3.1. Ложе

Однажды Радан объявил Мессмеру и Гаю, что к нему приезжает гостья — прославленная на всю Селлию женщина удовольствий по имени Исса, прекрасная чужеземка, искусная в танце, а также игре на всякого рода музыкальных орудиях. — Что это значит? — строго спросил Мессмер, — Мой высокородный брат покупает женщину, как скотину на рынке, и решил превратить дом матери нашей в обиталище мерзости? Радан, не выносивший отказов, принялся доказывать, что у него и в мыслях не было никаких распутств и что подобные подозрения только оскорбляют его и его гостью. Неужели, горячился он, Мессмер думает, будто он решил притащить сюда измученную рабыню, которую какой-нибудь негодяй или стеснённые обстоятельства принуждают заниматься ремеслом, которое ей вовсе не по сердцу и которая терпит от окружающих всяческое осуждение и поношение? Радан заявил, что женщина, которую он надеется им представить, живëт как госпожа и ни в чëм не испытывает нужды. — Жители Селлии искусны в магии, — говорил он, — но, клянусь, эта волшебница смогла зачаровать их своей прелестью. Когда она выходит из дома, то ступает по лепесткам фиалок, потому что еë поклонники устилают ими еë путь. Представь себе, один знатный юноша, пока его родитель отлучился в отдалённое имение, заложил отцовский дом в городе, чтобы провести всего одну ночь с этой красавицей. Поскольку золота, чтобы выплатить долг, у этого дурака совсем не было, то, когда отец вернулся в уже не принадлежащее ему поместье, он наплëл папаше, что-де продал дом какому-то олуху, из-за того, что там завелось привидение, но велел не расстраиваться, потому что на вырученные деньги купил нечто гораздо лучше. Он выдал какого-то своего собутыльника за учëного волхва с далëкого севера, из земли за заснеженными полями. Тот же рассказал, что посоветовал ему купить другое имение там, потому что, якобы, та страна превосходит Лейнделл, как луна превосходит букашку-светлячка, яблоки в ней величиной с дыню, а по рекам течёт чистейшее золото. Обман, конечно, быстро раскрыли, и юношу чуть было не изгнали в рудники, а товарища его хотели забить плетьми до смерти за то, что он посмел сказать, будто есть некий город, который превосходит святую столицу Марики, нашей матери. Не сносить бы им головы, да я вступился, потому что мне самому Исса мила, и юношу того я понимаю. Я бы сам для неё ничего не пожалел, тем более, что мне кажется, от меня она подарки принимает охотнее, чем от остальных. — По крайней мере, ты не подарил ей дом нашей матери по примеру этого беспутного юнца, — заключил Мессмер чуть мягче; очевидно, история его позабавила, — Что ж, поступай, как хочешь. Ты в совершенных летах, и я тебе не сторож. — Превосходно! — Радан хлопнул брата по спине, отчего тот слегка вздрогнул, а змеи коротко зашипели, — Так значит, жду вас всех на террасе летнего дворца. Гай, приходи! Эй, Рикард! Что ты сидишь там, в тени дуба? Слышишь меня, ты тоже непременно должен быть. — Не стоит втягивать мальчика в распутства, — сказал Мессмер, — Ты, Гай, делай, как тебе угодно, а мне такие забавы не по вкусу. Тут Радан опять вскипел и начал убеждать его, что у него и в мыслях не было никаких распутств. Горячась, он сказал, что Исса его гостья, а потому подозрения, которыми еë пятнает Мессмер, оскорбляют также его самого. Радан заявил, что эта женщина прежде всего искуснейшая танцовщица, и потому он желает, он непременно настаивает, чтобы все, включая даже целомудренную Реллану, чистые очи которой он берëт в залог невинности предстоящего зрелища, — чтобы все смотрели, как Исса двигается под звуки флейт и кимвалов, ибо зрелище это тонкое и ни с чем не сравнимое, а не дрыганье какой-нибудь уличной плясуньи. И Рикард, Рикард тоже обязательно должен это видеть — ведь разве не пристало юному и неопытному смотреть на прекрасное, чтобы затем взять его себе за образец и во взрослой жизни также избирать лишь доброе и воистину достойное взгляда? Когда же Мессмер пытался возражать против присутствия Релланы на пире, Радан едва не накинулся на него с кулаками. Рикард, робко приблизившись, пытался было сказать, что, если Мессмер против, то он не пойдëт и не будет смотреть на танцовщицу, но его никто не слушал. В конце концов, Радану удалось убедить всех поступить так, как ему хотелось. Наступил вечер. На террасе летнего дворца зажгли золотистые светочи — удивительные порождения лейнделльского ремесла, источавшие чистый и тёплый свет, рождённый не от огня, а от благодати. Их отблески медленно плыли по мраморному полу. Вынесли фрукты и вина, расставили бездымные кадильницы с благовониями. Вокруг стола из сандалового дерева расположили кедровые ложа, украшенные резьбой. Явились слуги с пёстрыми опахалами и музыканты, «отличные ребята», которых нанял Радан. Последние устроились по бокам террасы с флейтами, кимвалами и барабанами и принялись играть, пока Мессмер, Гай, Рикард и Реллана в молчании приступили к лёгкой трапезе, ожидая Радана: тот отправился встречать свою гостью. Наконец он явился, ведя под руку маленькую женщину. Она медленно