Чёрная. И поэтому Тьма? — Та вовсю занималась своими делами — чистотой лап и морды, испачканной чужими клешнями врачей. На её ошейнике, который смог на неё напялить только Антон, звенел жетон с адресом. — Это не вопрос, если чё. — Всё-таки имена запоминать ты умеешь? — Арсений воззвал к своему давеча открытому добродушию, находя для Вани самую непринуждённую интонацию. — Антон сказал, ты любишь кошек… — Серьёзно? — ему изобразили крайную степень скепсиса. — Ой, а можно без этой попытки во фрэндли? Те же глобально на это пофиг. Мне тоже. — Да не вопрос. А Антон, кстати?.. — В магазе. А чё, он не сказал? — Ваня тон на добродушный не старался подделать. — Да нет, просто я не прочитал его сообщение. Тогда я подожду? — Восторга у обоих не обнаруживалось. Допустим, так сама судьба давала возможность наладить осторожный контакт. Арсению реально почти пофиг, но не на то, что важно Антону. — Да хэ-зэ, как хочешь, — он отошёл в сторону и достал свой телефон. Ну, не забился под линолеум в запертой изнутри комнате, как все подростки — уже результат. — Как вообще настроение?.. — попробовал справиться Арсений. — Могло быть лучше, если б ко мне домой не заваливались стрёмные мужики моего родного дяди. — Извини? — в голове теория коммуникации была самую малость иной. — Ага, — фыркнул Ваня, отдалённо подражая Антону. — Ладно. К нему домой. Тока это не отменяет, что я тут ваще-то тоже живу и никого не звал. — Ты прав, если… — Так это правда? — он перебил и резко поменялся в лице с выражения от надменности до явной горькой неприязни. — Вы… типа мутите? Это с тобой он всё время? И вот она, пойманная, его реакция, кроме неприятия и раздражения, — ревность. Очень детская — стопудово очень для него обидная. — Если у тебя есть вопросы, задай их сначала Антону. Не думаю, что мы должны… — У дядь Антона мозги поплыли. Он думает, все слепые, походу. — И ни он, ни я не в восторге, что… Да почему ты так себя ведёшь? — А какая разница? — он весь ощетинился и приготовился куда-то сорваться. — Везде одно и то же. Ещё и в школе всё это слушать. — Это в любом случае… Стой, что говорят в школе? — Давай, ещё туда залезь, — он всплеснул руками и подался мимо к выходу. — Вы взрослые ваще можете хоть чё-то, вместо того чтоб вечно докапываться или забивать на всех, кроме себя? — Послушай… Он нахлобучил попавшуюся обувь и столкнулся в проходе с Антоном, даже не подумав останавливаться. — Пришедших со Средиземного моря приветству… Вань? Ты куда? — Ваня огрызнулся чем-то уже с лестничной клетки. — Эй! На связи будь! — крикнул Антон и обернулся к Арсению. — Арс, а… что случилось? — Когда вдруг здесь, — он почему-то указал не на пространство или будущую кошко-мать, а помахал между ними с Антоном, — заведутся ещё какие-то дети — воспитывать их будешь ты. Я умываю руки. Выражение, с которым на этот выпад вытаращился Антон, одним словом не опишешь. Обескураженно-шокированно-радостное. — О-окей?.. А всё-таки? — Конспираторы из нас херовые, вот что, — Арсений отряхнулся и помог отнести сумки. — Думаю, если он захочет поговорить, он сам придёт и поговорит. Нет, ну ладно, я знаю, как со стороны могу выглядеть. И с репликами изо всех сил старался не перегнуть, честно. Но прям «стрёмный»?.. Арсений только добился опровержения стрёмности и ничего объяснять не стал, несмотря на расспросы. Он сам пребывал в замешательстве. Это непонимание между ним и Ваней, борющимся за внимание, выглядело решаемым. А пока было время, они удостоверились в кошачьем комфорте, и Антон выпытал все детали предстоящего супер-экшена. Всё осложнялось тем, что Арсений не мог положиться на себя и свои ощущения. Пора коротких ночей — самая неблагоприятная для нечисти в году даже с его апгрейдами, а если он пробовал открыться и полноценно попрактиковать — чувствовал себя радио-передатчиком, ловящим все эф-эм одновременно, и все волны были бесполезными. Оставалось рассчитывать на простое, человеческое, известное и спланированное. Причастность Андрея пока недоказуема. Его появление в музее, преследование вплоть до копий ключей, странная реакция во время последнего звонка и пропажа без вести выглядели подозрительными и несвоевременными — разыскивать его и проверять некогда, а лишние телодвижения могли бы спугнуть. Единственной конкретной зацепкой стоило воспользоваться. В идеале — Арсений выходит с ним на связь и даёт знать, что в пятницу он будет не по своему адресу, а в выбранной точке за городом. Туда он утром поедет на своей машине по дорогам с максимальным количеством камер на пути и мимо нескольких постов. На выезде из города он пересядет в другой автомобиль, свяжется с Эдом на подхвате и в нужном месте под контролем Гороха будет ждать. Им нужны конкретные действия, чтобы взять с поличным — придётся лично пообщаться с хейтерами, но не нужен хладный труп — в любой момент придут на помощь. Остальное — чистая импровизация. И нет, Антона он оставит в безопасности, чтобы он из неприятного — только понервничал для профилактики. Тот, естественно, упёрся и не соглашался до последнего все оставшиеся сутки, и особенно, когда ночь со среды на четверг пришлось провести по отдельности, а в ночь накануне наотрез отказался уходить, несмотря на риск срыва всего этого гениально ненадёжного плана. Тогда Арсений ещё понятия не имел, что точка, где план срывался и летел по пизде, уже к тому моменту неминуемо была пройдена.