ступала по траве, плавно переставляя ноги с длинными нестриженными ногтями; вокруг узких лодыжек блестящими ручейками обвивались завязки сандалий. Из-за невысокого роста и тонкого телосложения эта женщина казалась почти ребëнком, а одеяние, гораздо более закрытое, чем можно было бы предположить, исходя из рода еë занятий, лишь усиливало это впечатление, скрадывая изгибы тела. На ней было несколько ярко расшитых юбок, надетых поверх шëлковых шаровар, а грудь, шею и руки покрывали украшения и различные подвески, сделанные впрочем, не из золота или серебра, а из более простых камней, грубых и разноцветных. Их изобилие, вкупе с кричащей пестротой тканей, будило в сознании мысли о варварских амулетах почитателей многих богов, а не одной богини. Из-под высокого чëрного тюрбана ниспадали тëмно-рыжие волосы, заплетëнные в множество мелких косиц. Следом за ней шла красивая служанка. Радан представил гостью всем присутствовавшим и подвëл к Мессмеру как к хозяину дома. — Мир тебе, господин, — сказала она, пристально глядя на него снизу вверх и склонив набок голову; голос у неë был тихий и нежный, — Да будет сердце твоë мне радо. — Мир и тебе, женщина, — ответил Мессмер, помедлив, — Чертог мой тебе да ликует. Она говорила мало, чуть растягивая слова, и держалась едва ли не надменно, эта странная блудница, так ревностно скрывавшая то, что прочие женщины, делившие с ней ремесло, выставляли напоказ, будто бы тело еë было некой святыней, к которой нельзя допускать непосвящëнных. Речи своих сотрапезников она, казалось, слушала вполуха, словно занятая какой-то важной мыслью, и рассеянно блуждала между ними взглядом своих влажных печальных глаз, поочерёдно задерживаясь на каждом. Очень скоро она, почти сонно разомкнув уста, изъявила желание усладить слух собравшихся звуками своей лютни. Радан прошёл в восторг и, заплатив каждому из музыкантов за молчание вдвое больше, чем прежде — за музыку, вручил их начальнику свой перстень, чтобы он предъявил его ключнице и та дала ему лучших вин из погребов, затем же отпустил их прочь. Красивая служанка принесла своей госпоже лютню. Странный, невиданный это был инструмент — маленький и круглый, он состоял из корпуса, обтянутого змеиной кожей, длинной рукоятки, которую Исса нежно и уверенно обхватила своими цепкими пальцами с острыми треугольными ногтями, поместив его у себя на коленях, словно дитя, и всего лишь двух грубых струн из конского волоса. Но ещë диковиннее оказался способ, которым эта женщина играла на нëм, орудуя не перстами своими и не плектром, а поданным ей служанкою вместе с лютней подобием маленького лука, тетивой которого она плавно водила по толстым струнам, совсем не глядя на них и извлекая из причудливого тела инструмента заунывную, непривычную и приводящую в смятение музыку, скорбную и пленительную мелодию варварской старины. Она двигала этим странным луком медленно, затем всë быстрее и быстрее. Взгляд еë, прежде рассеянный, сосредоточился вдруг на Мессмере, и по мере того, как музыка, словно вызревающий плод, наполнялась болезненной страстностью, всë тяжелел, будто взор хищника, избравшего себе жертву. Заметил ли тот его, сказать было трудно: сгорбившись, он полусидел на ложе, уставившись на дно пустого кубка. Впрочем, змеи, что, как обычно, обвивали его плечи и бëдра, вытянулись по направлению к женщине, возвращая ей тот же немигающий, почти сулящий угрозу взгляд. Радан мечтательно запрокинул голову, обратив лицо к звëздам. Гай плакал, закрыв лицо ладонью, и слëзы блестели в его белой бороде. Рикард утопал в подушках, уронив голову на вытянутую руку, и слушал Иссу с ошалевшей улыбкой, глядя на женщину бесстыдно и бессознательно, словно бы она была вещью, а не человеком и не могла ответить на его взгляд; если бы Мессмер ежеминутно не следил за тем, чтобы юноша не позволял себе лишнего, можно было бы подумать, будто он упился вином. Реллана сидела, сложив руки на груди, и лицо еë было недоступно под вуалью. Исса сделала резкое движение рукой, словно перерезая кинжалом нежную лебединую шею, и струны, всхлипнув в последний раз, смолкли. На несколько мгновений воцарилась тишина. Только слуги с мерным шорохом покачивали опахалами; они трепетали над головами пировавших, словно крылья огромных бабочек. — Божественно! — воскликнул, наконец, Радан, — На этот раз ты, Исса, превзошла саму себя. — Да-да, с роду не слыхал ничего прекраснее, — присоединился к похвале Гай, утирая слëзы тыльной стороной ладони. — Божественно, божественно... — едва слышно повторил за братом Рикард заплетающимся языком. Женщина, казалось, не обратила никакого внимания на их восторг, продолжая пристально смотреть на Мессмера, который всё так же сидел, опустив голову и словно бы не замечая ничего вокруг. Она взяла веер и, вытянувшись, слегка коснулась им его руки. Змеи прижались к плечам своего хозяина, словно стремясь защитить. — Почему ты так печален, одноглазый? Или тебе не понравилось, как я играю? Мессмер ничего не ответил ей. — Ему понравилась, милая Исса, ему очень понравилось, — ответил за него Гай, всë ещë растроганный, — Когда он так замирает, это значит, что ему понравилось. Не далее как три дня назад я видел его застывшим, вот так же, перед оборванным уличным дудочником. Он стоял, словно ноги его обратились в корни, а после отсыпал этому бродяге столько золота, сколько его бедное искусство едва ли приносит ему в неделю. — Вот как? — Исса вскинула подбородок, — Очень рада. Я много слышала о тебе, Мессмер-копьеметатель, и ждала этой встречи, а потому для меня нет ничего приятнее, чем теперь доставить наслаждение твоему сердцу. А ты, мальчик, — она повернулась к Рикарду, — Понравилась ли тебе музыка? Под еë взглядом, внезапным и оценивающим, юноша съежился, как от удара плети, резко отведя глаза, словно их обожгло внезапной вспышкой пламени. Покраснев, он пролепетал в ответ что-то неразборчивое. Блудница засмеялась. — Да ты совсем оробел! Ничего, у меня есть кое-что, способное придать тебе мужества. Я приехала не с пустыми руками. Эй, виночерпии! — она хлопнула в ладоши, — Ступайте с моей служанкой, она покажет вам бочки, которые я привезла в подарок этому дому. Надеюсь, моë вино придëтся вам по вкусу, господа. Оно крепкое и горячее, словно любовь, и обращает мальчиков в мужей. Пить его нужно неразбавленным, как это делают у меня на родине. — О, то самое, из фиников? — воскликнул Радан, — Я помню его, оно слаще всякого нектара! Вы все непременно должны отведать его, друзья. — Рикард, — вымолвил Мессмер, глядя на юношу в упор и предостерегающе качая головой. Когда слуги вернулись с финиковым вином, чëрным и густым, Исса пожелала собственноручно разлить его по кубкам. Радан и Гай жадно накинулись на питьё, забыв и про подобающие славословия, и про возлияние Древу, будто запах его околдовал их, как приворотное зелье. Рикард медлил, вопросительно глядя на Мессмера, который, нахмурившись, поднëс сосуд к губам. Он не стал пить, но одна из змей опустила голову и зачерпнула вино языком. Реллана откинула вуаль с лица, однако не притронулась к питью, лишь неподвижно, с мечтательным вниманием стала глядеть на дно своего сосуда, как в тëмную глубину звëздного неба. Исса залпом опустошила свой наполовину, и, улыбнувшись чëрными от вина губами, обратилась к Рикарду. — Ну же! Отчего ты колеблешься, юноша? Право же, ты стыдлив, как девица. Пей же, пей из моих рук, пока не напьëшься. С этими словами она подошла к нему и, взяв за подбородок, поднесла свой кубок к его лицу. — Не трогай мальчика, дочь разврата, — тихо, но грозно сказал Мессмер, — Рикард, не пей вина. Женщина медленно повернулась, отпустив юношу. Лицо еë удивительно быстро из весëлого сделалось обиженным и едва ли не гневным. Она бросила вопросительный взгляд на Радана. — В чëм дело? — произнëс тот, сдвинув брови, и ноздри у него вздрогнули от возмущения. — И ты спрашиваешь меня, в чëм дело? — с укором сказал Мессмер, — Рикард не будет пить. — Это, наконец, неучтиво, — вскипел Радан, — Я не потерплю, чтобы оскорбляли мою гостью! — Я редко напоминаю об этом, высокородный брат, — спокойно ответил Мессмер, — но ты принимаешь свою гостью в моëм доме. Поэтому прошу, пусть будет так, как я сказал. Я и без того допустил здесь слишком многое. Радан побагровел от злости и сжал кулаки; нижняя губа у него задрожала. От ярости он, казалось, потерял дар речи. Гай схватил его за руку. — Я не хочу пить, — быстро сказал Рикард истончившимся голосом. Исса едва заметно усмехнулась. Наглый, недобрый огонëк вспыхнул в еë тëмных глазах. Она подошла ближе и нежно прильнула к груди Радана. — Не горячись, Лев Селлии, — медовым голосом проворковала она, — Твои братья нравятся мне. Оба. И этот, что покорен, словно верная жена, и второй, старший. Да, ты очень нравишься мне, одноглазый, — руки еë ласкали Радана, обвиваясь вокруг его шеи и головы, но взгляд, цепкий и тяжëлый, застыл на Мессмере, — Я рада нашей встрече и верно, что молва о тебе не врëт, пусть слава твоя и меркнет в сравнении со славой Годвина — меркнет зря, как я вижу. Правду ли шепчутся в народе, будто в детстве ты продал ему своë первородство за то, чтобы он дал тебе заплетать косы твоей божественной матери и играть еë волосами? Годвин был ласков и пригож, и она охотно забавлялась с ним, охотнее, чем с тобой, но ты сделал так, чтобы он больше не подходил к ней и, заняв престол, уступил тебе взамен место на еë коленях, так ли это? Впрочем, неважно. Пусть Годвин держит скипетр и носит пурпурную обувь, печать неземного я вижу на тебе. Годвин выглядит, как человек, рождëнный женщиной и мужчиной, как раб, как персть, как каждый из тех, кто умирает. Ты же... Она мягко увлекла Радана на ложе и забралась к нему на колени; тот, обхватив тонкий стан, уткнулся ей в шею. Исса продолжила говорить, всë так же пристально, жадно глядя на Мессмера поверх широкой спины своего любовника, но тот не замечал этого, опьянëнный еë телом. — Как длинны твои руки! Разве бывают у людей такие длинные, гибкие руки? Как прихотливы изломы твоего тела, что покрыто мышцами, но исхудало, словно неведомое пламя вечно