• • •

Как бы безотрадно нынче ни жилось — белые ночи прекрасны. Когда это, возможно, последняя ночь в твоей жизни — какая бы ни была — она была бы прекрасной. О такой Арсений и не мечтал. Молочно-кисельное небо светило над берегами безмятежных питерских крыш, и небо это — громаднее старого города со всей его усталостью. До того красивого неба никто никогда и не видел за все жалкие тысячи лет — далеко у кромки горизонта тлел восток и дарил розовые всполохи по всему куполу, за тенистые облака, отливающие грустной синевой. Ночь от такого неба ничего не утаит, не продлится, догорит через час. И никакое утро не будет мудрее. А самый красивый под небом — Антон. Раньше Арсений никогда не видел его в сером, но вот на нём серое и какое-то тихое, безликое, скрывающее капюшоном голову и рукавами ладони до кончиков пальцев. Маскировка абсолютно провальная, он всё равно переливался, как перемешанные цвета, раскрашивал мир вокруг и беззаветно, без памяти, безвозвратно влюблял. Ничего не делая: просто так же сидел рядом на широком откосе и пил такое же тёмное пиво, и так же думал о чём-то своём, может быть, о том, что ночь эта — красивее всех ночей. А потом заговорил. — Иногда мне кажется, что я ноль в педагогике. Что я лажаю, и совсем не могу чему-то кого-то учить, особенно детей. Я в эти моменты стараюсь помнить, что «взрослый» — это опора. И ты обязан, — он выделил ударением, — быть для кого-то тем, к кому всегда можно прийти с любой проблемой, любым вопросом. Изо всех сил этому стремишься соответствовать и, бывает, теряешь главное слово в словосочетании. «Взрослый» — он ещё и «человек». И ты, взрослый, как человек тоже имеешь право на свои эмоции. Ты можешь злиться, не понимать, огорчаться, разочаровываться. Но в том, как ты будешь это выражать, первым идёт «взрослый». А эмоции остаются с «человеком». Эмоции — не совсем реакции, понял? Реагировать будет взрослый. Надо отличать. Когда ты злишься, ты не должен совершать действие со злостью. Проживи, потом делай. Я, безусловно, очень стараюсь это помнить. Но не всегда получается. И самое главное, когда ты на кого-то злишься или на кого-то обижен… это не значит, что ты перестаешь любить его. Злись и люби. Они тебе: «Антон Андреич, мы нечаянно сожгли журнал перед лабораторкой по химии», или: «Походу закончился добренький дядя Тоха». А ты позлись и люби дальше. И иди газлайтить химичку. — Он отпил из бутылки и недолго помолчал. — Я думал, всё это — всё, что я знаю, весь мой опыт будет мне помогать… в моей семье. Но нет. У меня ощущение, что я совсем не справляюсь. Он обмолвился, что, когда Ваня вернулся тем вечером, попытка поговорить с ним обернулась перебранкой, о чём Антон сильно пожалел сразу же и не находил себе места. У людей — надо же! — у всех остающихся людей оставались свои переживания, свои тревоги и свои мысли, кроме того, что эта ночь заканчивалась. И это хорошо. — Неправда. Ты… рядом, когда это нужно? — Арсений дождался неуверенного согласия. — И никогда не отвернёшься? Поверь, Антон, этого достаточно. Дай вам обоим время. Я думаю, в какой-то момент он должен это понять, может, будет проверять тебя, искать эту опору. Может, потребуется показать это ещё раз и ещё один, чтобы он убедился. И каждый раз придётся быть рядом и не отворачиваться. И… Я уверен, что у тебя получится. У вас обоих, — на него смотрели, чуть щурясь. Арсений глотнул холодное пиво. — Что? Я такой искренний первый и последний раз. Антон показал мягкую улыбку, и, как в детской песенке, стало ещё светлей. — А у нас? — Непонятно, он про воспитание, про выдержку, про них, как неизвестное возможное будущее, или всё вместе. — Спросишь меня завтра? — конечно, Антон спросит. — Пжди секунду. Макс, сгинь, а. Тот давно слонялся по чердаку и на крыше, а теперь прихерился наушничать совсем близко. — Да бля. Ну, вы ж не сосётесь. — Сгинь, кому говорят. — Ну и ладно, ну и пожалуйста. Посмотрю на тебя, когда позовёшь, а Макса нема, — пригрозил он и исчез. — Кто это? — Да местный Каспер. Соседский парень. Весной с ним что-то случилось, и он мается теперь. Я как-то не спрашиваю. По-моему, он ранимый. Твердит всё время, что не умер. Так бывает. Хотя он вправду для приведения слишком… живой. — Так тоже бывает? — Всё бывает. Наверное, у него… есть какое-то важное дело. — Понятно. Теперь мы одни? — с ними ненадолго осталась только тишина. Улицы тоже смолкли, отправились на передышку от городского зноя. Всё-таки залезть сюда было очень правильной идеей. Видимо, Антон тоже так считал. — Знаешь, если я сейчас скажу одно признание, оно будет правдивое. Арсений взглянул на него. Правдивое, прямое, честное. Но такое ненужное. — Нет. — Не сегодня? — спросил Антон, в улыбке поджимая губы. Он всё знал. И поэтому откинул руку, чтобы приоткрыть объятие. — Иди ко мне. Эти три слова даже больше, чем любое признание. Простое «иди ко мне», и Арсений, оказавшись под его рукой, на его плече, знал, от чего именно сжималось сердце, но не хотел ни слышать, ни называть это никакими другими словами. Сегодня, завтра, всегда — иди ко мне. Они долго сидели. Иногда глупили и смеялись. Пока не заметили, как над крышами начал заниматься настоящий рассвет. Уходить тоскливо, как будто надо с чем-то прощаться — с шансом побыть человеком без прошлого и настоящего. Спускаясь, Арсений оглянулся на приглушённое хлопанье крыльев. С противоположного края крыши, вероятно, с торца, что ближе к его этажу, торчали прутья пожарной лестницы. На её перила сел чёрный ворон — лесная птица, крупная, грозная. С блестящими перьями и глазами. Арсений предупреждён.