пожирает его. А эти змеи, которых ты носишь на своих плечах! Если бы светочи не озаряли воздух своим золотым сиянием, то, пожалуй, в полутьме можно было бы решить, будто они обвились вокруг высохшего дерева, корни которого тщетно ищут в земле влаги. Они льнут к тебе и служат тебе, как господину — не оттого ли, что и в тебе самом есть нечто от змея? Мессмер, мечущий копья, правду ли говорят, будто ты бросаешь свою длиннотенную пику левой рукой, как древние драконы шуйцей мечут молнии? Кто твой отец? Или, может, ты не знаешь его, ибо твоя многосчастная матерь, блуждая, нашла тебя в камышах? В том месте, где я родилась, от матери к дочери передают сказание о женщине, что обманом легла со змеем и после родила от него рогатого младенца. Он сделался велик и властвовал над многими, и стал более породивших его. Мой народ верит, что подобие зверю есть печать божества, ибо зверь не человек и божество не человек. Вокруг этого рогатого ставили кадильницы и клали в них благоуханную смолу, и жгли еë огнëм, чтобы она сама, исчезая, делалась пламенем и дымом, и очищала всë, и прославляла того, для кого еë возжигали, ибо мой народ верит, что дым и огонь воистину очищают, подобно тому, как смывает грехи вода. Так в моей стране чтут богов. Мой народ говорит, что они подобны пламени и тот, кто отдаëтся божеству без остатка, растворяясь от его горячего дыхания, словно воск от лица огня, сам делается сродни ему, делается им, делается зверем. Да-да, я вижу, что ты в самом деле сын богини! Своей змеиностью ты ясно свидетельствуешь о еë божественности. Мессмер, до того слушавший эти речи сгорбившись и отвернувшись, обжëг Иссу взглядом своего единственного глаза. — Где то место, где ты родилась, дитя порока? — прервал он еë. Гай одурел от вина, он сполз с клинии и сидел, положив на неë подбородок, бессмысленно тараща глаза. Рикард свился клубком среди бархатных подушек, уткнув нос в колени. Радан блаженствовал. Реллана смотрела на дно сосуда. — Оно очень, очень далеко, — тихо ответила Исса, пристально глядя на Мессмера. — Лучше бы тебе оставить эту женщину, брат, — вымолвил тот, но ни Радан, ни кто либо другой не услышал, не захотел услышать его слов. Исса захохотала пьяным торжествующим смехом, и, грубо выпутавшись из объятий любовника, встала на ноги. — Эй, Лев Селлии! Видишь? Я пришлась не по душе твоему брату. Он не хочет видеть меня в своей доме и желает, чтобы я ушла. — Не может быть... Неправда, — пробормотал Радан, — Почему ты так решила... — Но ему понравилось, как я играю, — не слушая его, продолжила Исса, — Да, ему понравилось, альбинор сказал это, а значит, я могу остаться. Я же могу остаться, Радан? Эй, Хармиана! Принеси сюда барабан! Я буду танцевать для вас, господа. Разве это не то, для чего вы меня позвали? Принеси также благовония, стиракты, смирны принеси. Раз среди нас есть божья кровь, я покажу вам, как чтут богов у меня на родине. Мессмер хотел было возразить, но в этот миг раздался пронзительный женский визг, и на террасу вбежала кухонная служанка, простоволосая, в разодранной одежде, облитая вином и облепленная птичьим пухом. Прижимая к груди передник, она стала жаловаться и прочитать, что-де, музыканты, которых привëл молодой господин, напились пьяными и стали чинить безобразия, приставать к мальчикам и девушкам, против воли кухарки зарезали двух откормленных кур и, ощипав их, саму кухарку поймали и измазали в хозяйском меду и перьях, как бы насмехаясь так над новым законом владыки Радагона (да будет он благословен вовеки!), по которому за мелкую кражу вываливают в дëгте и пуху. Судорога ярости, короткая, как вспышка молнии перед громом, прошла по лицу Мессмера. Он вскочил на ноги и, не говоря ни слова, последовал туда, куда его, скорбно голося, увлекла служанка. Гай и Радан, испустив гневные вопли, отправились было за ним, но Исса задержала их: — Оставьте это одноглазому. Он злобен, так пусть напоит свою злобу, а мы веселы и будем веселиться дальше. Хармиана, разожги благовония в курильницах. Потуши эти светочи — пусть во мраке человек кажется зверем, а вино — кровью! Я покажу вам нечто особенное. Друзья слишком захмелели, чтобы их ярость, пусть и кипучая, длилась долго, а чувство священного довлело над совестью. Пьяно хихикая, они помогли служанке затушить золотые светильники благодати, и Гай, усевшись на земле, закинул подол еë платья себе на голову, отчего девица захохотала. Его вепрь прдошëл к столу. Опрокинув несколько сосудов, он взял с серебряного блюда гроздь винограда и влажно зачавкал, чем вызвал ещë один приступ смеха. Чëрное вино разлилось по блестящему полу террасы. Рикард украдкой взглянул на Реллану, как бы ища ответа, как ему следует себя вести, но она взирала на происходящее бесстрастно, как луна с высоты глядит на безумства и страсти смертных, нимало не тронутая ими, не испытывая ни малейшего ущерба для своей чистоты от всякой дольней грязи. Беспомощный, он съежился на подушках. Тяжëлый дым благовоний заклубился в темноте. Хармиана вынесла большой, доходящий Иссе до пояса барабан, и