• • •

Надо было признать проигрыш, когда стало ясно, что любая схема действий вела к старому доброму принципу — авось. С самого начала. Либо при нехилой удаче всё заканчивалось в этот день, либо все следующие угрожали бесконечной неизвестностью. Сорваться мог каждый пункт, а запасные варианты отсутствовали. Могли бы заблокировать его машину, не последовать по маршруту, заметить оперативников, Андрей мог не прочитать сообщение с координатами или вообще быть ни при чём. Но в десять утра от него пришёл ответ, а пункт провала оказался самым непредсказуемым. Где-то до семи они вдвоём гуляли и смотрели, как просыпался город — пока ещё с Арсением. С семи до десяти, когда откликнулись о готовности Эд и Серёжа, стало тише и напряжённей. — Я уж думал, ты меня кинешь тут, — Антон влез на пассажирское с двумя стаканами кофе, всё стараясь разрядить атмосферу. — На. Твой сахар с латте. — Не догадался. Спасибо. А может, стоило бы? — Арсений развернул в его сторону свой стакан с надписью «Лёня» и номером телефона. Какое совпадение — та же кофейня, та посторонняя симпатия, мелькнувшая чётче чем-то возможным в иной линии будущего Антона. Тот только хмуро прочёл и безразлично пожал плечами. — Бариста перепутал. Да, точно, он Леонид. Ну, я звонить не собираюсь, можешь не оставлять. — Ты бы присмотрелся, — Арсений вполне серьёзно. — Чувак-то классный. Сойдётесь, проживёте долгую счастливую жизнь без вот этой всей херни. Это я тебе пророчу. На него глядели с недоверием. — Ты шо, дурак совсем? — и спросил он, чему-то умиляясь. — Пророчит он. Заводись давай. Вперёд, навстречу херне! Звякнуло уведомление. «Час» — Андрей Музей. Он показал экран Антону: — Легки на помине. Не разбираясь, Арсений немедленно принял решение следовать задуманному, и они выехали в сторону западного шоссе. После первого поста он пересядет в другую машину, а Антон с Эдом поедут обратно и проверят квартиру. Движение пятничным утром капризное, злое и забитое на каждом перекрёстке — час на дорогу впритык. Разогнаться на свободном участке и далеко уехать они не успели. Прямо перед капотом возник облик, тень — Арсений не успел ни разглядеть, ни среагировать — машина пронеслась сквозь, и Арсений, стиснув руль, на секунду дёрнулся к своему окну, но ни там, ни в зеркалах ничего уже не было. Только сроднившееся присутствие и имя. Ваня. — Твою мать, — Антон справа спросил, что случилось, а Арсений не знал, только слышал имя и непрерывный стук ударов, лживо похожих на сердцебиение. Антон нервно позвал его ещё раз. — Не знаю. Ваня. — Что Ваня? — его лицо не успело удивиться, в его руке зазвонил телефон, и на экране то же — «Ваня». Он немедленно ответил. — Да? Вань? Да? Нет, а ты… Где? — почти вскрики. — Почему ты не… — он затих, слушая. — Нет! — а теперь Антон кричал в трубку. — Уходи оттуда быстро! Без вопросов, просто уходи! Алло? Вань! Ваня! Арс!.. — Сбросил? Где он? — Нет… Он… я не знаю! Я звоню ещё раз! Он там! Арс, он там! Он у тебя! Арсений на скорости выкрутил руль, разворачивая машину. — Что произошло? Антон, что он сказал? — Он… он должен быть… Он попросил открыть, типа я должен быть у тебя, или что-то такое. А… а потом… он поздоровался с кем-то ещё, и звонок прервался! Нет ответа! Если с ним что-то случится, я порву всех собственными руками, я клянусь! — Я сам тебе помогу, только спокойней, ладно? Слушай, — он свернул, попробуя объехать затор. — Даже если они застанут его, если узнают, если… пока мы не вернёмся, и пока они не встретят лично меня — с ним ничего не случится, я уверен. Слышишь меня? — Хоть бы ты был прав! Да обгони ты этого уёбка, блядь! — Машина продиралась сквозь поток, ей вслед посылали гневные гудки. — Тихо, займись полезным — возьми телефон и звони Серёге, чтобы отменяли. Если Эд в городе — пусть сразу едет ко мне. — Арс, ещё сообщение! — под «часом» появилось фото его входной двери. Пятидесятая, блядь, квартира. — Успеем. Слышишь? Мы успеем! Уворачиваясь по полосам, подрезая, сигналя, он пересекал все пройденные перекрёстки в обратную сторону. Столкновений не произошло только чудом — как чудом горели зелёным светофоры. Антон рядом без конца звонил всем и особенно Ване. Только бы он ответил и был подальше. Но нет. Нет. Каждый раз ответа не было, и Арсений давил газ в пол и выжимал всю манёвренность из ублюдской подвески. У дома проезд загородили, толкаясь, сразу две машины. Антон не стал даже секунду обдумывать — просто рванул дверь и понёсся к дому, не оглядываясь. Арсений крикнул вслед — безнадёга. На машину и вопли тех, кто толкался на дороге, тоже похер. Он вбежал в парадную, полетел по лестнице наверх за Антоном, но того уже не нагнать, он будет первым там, где ждали Арсения. — Антон! — он на расстоянии двух пролётов, Арсений сокращал через три ступени, стараясь не упустить его из виду, и на его глазах Антон чуть ли не врезался во входную дверь, хлопнул по ней и дёрнул за ручку. Открыто — он уже в квартире и через целых пять шагов за ним вбежал Арсений, слыша: — Ваня! — Здрасьте. Они, бешено дыша, ввалились в коридор, в другом конце которого стоял Ваня — и за ним Андрей — как ни в чём ни бывало. — Что тут?.. — не понял Антон, но как только он сделал ещё движение к Ване, Андрей выставил вперёд руку и слегка качнул головой, а потом, чтобы Ваня не увидел, приоткрыл пазуху с кобурой и пистолетом. Все после этого застыли. — Ты в порядке? — А чё с тобой? — для того, видимо, ситуация не имела приставки «критическая», и он не понимал причин беспокойства. — Я тут это… Вас нет, и у меня труба сдохла. Тупизм ваще. Ну, твои кореша, — Ваня кивнул Арсению, — сказали подождать, тип… щас приедете. — Здорово, Арсюх, — деланно улыбнулся Андрей. Он не один. — Как хорошо, что ты быстро ездишь! Пространство и самого Арсения пробрало мутной дрожью. Здесь кто-то — и Арсению откуда-то известен этот иллюзорный дымчатый шлейф. — По какому поводу пожаловали, кореша? — он попробовал глянуть на проход в гостиную, что загородили Ваня с Андреем. За их спинами ещё двое, их движение видно в полумраке. — Ну, как же. Ща расскажем и отметим. — Вань, всё нормально? — не вытерпел Антон. Он занял позицию, как между двумя огнями, и чуть загораживая Арсения, что того совсем не устраивало. — Он вообще-то по делу зашёл, да, пацан? — Андрей отступил, пропуская сообщников. — А, ну… да, я