та приготовилась танцевать. Она неторопливо развязала сандалии и, небрежно сбросив их, подошла к нему. Еë плоские босые ступни попеременно, быстрым и мелким, словно рябь на воде, движением приподнимались над землëй, пока Исса, медленно, с почти стыдливой угловатостью извиваясь вокруг барабана, ударяла по нему — редко, но сильно. Над террасой повисла тишина, и лишь мерный звук опахал, которые поднимали и опускали слуги, да эти жестокие, как укусы, удары сопровождали еë танец — сдержанное, рафинированное варварство, отрицающее гармонию музыки и выверенную плавность движений. Постепенно пляска делась всë резче: Исса подпрыгивала дëрганными прыжками, высоко вскидывая ноги в шароварах, так что юбки вздымались яркими вихрями, а подвески и бусы стучали друг о друга — и этот звук сообщал о её танце больше, чем изгибы маленького сильного тела, ибо лишь нежный ночной отблеск Древа да усталый свет убывающей луны, окутанной клубами ароматного дыма, отделяли от мрака фигуру плясуньи. Исса наклонялась над барабаном, качая бëдрами вперëд и назад, колотя по нему быстро, страстно, как колотится в груди взволнованное сердце. Глаза еë сверкали за занавесом выбившихся из-под тюрбана волос, а взгляд метался между пировавшими, пока она скалила на них свои маленькие белые зубы и страстно дышала. Наконец, выдохнув в последний раз, она распласталась на барабане, уронив голову. Тëмно-рыжие косицы безвольно поникли к земле, как ветви ивы. Радан и Гай захлопали в ладоши. Рикард, смотревший на танец лишь украдкой, повернулся к Иссе. В этот миг она вскинула голову. Внезапно и быстро она встретилась с ним взглядом, так что он не успел отвести его, и плотоядно улыбнулась. Пряный сизый дым трепетал вокруг еë раскрасневшегося лица. Она выпрямилась, повела плечами, не сводя с юноши тëмных и хитрых глаз, и в еë улыбке появилось вдруг что-то открытое, невинное, смеющееся над самой собой — как будто всë происходившие было только представлением, подражанием. Она поманила его к себе, и, быть может, эта неожиданная двойственность, это сочетание хищной, женственной зрелости и беззащитной детскости, заставило его подойти к ней, как будто, приблизившись, он смог бы лучше проникнуть в еë суть и положить конец неопределëнности. Исса закинула руки ему на плечи. — Понравилось ли тебе, как я танцую, мальчик? Ты миловиден. Ты как плод, набирающий сок, как тугой бутон лилии, вот-вот готовый распуститься. Не потому ли твой брат не хотел, чтобы я касалась тебя? Не потому ли ему так противно общество женщины, что он предпочитает юношей? Щëки Рикарда вспыхнули. Блудница засмеялась. Она взяла со стола кубок с вином, отхлебнула, а затем напоила его, запустив руку в тëмные, с золотым отливом волосы, и не нашлось никого, кто бы мог запретить ей, а он сам оказался вдруг бессилен перед этим требовательным касанием. — Войди под мой полог, Рикард, сын Радагона, сын двух матерей, — сказала она ему. Юноша подался назад. — Ого! — воскликнул Радан, — Тебе повезло, как везëт немногим! А ну, не смей сдать назад — воля женщины священна! — Да уж! Хотел бы я оказаться на твоëм месте, мальчик, — невесело усмехнулся Гай. — Так присоединяйся, альбинор! — Исса повернулась к нему, продолжая обнимать Рикарда, который несмело приподнял руки, как бы не решаясь обхватить еë в ответ, — Я вижу, что у тебя сильные плечи. Хотя нет, постой. Мне нужно то, что несколько ниже, а там вместо тебя, кажется, обычно работает этот вепрь, который съел все плоды с нашего стола, а теперь жуëт покрывало. Я не желаю, чтобы он так же сжевал полы моего шатра! — Ты злая женщина, Исса, — сказал альбинор беззлобно. — Нет, пусть вы с Рикардом останетесь вдвоëм, — вступил в разговор Радан, — Я хочу, чтобы мой брат впервые вкусил плод любви, не деля его ни с кем. Исса одарила его своей хищной, белозубой улыбкой, и вновь повернулась к юноше. Когда она поднесла Рикарду ко рту кубок и он безвольно прильнул к нему устами, Гай попытался было припомнить наказ Мессмера — не словом, скорее намерением слова, половинчатым движением губ. Быть может, вспомнил его и Радан — вспомнил вместе с причиною этого запрета и именно на ту долю мгновения, чтобы тотчас же забыть, как охотно забывают то, чему желают, чтобы его не было, что хотят истереть из ткани бытия, а потому не извлекают из него никаких уроков — о, как часто и люди, и боги совершают эту безрассудную ошибку! И ни один из друзей не остановил еë руки. Не вмешалась и Реллана. И блудница напоила Рикарда чëрным финиковым вином, и увела за собой. И он вступил в еë шатëр, и вошёл под еë полог. Когда Мессмер, угрюмый, с озабоченно сведëнными бровями, вернулся на террасу, он нашëл Гая и Радана спящими. Они прислонились к мохнатой спине вепря, который храпел, лëжа среди раздавленных гранатов. По столу среди опрокинутых кубков полз дым догоравших благовоний. Многоликая луна отражалась в винных лужах. Реллана сидела, опустив вуаль на лицо. Мессмер сел на ложе, чуть поодаль от неë, и склонил голову. — Это плохо кончится, — пробормотал он, — Я знаю, это плохо кончится.