извиниться хотел. А так норм. — Я так растрогалась. — Иллюзорный дымчатый шлейф, женский голос и щепотка безумия. Из его же гостиной вышла Лена с его фарфоровой чашкой на блюдце в руке и дотронулась другой до плеча Вани. — Здравствуй, милый. — Арс, что делать? — Антон спрашивал прямо. Он всем видом давал понять, его главная задача — чтобы Ваня покинул квартиру целым и невредимым. Главная задача Арсения — чтобы они оба покинули квартиру целыми и невредимыми. — Радости от встречи ноль, — он обратился к Лене. С ней был ещё мужик, которого Арсений не знал, и тот, видимо, их комедию ломать не собирался. Диковатые, как у палача, глаза на недовольной роже вперились прямо в Арсения. — Но ничего, я потерплю. — Арсений так же дотронулся до плеча Антона, обогнул и сделал несколько спокойных шагов к своим гостям. — Извинения приняты, никаких обид. И они уже уходят. — Вань, подойди, — ровно произнёс Антон, как он умеет, чтобы никому даже в голову не пришло возразить. — Нам правда пора. Все замерли и чего-то ждали. Ваня явно начал понимать присутствие какого-то напряжения, хмуро оглядел Арсения и протянул руку. Никто не прерывал, поэтому Арсений ответил рукопожатием, кивнул ему, и Ваня без препятствий прошагал к Антону. — Не торопитесь, — бросила вдруг Лена до ужаса миролюбиво. — Я, если честно, не рассчитывала сразу на такое бинго. Думала, ты поумней. А у тебя ни ума, ни жалости за столько лет не прибавилось. Зато какая щедрость! Откуп будет на века! — Что ты несёшь… — Ч-ш-ш. Мы же не хотим шуметь и кого-то пугать! — она отпила из чашки. — Арсений… — По-другому не будет, — Арсений настаивал, прикидывая, что именно она здесь главнее, пока двое других не встревали. — Они уходят. Мы решаем то, зачем вы пришли. — У-у-у. Это что, условие? — Предложение сотрудничества. Добровольное. — Арс?.. — Ого! — хрипловато хохотнула Лена. — Всё в норме, — применялось всё имеющееся убеждение. — Это старые друзья, — нетрудно чётко выговаривать, но невозможно не посмотреть на Антона. Жалко, Арсений назвал его своим солнцем последний раз аж ещё вчера. — Антон. Уведи Ваню. Конечно, вот так должны на него смотреть! И разумеется, не поверив. Этот розыгрыш для того, чтобы они смогли уйти, все понимали, и никто вмешиваться не собирался. Лена обидчиво скорчила губы. Она что-то пытливо искала у Арсения в лице. Что бы ей там ни мерещилось, она в конце концов флегматично махнула рукой, мол, ей плевать. — Я вернусь сразу же! — Нет. — Арсений улыбнулся ему спокойно, надеясь, что его улыбку хоть раз в жизни можно описать «светлой». Он верил, что Антон достаточно трезво оценивал положение. Скорее всего, всё уже провалено, и надо просто обходиться меньшим злом. — Не сегодня. Тот словно проснулся, велел Ване идти, а сам до последнего не сводил глаз с Арсения. Андрей закрыл за ними. В воображении от хлопка двери должны пойти трещины по несущим конструкциям и обрушиться стены, но замок на ловушке в собственном доме щёлкнул плавно и бесшумно. — Трогательно. Другой мужик — молодой, хотя весь заросший и лохматый — примерно ростом с Арсения, да и Андрей не мелкий. Рыпаться на них с кулаками — тупо, вооружены оба. А общаться с ним очевидно будет только Лена. — Я сделаю всё, что ты хочешь, если у меня для них будут гарантии. — Милый, ты диктовалку прикрой, — она развернулась в гостиную, зная, что все последуют за ней. — Какие гарантии? Кто мнé их даст? В этой комнате прикрыли шторы. На столе разбросаны его свечи и горелые спички — хер вы подожжёте заговорённые лично Арсением фитили. У стола стояла принесённая канистра. Ах, вот и бензин. Что ж, они решили действовать поэффективнее, как с машиной Эда. Работа над ошибками, молодцы. — У меня есть человек. Он проследит. — Да ладно, не плачь. Бог с ними. Потом решим. Сейчас есть вопросик поважнее, сосредоточься. А там… я подумаю. Тянуть время, время, время, время. Тянуть и пробовать узнать как можно больше. В теории, шанс, что дежурные прибудут на место или вовремя поспеют Эд с Горохом, ещё был. Да и человека упрямее, чем Антон, на свете не сыщешь. Вряд ли он на выходе такой: «Ну, вот и понервничали. Друзья так друзья, как скажешь. Да и я не против общения с чокнутыми бывшими, Арс, по-дружески же! Занимайтесь! А я пойду-ка закажу ещё кофе!» Надо просто достаточно продержаться, чтобы они выставили оцепление, перекрыли пути, пожарных, например, вызвали. Все знали свои задачки, Арсений же — просто будет придерживаться своих. — Что ты устроила? — Я хорошо выгляжу? — люди не меняются. Выглядела она дивно, подобно настоящей ведьме. Та же её манера склонять голову, те же острые серые глаза, перед ним та же красавица, которую он давно забыл и никогда по-настоящему не ценил. Та красавица из прошлого — с длинными тёмными косами в ситцевых платьях, а эта — носила волосы до подбородка, убранные назад и грубую одежду, как с мужского плеча. Ведьмой она никогда не была, только всегда до помешательства хотела приблизиться к ей же выдуманной магии, обучиться, наворожить хотя бы намёк на касание к тонкому миру. Но все пробы только вгоняли её глубже в её же чокнутые глюки. И та же дымка в её стекленеющем на мгновенье взгляде, та же аура — отравляющая, напоминающая белый шум. Арсению хорошо известно, что отвечать на её несвязные вопросы нет смысла, стучать следовало по одной точке. Пока дорогие гости передвигались у него в доме, он экстренно соображал: хватать его никто не торопился, Лена присела на подлокотник дивана, напротив у другой стены встал лохматый, а Андрей остался в проходе. Представилось правильным вести себя, как хозяину, беспечно и уверенно, хотя бы вписаться в эту компанию по интересам, будто не по его душу добрались палач, Фагот и вампирша. Он прошёл в комнату, взял стул, поставил в центре, чтобы видеть сразу всех, сел и сложил ногу на ногу. — Я знаю о вас. Вспомнил. Даже обидно, можно было додуматься. Первые звоночки о том, что некие энтузиасты зазывали к себе собраться вокруг их навороченного культа, появились аккурат лет десять назад, когда это стало одной очередной причиной навсегда разойтись с Леной в разные стороны. Изредка оттуда доносило обрывки весточек — неприглядные и тошнотные. С первого же взгляда всё выглядело халтурной циничной сектишкой, где навыки пиздежа и вымогательства стояли в приоритете. Их интересовала грамотная промывка мозгов и доступ к людскому доверию, и Арсений, которого Лена пробовала привлечь, имел в этом бесценнейший опыт. Но на тот момент он буквально более-менее от подобного опыта отмылся, хранил какие-то остатки морали, возмущающиеся против альтернативных культов, фанатиков и сектантства, и решительно отказавшись, он тщетно пытался её вразумить, не представляя, к чему они придут. Последние нити их каких-либо отношений на этом и оборвались. — Так странно, что ты хранишь этот уродский сервиз! Мне он никогда не нравился! А ты всегда был сентиментальным. Лена, рассматривая, повертела перед собой чашку с синей глазурью из старого фамильного сервиза. По лицу её пробежала нервическая судорога. Она всегда ненавидела в Арсении его верность своему роду, той любви, которой его окружила в детстве бабушка. Ей невдомёк, чем может быть дорог бабушкин сервиз. У Лены ни одного такого человека никогда не было, и Арсений её жалел, прощал и не шёл навстречу, не отрекался от семьи, не разбрасывался знаниями, которые были переданы ему в наследство и до которых она рвалась. Несмотря на то, что среди своего пограничного бреда Лена порой заикалась о свадьбе и детях, на протяжении почти двух лет их встречи были редкими и короткими. Она не знала родства, дома, уходила и приходила, когда хотела, а Арсений не стремился никого ограничивать. Правда, однажды он узнал о какой-то Оле на стороне, и встречи стали ещё реже и короче и не наполнялись ничем, кроме истерик или сцен ревности, и всё громче становился её безумный смех. Застывший взгляд её стеклянных глаз отмер, она повернулась к нему и разжала пальцы — чашка полетела на пол, расплёскивая остатки кофе и гущи. И осталась целой. Арсений позволил себе усмешку. Чтобы в его доме о его ковёр разбилась его же любимая чашка? На то должна быть его воля. Лену передёрнуло, и она пнула многострадалицу по полу, но результат тот же. Ни скола, ни трещины. Лишь горькие капли кофе. — Ленок, может, уже к сути? — открыл рот лохматый. Может, называть его Лох Матый? Хороши бандиты, Арсений аж заскучал. — А давайте! — поддержал Лоха он. — Так, ну… ты, допустим, серая кардинальша. Этот мальчик, — он ткнул в Матого, — точно исполняет, ручищи по локоть. — Арсений жестом очертил след крови, как на чужих руках. От него, как от всех убивцев, веяло дрожащей трелью звонка. Остался Андрей. — А ты чё тут забыл?.. А, ну да. Замок прям ключом открыли? — Ничего личного, — фыркнул тот. — Личное — это у неё. Реагировать Лена перестала. Видно, что сейчас всё усугубилось. Она всегда описывала такие приходы, как помехи, и иногда что-то в ней действительно переключалось или клинило, и за её речью было сложно следить, а поведение менялось до неузнаваемости. Когда ей задавали вопросы об этом, она либо злилась, либо говорила о своей исключительности. Её психика была многострадальней и хрупче фарфора, и углы осколков торчали так же остро. Но любую помощь или вмешательство она отвергала, говорила, что это проявления её настоящей силы, и не мешало ей. И возможно, Арсений не зря всё это помнил. — Что ж, командную работу не похвалю, ребята — я в курсе о прошлых походах. Я так понимаю, со мной все средства разом? Чтоб наверняка? На этих словах Лена отмерла. — Меня тоже бесит, что всё так топорно. Так изящно задумывалось. Доверь дело дуракам… — ну вот и пошло. — Тот парень, Александр, в прошлом году. Он же сотрудничал. Зачем было его убивать? — Я никого не убивала! Я тоже Саню постоянно спрашиваю, зачем, Саш, зачем? — она обращалась к одеревенелому лохматому, видимо, это он — Саня. — А этот… доход от нас скрывал. Уйти захотел. А ты же знаешь, как непросто со мной расставаться. — Рассказывай нормально, по порядку. Я же всё равно отсюда не выйду. — Это верно, — просияла она, но сразу же сникла. — Ты даже не спросишь, что мне от тебя нужно? — Соскучилась? Я тоже скучал. От Арсения не скрылось, что лохматый Саня отчётливо напрягся. Она сделала брови галочками, и по привычке недоверчиво наклонила голову. — Врёшь. — Вру, — легко признался Арсений. — Просто тяну время. — Хочешь сказать, тебе совсем неинтересно? Ты когда-нибудь бросишь меня разочаровывать? — Я думаю, всё очень банально. Ума не набрался, но понял, что конкуренты вам поперёк горла. Я ничем полезным быть не могу, а мешаю неплохо. Как и Катя с Эдом. А сами вы… горите. От вас отчаянием разит хуже бензина. Видимо, легенда себя не оправдывает. На крайняк пошли, на запугивание, а держать людей всё равно трудно. Лучше бы попробовали привлечь человека для работы с аудиторией. — Почему мы вообще с ним трепемся? — вполне резонно спросил Саня. — Ого, — внезапно к нему перед взором Арсения пришло искажение. — Твоя мать жалеет, что ты сядешь и к могиле не сможешь приходить. — Лохматый зыркнул по очереди на Андрея и потеплевшую Лену и проглотил недоумение. — Мы просто давно не виделись, правда, Ленок? — Арсений приободрялся, ведь он точно знал, что делал. — Я там никого не трогала, — заявила она. Умничка, клюнула. — Я ни при чём. Только прибирала к рукам то, что валялось. С той артисткой, — видимо, она вспоминала Катерину, — всё было идеально и просто, и сработало. Да и того говнюка проучили. Не хер под нас копать. А Саша — это просто осечка. И то свидетелей не оставили. Сегодня — сегодня тоже будет идеально и просто. И сработает. Звучала она довольно уверенно. Но Арсений понял слишком много сразу, все компоненты сложились, и появился вариант всё переиграть. Сказать, что ничего не выйдет, и ничего не сработало даже с Катериной — разозлить не в ту крайность. А Арсений приступил к исполнению самых зрелищных фокусов — дипломатических. Кроме Лены, неплохо бы поразвлечь досугом и отвлечь двух других товарищей. Интересно, где там дружелюбный призрак. Не в маслёнку же спрятался. Когда надо, реально не дозовёшься. Ладно, обойдётся своими силами. — Приберёшь моё то бишь? — он вздёрнул брови. — Ты всегда хотела. — Да, знаю, что с тобой — сложнее. Но я постараюсь, — Лена достала небольшой серп с заржавевшим лезвием-полумесяцем не длиннее ладони. — Знаешь, зачем это нужно? — Знаю. Им, — он указал пальцами на её напарников, — это нужно, чтобы менты и ваши несчастные подопечные думали, что вы делаете это с какой-то высшей целью и обрядами. — Лена вздрогнула. — У одних висяк, вторые несут бабло. А ты оказываешь