***

Она осталась надолго, эта женщина, хотя Мессмер и был против. Почти каждый вечер они собирались тем же обществом, и он неизменно присоединялся к трапезе, хотя явно не находил в ней никакой приятности и сидел среди пировавших, словно сторож, как бы считая своим долгом по крайней мере быть свидетелем мерзкому, раз уж ему невозможно его предотвратить. Реллана тоже приходила время от времени и он, хотя и испытывая явное неудовольствие от этого, ничего не говорил, очевидно, не считая себя в праве запрещать ей. С всë той же мрачной сосредоточенностью, что и в первый раз, Мессмер слушал, как Исса играла на своей лютне, всегда по-разному, но неизменно с большим искусством, хотя и делалась день ото дня всë печальнее, и печаль эта была тяжела, она отличалась от той пленительной, грустной томности, что составляла, кажется, основу еë характера и покорила столь многих, включая Радана. Теперешнее её настроение более напоминало скрытное, тягостное напряжение, словно бы от какого-то неразрешимого вопроса. В конце она неизменно увлекала Рикарда в свой шатëр, и юноша, подавленный еë страстью, повиновался, скорее из боязни перед своенравной и опытной женщиной, чем ведомый желанием. Радана Исса больше не допускала до себя, и тот втайне всë больше недоумевал, почти обижался, не высказывая этого лишь потому, что это требовало бы признать прежде всего перед самим собой, что что-то не так. Его никогда не задевала необходимость делить любовницу с другими, но такая внезапная и необъяснимая привязанность ветреницы к этому откровенно недостойному сопернику, эта вызывающая верность ему, ставили его в тупик, и он предпочитал делать вид, что не происходит ничего особенного. Что до самого Рикарда, то эта внезапная связь ещë больше обособила его от окружающих. С рождения он был одинок — а после самонадеянной стычки с Гаем это одиночество стало отдавать могильным холодом. В самом деле, хотя исход злосчастного поединка в конечном счëте оказался благополучен, само это происшествие окружили таким плотным ледяным молчанием, что оно вместо того, чтобы покрыться забвением, словно бы напротив требовательно приковывало к себе внимание тех, кто знал о нëм, так что огромное усилие требовалось, чтобы этот инцидент не помнить и не замечать. Призрак той, чьë имя сокрыто, истëртой из бытия, неназываемой, словно бы незримо кружил с тех пор над Рикардом, ибо всякий, познавший еë и, несмотря на это, живущий, проклят: не принадлежа ей более, он не может разделить с ней забвения, а потому как бы исчезнуть для ходящих в свете, но в то же время, не может и отречься от этой встречи; он запятнан ей, он погасший светильник и он проклят навеки — проклят, но и благословен, скажем мы, зная грядущее. Любовь Иссы же, не давая пищи его душе, лишь иссушала Рикарда, и день ото дня он делался всë более худым и бледным, будто женщина эта была демоницей, что, ложась с мужчиной, питается его силой, отнимая еë у него. Всë, что оставалось ему теперь, это пугающее, обжигающее сухим безмолвием общество Релланы. Рикард говорил с ней, потому что ему нужно было с кем-нибудь говорить и кому-нибудь изливать душу, и все его слова, все слëзы и крики уходили как бы на дно глубокого колодца. Он был зол на неë, боялся еë, этого глухого сосуда, который невозможно было наполнить и который, не являя явного равнодушия и не отталкивая его, тем не менее не возвращал ему ни его злобу, ни приветливость, когда Рикард ещё пытался быть с ней приветлив. И тем не менее, несмотря на свой ужас перед ней, обойтись без неë он не мог, хотя и чувствовал, что эта дева своим исполинским молчанием словно бы подавляет его, обессиливает, как некая тëмная бездна. Это чувство ничтожности перед огромной бездонной пустотой было ему смутно знакомо — как бывает знакомо то, что человек некогда увидел во сне, а потом забыл. — Да, бездна, — говорил он ей, — Бездна это то, что я видел. Должно быть, это то же, что созерцал мудрый Лусат, голова которого обратилась в самоцвет, горняя, безначальная и бесконечная пустота, обретаемая в уме, пропасть, лишëнная света, сверхъестественное сияние божественного мрака, по сравнению с которым весь блеск золота — ничто. Я знал, я всегда знал это... Марика не победила еë, лишь пленила, но стены любой темницы обречены пасть, ибо камень, составляющий их, стремится вернуться в землю, из которой вышел. И всë же он извëл меня из этой бездны, из небытия в бытие он извëл меня, мой брат, мой божественный брат. Он похож на дерево, покрытое гранатовыми яблоками. О, как огневеют его волосы, подобные сердолику, как гладка кожа на его лице! Когда он гневается, кровь приливает к ней, и щëки его делаются словно морские раковины, которые веками обтирали волны и в которых отражается блеск зари. Знаешь ли ты, что две змеи, с которыми он не расстаётся, сделали тело его своим домом? Я подглядывал за ним, пока он спал, обнажëнный. Они тянут свои тела сквозь его плоть, и питаются им, как зародыш питается матерью. Они едины с ним, как ребёнок в утробе женщины, соединённый с ней пуповиной. Как окровавленную пуповину тянут они свои тела сквозь его грудь и опутывают его, словно плод. Он спал и во сне стонал, изгибаясь, а они обвивались вокруг его живота и шеи, словно пытаясь сдержать… Что же они пытались сдержать? Разве сам он не змей, если из тела его происходят змеи? Когда в детстве я бродил у озëр, то, бывало, наблюдал там тот странный род змей, что не откладывают яиц, но рождают своих детëнышей — зрелище мерзостное, но отчего-то притягательное. Склизкий ящер выползает из материнского тела, неотличимого от него, и кажется, будто не новое является на свет, а единое раздваивается, сохраняя тождество самому себе, словно капля жидкого