щедрые услуги декораторки. — Нет! — рявкнула она. Арсений не шевельнулся, только многозначительно хмыкнул. — Что? — Лен… — Тихо! — она снова прикрикнула на лохматого. — Я вижу, тебе есть, что сказать! Что? — Да так. Просто знаю, что могу предложить кое-что побольше, жаль… с того света уже не получится. Оно родилось в уме само — как план эвакуации в условиях чэ-пэ. Арсений мог бы рискнуть создать ловушку внутри ловушки. Кроме того, что это займёт время — из действия минусуется участница, а другие два будут сбиты с толку без своей командирши. Если всё это не станет западнёй для самого Арсения. Но выбор невелик, а Лене понравилась приманка. — Говори. — Помедитируем, так сказать. Покажу тебе кое-что. А ты решишь. Она делала вид, что думала. — Сколько это займёт? — Я не знаю, я никогда прежде этого не делал, — Арсений поменял положение, сев прямо. — У нас будет время, если ты сама его дашь. — Что нужно? — Одна свеча. Если боишься — можешь подстраховаться водой. — Эй, ты уверена? — спросил Саня, подойдя к ней, но Лена отмахнулась. — Да, я уверена! Ничего мне не надо. Твои свечи — херня, честно говоря. — Дайте одну, — Арсений выставил ладонь. На помощь утрудился прийти Андрей, он перебирал свечки со стола по очереди. — Нет, не эту. Другую. Не эту, нет. А, у меня с собой, извините. — Арсений поднялся и вытащил из кармана свои свечу с зажигалкой. Лена выразительно цыкнула. — Вставай напротив. — А нам что делать? — наводил суету Саня. Арсению не надо, чтобы Лену отвлекали. — Перестать быть парой клишированных идиотов? — предложил он. — Не знаю, займитесь чем-нибудь, отпечатки протрите. — Подготовьте здесь всё и ждите. План не меняется, — отрезала она. Ну, то есть Арсению пиздец. Всё же очень пригодился бы Заяц. Обидчивое привидение, какая невидаль. Цепями звенеть оригинальнее, Макс. Арсений вообще-то выдумывал на ходу, что в одиночку трудновато. Его идея — это сигануть между теми вспышками вне объективной реальности, заглянуть в невидимое и сводить туда Лену ненадолго. Её подвижное, шатающееся сознание легко последует, покажет то, что она могла недоговаривать. Главное — самому сориентироваться, найти дороги, способ существования по ту сторону. И выйти. Он зажёг свечи, глубоко выдохнул, вдохнул. Отпустил. — Смотри на меня, — позвал он Лену. — Помнишь, как медитировать? Это что-то очень похожее. Повторяй про себя моё имя. В следующий раз вдохнёшь с дымом. Накатывало, подплывало, подкрадывалось сразу под кожу. Картинка пошла помехами. Арсений отсчитал до шести. Лена вдохнула, её глаза застыли, кажется, её кто-то придержал, но Арсений тоже терял чёткость зрения. Он сжал между своих ладоней виски — придавило, зазвенело и, как только стало топить в алом, шепнул чужое имя, свеча погасла сама собой, дым взвился, всё пропало.

• • •

Сначала комната опустела и заглохла. Он остался один, неуверенный, что видели его глаза. Видели? Его глаза? Что? Это не гостиная его родной квартиры. Выглядело похоже, и абсолютно зеркально, а стоило отклонить угол зрения — всё двумерно плоско. Собственные кисти пошевелились перед собой. Изображение опять уезжало, обманывало. И такая же нечестная тишина — глухая, бетонная, и как только показалось, что череп от этой тишины лопнет, всё зазвенело нарастающим воплем, затроилось, цвета поменялись друг с другом. Не выдерживая, он пошёл прямо, в дребезжащий проход, и по пути сыпались, как трухлявые картонки, имитирующие сами себя предметы, мебель, пол под ногами. Делая шаг наружу, он ослеп, потерял слух, конечности парализовало, и он провалился куда-то в неизвестную пропасть. Освещение восстанавливалось медленно и тускло, и перед собой он увидел Лену. Другую — прежнюю Лену с тяжёлыми косами и в платье из ситца, длинном и белом, а её руки по локоть измазаны в саже. «Я никого не убивала, а ты — не лучше меня», — он различил слова в молчании. «Ты такой же. Ты делал то же самое». «Что делал?» Она смотрела прямо. За её спиной заметны очертания «места», где они «оказались». Лучи мрачного света выхватывали клубящиеся всполохи пыли и тумана сквозь череду одинаковых проёмов аркады из тёмного камня. Такие крытые галереи он видел в клуатрах старинных монастырей, когда тратил почти всё нажитое, чтобы ездить по старому свету и как-то оправдывать целью средства. Безмолвные и строгие, замкнутые проходы. Они долго притворялись безжизненными, но вдруг недалеко в одном из арочных провалов захлопал крыльями ворон, сел на порог и уставился на Арсения острыми глазами-бусинами. Лена злорадно растянула губы и отдалялась от него шаг за шагом, вовсе побледнела контурами и растворилась в темноте. «То же са-а-амое-е-е», — её голос раздался словно над головой, прокатился распевно и захихикал, рассыпаясь в гулкой тишине. И пронизывающий шёпот: «Душегуб». «Я не отнимал жизней», — он не знал, слышали ли его. Он не знал, как сдвинуться с точки, как управлять конечностями. Птичьи глаза наблюдали за ним не мигая, как за пока ещё ходячей падалью. «Откуда ты знаешь?» — заискивал голос. «Чем ты докажешь, что не загубил чужие судьбы? Чем это лучше?» «Я не забирал последнее!» — никак не крикнуть громче. «Ты всё о ценах… А что, если это из-за тебя я лишилась остатков рассудка?» — он смог попятиться. Птица следила. Лена напевала. «Всем с тобой было так плохо. Ты забирал время. Ты забирал веру. У кого-то ты забрал даже надежду. Иногда… это хуже смерти», — голос будто загрустил, завис на паузе и засмеялся ещё злее: «Хочешь узнать на себе, что это такое?» Хорошо. Что он помнил? Что он понимал? Он — между им самим и явным, между Леной и той стороной, которую чувствовал всегда, как на изнанке. Но видел он её только частично — торчащие нитки. То, что теперь ему открыта эта тропинка, не настораживало, а пугало до ебёны матери. Зачем он здесь? Посмотреть и сойти с ума, видимо. Наконец расплатиться по тем деяниям, которые припомнили с помощью Лены — он не уверен, что это в самом деле она. Хотя здесь — буквально всё «на самом деле». В происходящее верилось физически. Прошлое и страхи пришли конкретными образами и говорили определёнными словами, и сколько от них ни беги, они справедливы и они есть. Он приносил ущерб и горе вольно и невольно, и Лене тоже. Она носила в себе душевный разлом, и ей никогда нельзя было оказываться близко. Но это былое. Сожалением ничему не поможешь. Действия важнее. Настоящее важнее. И он о нём помнил. Его дом не тих — там всё ещё были незваные чужаки, и он это помнил. Он знал, где он находился. Всё ещё в центре этой комнаты. Напротив так же стояла Лена, прохлаждались два идиота. Андрей искал что-то в ящиках и на полках и ругался, но надо отдать должное — ничего не разбрасывал. Второй — не тянул, открутил крышку канистры и начал, разбрызгивая взмахами, лить едкий бензин на пол. Изменения в самом воздухе — голос стих или его просто не слышно за шорохами и шёпотом, подбрасывающимися из мглы. Тень обволакивала и ткала неподвижные силуэты. Крадущаяся поступь мерещилась со всех сторон, принося с собой сырость и индольный запах. Вороны слетались, садились в ряды, разевали клювы, раскрывали необъятные крылья, сворачивали головы в одну сторону и цеплялись зенками намертво. Коридор уходил в эту шумящую мглу, не имея впереди конца, сколько ни пробуй идти, сколько ни оглядывайся под провожающим укором птиц. Легко потерять счёт попыток пройти вперёд и назад. И счёт времени. Он не поддавался этому пространству, но, конечно, оно сильнее — оно управляло. Оно вело в ту трясину, где обитали только боль и смерть. Сколько он бродил, закрытый здесь? Чего ждал? Что искал? Если бы колдовство Лены не было воображаемым и посильными, её ритуал отправлял бы на вечную ссылку куда-то на этот уровень — где заточение отрезало бы от воли, от связей с действительностью. Зайти сюда добровольно и быть погребённым — не одно и то же. Но ожидаемо — здесь никого, связанного с её фантазиями, не было и нет. И не будет, если он выберется. Под ногами хлюпнула жидкость. Радужные разводы по всей земле. Это бензин. Ещё через много его хождений ворон, заорав, взлетел и ринулся прямо в него, ударился и рассыпался угольными перьями и прахом. Хоть что-то изменилось, значит, направление верное. Ускоряясь, он замечал, как воронов становится многократно больше, как они меняют размеры, количество крыльев, длину лап, как они кишат глазами и истошно воют карканьем. Или это он? Птицы по одной бросались ему на встречу, разбивались, не причиняя вреда, и оседали мерзкой трухой на его одежде и туманом вокруг. Грудь давило от сбитого дыхания и разгорающегося панического пожара. В отчаянии он развернулся обратно и побежал назад, но там — ждало всё то же самое. Подслащённый запах разлитого топлива и гнили застревал в носу и глотке, когда он снова развернулся и через десяток рывков пришлось резко затормозить — он чуть не оступился в вырытый прямо под ногами прямоугольник. Он попятился на столько же назад и неожиданно упёрся в тупик. «Да сколько можно!» И сзади — стена. На стене — табличка. Он не прочитал и побежал от неё прочь. Теперь противоположная стена ещё ближе, и на ней — таблички только росли в числе, и каждая с различаемыми цифрами. Разворот. Ещё ближе. На табличке в центре с двумя датами — сегодняшний день справа. Понятно, кто-то умер сегодня. Стойте. Почему это не он? Это не его день рождения слева! Почему там единица и девятка? Почему апрель? Почему другой год? Ошибка, это ошибка! Это ошибка! Ёбанная ошибка! «Никто не умер!» Конец. Никто не ответил. Теперь это не тоннель, а замкнутый квадрат без выхода. Другие таблички он не читал, это бессмысленно. Его задушат пылью и парами, сожрут хищными клювами. Искры между мыслей и перед глазами, сквозь мглу уже ничего не рассмотреть. У него нет выхода, нет выбора. Он замер. Делать нечего. Его руки встряхнулись и возникли перед собой. Жар от груди добрался до ладоней — он сжал и разжал кулаки. К непрерывному грому карканья и хлопков, лязгов, визга, рычания добавился его собственный крик и грудь, не выдержав, взорвалась. Огонь заструился между рёбер, по плечам, в кисти и кончики пальцев. Непереносимая, но не вредящая боль покрыла кожу, выломила кости и вспорола мышцы. Разливаясь по рукам, одежде, огонь выжег грязь и пыль, очистил, осветил мрак. Синеватое пламя рвалось уничтожать, но в своих ладонях нежничало и поддавалось. И дышать стало легче. И нашёлся выход. Он оглянулся напоследок. Огромный, искажённый, изломанный ворон перед ним разинул пасть, завопил, заглушая, и, когда чудище бросилось прямо в свою цель, он упал на колени, и бензин на земле полыхнул разом. Оказавшись внутри, он уже не чувствовал боли и температуры пекла. Только красоту — когда огонь захватил стены и камни арок, затрещал, и стены обрушились, отпугивая всю непроглядную стаю. Птицы разлетались, спасаясь и крича. Он долго смотрел, пока не осталось только пламя, медленно возвращающееся обратно, к нему, подползало и притихало, умиряясь. Последние языки застыли и угасли на его ладонях. Прекрасно. Далеко ли то, что он хотел и за чем явился? Они все в его доме. Он. Лена. Двое. И кто-то ещё? Надо возвращаться. Куда дальше? Что существовало рядом с болью и смертью? Первый ответ — он сам. Он знал их всю жизнь, на себе и от других. Он обернулся и наткнулся на отражение. Туман рассеивался и открывал очередной коридор — как между двумя зеркалами. На гранях по бокам, мельтешило, сопровождая, его же отражение. На этом круге — самом спрятанном и вывернутом — он долго не метался между сторонами. Пошёл в ту, где не видел обманываюшее надгробие. Не на того напали. У него, при всём, что он натворил и стремился исправить, всегда была надежда однажды пойти к свету. И свет горел — где-то в конце этого дремучего зазеркалья. Ничего не кончено, ничего не сочтено. Он откуда-то знал внутри: там, где горел живой огонь, живут рядом с болезненными воспоминаниями и вечным смертельным присутствием — его надежда и его любовь. Они вывели его из тени, они выведут его сейчас. Свет — это видимый за его собственным колеблющимся отражением знакомый силуэт. Он его знал, шёл только к нему, он уверен, что ждали именно его. У силуэта появились узнаваемые очертания — высокие, широкие, немного сутулые, появился отзвук имени. Совсем недалеко раздался тонкий детский смех. Он стоял спиной, недалеко за мутным, затемнённым стеклом. Иногда прислушиваясь, то к смеху, то к тишине, вертел головой. Оказавшись прямо за его свечением — он знал, что сделать. Он поднял руку, чтобы коснуться этого странного зеркала. По ту сторону вздрогнули и обернулись. «Это ты?» Ему улыбнулись. Как только стекло треснуло и оглушительно раскололось, всё снова погасло.