и тëмной серебра, из которого, говорят, хотели породить божество ночи. Подобным же образом они вылезают из своей собственной кожи, когда она делается слишком ветхой, как бы рождаясь таким образом заново, и кажется, будто один змей выползает из пасти другого, тем самым убивая его — странное дело, не то умирание, не то рождение. Сколько раз я смотрел на эту чешую, держа еë в руках, и думал о том, что сбросивший еë ящер, должно быть, пресмыкается где-нибудь, живëхонек, как бы торжествуя своим бессмертием — бессмертием, которое не боится смерти, свидетельство которой находится у меня в руках. И жизнь, и смерть — одно, единое. В детстве нянька — её звали Канидией, ты может, помнишь старуху — она рассказывала мне, будто в прежние времена каждая женщина, рождающая впервые, замуровывала это своё первое дитя в глиняный горшок и бросала его, словно бы в горнило, в жерло огнедышащей горы Гельмир, чтобы таковой пищей ублажить змеиного бога, живущего там, а он взамен даровал плодородие её чреву и благополучие всем последующим отпрыскам. Я боялся этих рассказов, но теперь, теперь... Разве не захватывает дух при мыслях об этом? Вот ребëнок, младенец, человек, он пыль и прах, и как трава дни его. Но попадая в пламя, не делается ли он пламенем, буйным и вечно пылающим? Входя во чрево змея, не делается ли змеем, могучим, неустрашимым от смерти? Раньше я не понимал этого, но теперь знаю: раствориться в великом — прекрасно, а в любимом — блаженство. Мой брат, он напоминает змея, и всë же его облик подобен мне, он доступен для любви моей — но одновременно он бездна, ужасная, которую боятся, бездна, и змей, и пламя, я чувствую это, все эти вещи сокрыты в нëм, как в запечатанном сосуде. Как мне приблизиться к нему? Как хотел бы я, чтобы власы мои пламенели, как у него — нет, как хотел бы я сделаться его волосами и каждое мгновение ласкать его плечи, лобызать его ланиты! Как желал бы я сделаться его плечами, в которых так играют мышцы, когда он бросает копьë, стать его могучими бëдрами... Но он никогда не посмотрит на меня больше, с тех пор, как ко мне прикоснулась эта женщина, мой брат никогда больше не призрит на меня. Зачем, зачем я пошёл тогда с ней, отчего не мог сопротивляться ей? Зачем мои глаза увидели её и для чего позволил я ей смотреть на меня? Для чего слышали уши мои её голос? Она увела меня в свой шатëр, и его полы хлопали, как крылья огромной облезлой птицы — ужасной птицы, посланницы невиданного двоевидного божества, двухголового чудовища, что зачинает от самого себя, самца и самки в одном теле, утки и селезня. Она жгла благовония, и дым клубился внутри и душил меня, он был светлым и прозрачным, как то пламя, в котором эти птицы сжигали кости тех, кто отправился в путешествие очень далеко. О, он говорил ей не касаться меня, хотел, чтобы я был чист а я, я… Мы были с ней одним — чудовищем с четырьмя руками и двумя головами, вот чем мы были. Теперь мне никогда не приблизиться к нему, я словно жертва с изъяном, запятнанный агнец, негодный для заклания. Эта женщина, она взяла меня в плен, как могила, и тот, кто может вывести меня из неë, отвернулся от меня, ибо я согрешил перед ним и нечем омыться мне... Что делать мне? Как мне очиститься? Ну, отчего же ты молчишь? Разве очищение — это не твоя забота?! Реллана, разумеется, не отвечала ему. Однажды вечером вернувшись в свои покои, он обнаружил Ранни, сидящую на его постели в темноте — светильников она не зажигала, и лишь серебристый свет луны отражался в шелках покрывал, как в реке. Ранни рассеянно водила по ним тонкими пальцами, унизанными перстнями. Хотя погода стояла знойная и дневной жар ещë не спал, на Рикарда пахнуло сухим холодом. Почти помимо воли он попятился. Ранни повернула к нему голову, пронзив взглядом своего единственного глаза. — Эта женщина, которую привëз Радан... — вымолвила она негромко, но требовательно, — Расскажи мне о ней всë, что знаешь.

***

В один из вечеров, когда все, по установившемуся уже негласному обычаю, собрались в саду, Исса играла лучше обыкновенного — на простой пастушеской свирели. Даже у Мессмера против воли вырвался восхищëнный вздох, и это не ускользнуло от внимания блудницы. Она покинула своих сотрапезников рано, сославшись на нездоровье, и не стала уводить Рикарда за собой, как делала это теперь почти всегда. Вскоре собрание распалось, и все начали один за другим покидать террасу. Мессмер ушëл последним. Когда он возвращался к себе через неосвещëнную рощу, Исса выскользнула из-за колонны беседки, и, поймав за руку, принялась что-то жарко шептать ему. Мессмер отшатнулся. Она схватила его за полу плаща и попыталась притянуть к себе, но он оттолкнул её, вывернулся и, оставив ей свою одежду, так что обнажились спина и грудь, убежал. Змеи, лишённые своего привычного покрова, вцепились было зубами в плащ, пытаясь вернуть его, но лишь оборвали край ткани. Исса застыла, держа в руках разодранную одежду и глядя ему вслед, во мрак и пустоту ночи. Тëплый нежный ветер, что блуждал между деревьев, сделался вдруг холодным и колючим. — Мир тебе, Исса. Ранни, дочь Ренналы, приветствует тебя. Женщина обернулась. Бывшая наследница лиурнийского дома стояла у неë за спиной, статная и гордая, в высокой шапке и длинном синем одеянии, с приветливой, но лишëнной тепла улыбкой на тонких устах. Она прятала ладони в широких рукавах. — Мир и тебе, госпожа, — медленно ответила Исса, недоверчиво глядя на неë снизу вверх, — Чем может эта бедная рабыня служить принцессе? — Право, зачем такие униженные речи? — Ранни усмехнулась, — Кажется, с моими братьями ты обращаешься совсем по-другому. — Такой женщине, как я, не пристало вести никаких речей с честной девушкой, к тому же