• • •

Тормашки реальности вернулись на место, век стал касаться скудный свет, послышались те же отголоски возни, закололись нервные окончания. Арсений пришёл в себя — не двигаясь, ни открывая глаз, не подавая виду. — Свеча задымилась. Это чё типа? — оба стояли рядом, ближе был тот, что Саша. — А Лена как? Эй, Лен? Лен! — по звуку, её поймали, не давая упасть. Она не отзывалась, но это не опасно, так и должно быть. В пределах квартиры появился ещё кто-то невидимый, и в эту же секунду что-то очень вовремя стукнуло на кухне. — Ты слышал? Чё это? — в скудном лексиконе лохматого заскользила паника. — Хэ-зэ. Звук повторился сильнее и дважды. Соизволил, явился. Если кто-то из них отвлечётся — это тот шанс действовать, который был нужен. — Иди проверь. Вздох Андрея, шаги, звяканье висюлек занавески в проходе. Арсений открыл глаза — Саня перед ним среагировать не успел, Арсений хватанул брошенную канистру и с размаху приложил под челюсть так, что тот грузно рухнул на пол. Несколько секунд, до того, как здесь оказался бы Андрей, Арсений потратил, чтобы нагнуться и вытащить чужой пистолет, но тот удивил — побежал в обратную сторону, на выход. — Стой! — дыхалка горела от едких паров, координация подводила. Арсений вскочил, перешагнул вроде бы бесчувственное тело и, поскользнувшись на бензиновой луже, бросился следом. — Стой, сука! Он видел, как Андрей притормозил перед спуском и недолго думая выбрал путь наверх — пролёт на чердак и оттуда, пробежав под всей конструкцией, можно выйти на крышу. На лестничной клетке Арсений снизу услышал шаги и голоса — крикнули что-то Горох, и затем — ну, твою мать! — позвал его Антон. Они ещё внизу, и нужно опередить и их тоже. Как хлопушка в голову — идея! Пожарная лестница! Он развернулся, подбежал и выпрыгнул в удачно раскрытое окно — сразу на площадку из железной решётки. Пистолет в руке мешался, он покарабкался наверх так быстро, как только мог. Ступеней через пять — его застлала злость на Гороха. Серёжа, какого хуя ты дал Антону лезть на рожон? — десяток ступеней. До крыши осталось столько же. Арсений забрался туда первый, он подтянулся и перенёс вторую ногу за борт, и в это же время в другом выходе, метрах в тридцати, появился Андрей с оружием на изготовку, развернувшись назад, и пока — Арсения он не увидел. И он уже на прицеле. Только есть проблема — Арсений никогда не стрелял. Ну вот и всё. Кто первый успеет — тот уйдёт с крыши. Нет, неправда. Арсений никогда не стрелял и никогда не целился, чтобы выстрелить. Он даже не уверен, что это оружие заряжено. Но он уверен, что не будет стрелять в живую мишень. Если Андрей меткий стрелок, неважно, кто будет первым или насколько хорошо Арсений блефует. Ушли страшные бесценные секунды, пока в висках ещё стучала и глушила кровь. Ему чётко послышалось своё имя, выкрикнутое Антоном снова. А потом Андрей дёрнулся, всё ещё не оборачиваясь, выругался, отступил, и звук выстрела раздался с отзвуком эха, разросся на крышах и пошатнул небо. Пуля словно не ушла куда-то в неизвестную черноту проёма, а пробила Арсению сердце насквозь. Больше не имело значения, что он не стрелял и не целился, он пошёл вперёд, не зная, какую молитву изобрести и для кого её читать. Андрей почему-то осел на колени. — Не двигайся, — не своим голосом произнёс Арсений, а потом понял, что это не он. — Не двигаться! — кричал издалека Горох и кто-то ещё из оперативников. Их приказы стоять и держать руки за головой, звуки того, как задержали Андрея, топот по крыше — смешались. Арсений застыл в пяти шагах и не мог взглянуть в проём выхода. Кого подстрелил Андрей? Кого? Где тот голос? — Арс! А теперь Арсения проняло не пулей, а дробью в упор. Он обернулся на ту же пожарную лестницу. Над уровнем крыши показалась светлая макушка и огроменные от ужаса и облегчения глаза. Отсюда видно. — Слава богу… — лёгкие смогли задышать, он выступами ладоней на секунду зажал свои глаза, вспомнил про пистолет в правой и бросил его прямо так, на эту чёртову крышу. — Арс, ты как? — нервно крикнул Антон сквозь мутную завесу и, едва перекинув ноги, побежал навстречу. Силы отвечать улетучились. Каждая клетка наливалась странным неподъёмным свинцом, так что было сложно сделать и меньше пяти шагов к Антону. Но тот уже подлетел и поймал в свои руки, крепко-крепко схватил и прижал к груди, обнимая. Колотилось его сердце. — Кто стрелял? — очумело спросил он. Арсений не мог сказать ни слова. Он здесь, он у Антона в руках, и значит — всё хорошо. И эта самая важная в его жизни мысль — последнее, что запомнило его сознание, перед новой непостижимой темнотой.