знатной, — ответила Исса, и несмотря на скромность еë слов, тон, которым она произнесла их, был исполнен почти вызывающего достоинства. — Для тех, кто стоит поистине высоко, не существует ничего постыдного. У меня есть дело к тебе. — Дело? Какое же? — Я знаю, что ты искусна в игре на музыкальных орудиях. Я желаю, чтобы ты научила и меня играть так. Взгляд Иссы сделался почти оценивающим. — Едва ли это возможно, — вымолвила она, — В игре на лире или арфе благородная госпожа наверняка превосходит меня, а своей свирелью, должно быть, способна заставить диких зверей ложиться себе в подножие ног, как, говорят, может это делать королева Реннала. Губы Ранни вздрогнули, сведëнные судорогой не то ярости, не то горя, но она тут же заставила своё лицо вновь принять величавое и бесстрастное выражение. — Я знаю, что твоя музыка отличается от той, что принята в Лейнделле и Лиурнии, и те орудия, из которых ты изводишь еë, не похожи ни на что другое. Едва ли мои умения могут помочь мне в обращении с ними, ибо играть на них следует совершенно иначе. В их пении нет ни гармонии, призванной напоминать о высшем порядке, ни стройного переплетения созвучий, что, возвышает и очищает чувства, но есть нечто другое. Это то, чего я жажду. — Почему принцесса из дома Древа могла бы желать знать о таких вещах? Не обладает ли она уже знанием о том, что гораздо более совершенно и правильно? — Разве эти вещи так уж чужды тому, что совершенно и правильно? Изысканная лейнделльская лира не обязана ли своим рождением тому, что в незапамятные времена некий дикарь убил мудрую, святую черепаху и натянул жилы на еë прекрасный панцирь, что несëт на себе отпечаток неба и отмечает ход Луны? Разве тонкая лиурнийская свирель не имеет предком рог, с кровью и мясом вырванный из черепа жертвенного зверя? Зная начало вещей, лучше их понимаешь, а потому я не страшусь опускать руку в воду истока, даже если она сокрыта в тëмных пещерах недр земли, а не течëт по равнинам, играя дневными лучами. — Ты храбрая девушка, — Исса улыбнулась недоброй улыбкой, — Хорошо, пусть будет по-твоему. Идëм ко мне. Я покажу тебе всё, чем располагаю, и ты выберешь себе что-нибудь по душе. С тех пор они часто встречались по вечерам в покоях Иссы — блудница и дева. Ранни сидела с этой женщиной среди черепов животных, и курильниц, и причудливых амулетов, и грубо вышитых тканей с изображениями страшных неведомых божеств — и мало-помалу перенимала еë искусство, с напряжением внемля ей, послушно повторяя каждое еë движение, каждую привычку в обращении с лютней или барабаном. Уходя, она часто брала что-нибудь из инструментов с собой и упражнялась в одиночестве. В одну из ночей Реллана застала еë на мосту над прудом. Ранни играла на изогнутом ребристом рожке, и вода под еë ногами колебалась, словно бы вторя этим звукам. Тëмная, дымчатая луна медленно выдвинулась из-за туч и застыла у неë над головой, большая и печальная, но непроницаемая для взора, словно пучина чистейшего моря. Хотя погода была тëплая, водная гладь замерла и покрылась тонкой серебристой коркой льда. Реллана медленно приблизилась и встала у Ранни за спиной. Та не повернулась к ней, но играть перестала. — Передай родившей меня, — сказала дочь Ренналы, отняв уста от рожка, — что я встретила ту, о ком она мне говорила.

***

Спустя некоторое время получил официальное подтверждение слух, уже некоторое время бродивший в столице и еë окрестностях: было объявлено, что Годвин, золотой первенец, вступает в брак. По лейнделльскому обычаю он вознамерился перед свадьбой без невесты посетить материнский дом и дать пир, собрав за столом всех своих братьев и сестëр. Учитывая высокое положение жениха, трапеза должна была проходить у подножия Древа — там, где находилось ложе Марики Вечной и престолы еë детей. Узнав о том, что почти все обитатели загородного имения отбывают в Лейнделл и собираются предстать там перед своей матерью, Исса стала упрашивать Радана взять и еë с собой на пир, чтобы ей танцевать перед богиней. Лев Селлии оказался в затруднении: с одной стороны, он хотел угодить охладевшей к нему любовнице, потому что это естественным образом казалось ему подходящей возможностью вернуть себе еë расположение, так внезапно покинувшее его. С другой, даже ему было понятно — на том уровне, который уже оказывает влияние на принятие решений, но ещë чужд связной речи, с помощью которой можно было бы причины этих решений ясно озвучить, — что присутствие подобной женщины на пиру пусть не в самой святая святых, но всë-таки в непосредственной близости от Древа, куда дозволялось входить только божественному и чистому, сопряжено с определëнными затруднениями. Помощь пришла с неожиданной стороны. Ранни сама явилась к Радану и предложила поехать вместе с ним в Лейнделл. Там она намеревалась явится к Радагону, чтобы просить его позволить Реллане, как представительнице лиурнийской королевы, присутствовать на пиру и таким образом изъявить почтение последней к жениху, ибо владычица земли озëр, пусть и не являясь, строго говоря, членом божественной семьи, имеет некоторое отношение к определëнным еë членам, о чëм должно быть известно супругу богини. «Отец любит меня больше других, он обязательно в конце концов уступит мне», — добавила Ранни. Когда Радан попросил еë походатайствовать также за Иссу, она согласилась очень быстро, ничуть не удивившись такому нетривиальному желанию, как будто заранее знала, что брат захочет от неë именно этого. Ранни сказала, что Марике, безусловно, придëтся по вкусу подобное зрелище, и он обязательно найдëт благоволение в пресветлых очах богини. Радан, разумеется, не заметил ни яда в словах сестры, ни злого, холодного огонька в еë единственном глазу.