3.2. Ложе

Вероятно, слушающего мой рассказ удивит сообщение о свадьбе Годвина, ведь до нас не дошло никаких свидетельств о его супруге и о том, был ли он вообще женат, имел ли нескольких жëн или только одну — ту, с кем родил сыновей и дочерей, имëн и числа которых мы также не знаем. Истоки Золотой родословной окутаны мраком, и подчас я задаюсь вопросом: связано ли это с той ужасной участью, которая постигла их патриарха? Впрочем, о ней речи сейчас не идëт — а потому, глядя в этот мрак, который может скрывать что угодно, я предположу, что он скрывает торжественное и достойное. Жизнь полна горького и скорбного, и немало ещë болезненных, страшных слов придëтся мне излить в моëм рассказе. Так обратимся, пока есть возможность, к тому радостному, что у нас есть; предположим его, если не можем знать наверняка, что оно было. Судьба Годвина чудовищна — но и он радовался. Разве это не прекрасно? Годвин погублен, проклят в век века — злосчастный, злосчастный Годвин! — так пусть же теперь, в воспоминании о себе, он блистает, осиянный славой. Забудем про его избранницу, как забыли про неë века — да и едва ли, когда она ходила по земле и готовилась удостоиться высшей чести войти в дом бессмертных и неземных, эта девушка, пускай наверняка достойнейшая и исполненная добродетелей — ибо разве может низкое сочетаться с божественным? — привлекала к себе так уж много внимания. Годвин вступал в брак — законный, благословенный брак, даже простого пастуха вместе с его избранницей на мгновение возвышающий до уровня вечных. Как же, в таком случае, должен был возвеличиться полубог, первый из своих братьев и сестëр взявший себе законную супругу? Каким бы отныне сделалось его положение среди них? Многие задавались этим вопросом, но всеобщее мнение было таково, что, насколько бы высоко ни вознëсся Годвин, именно он из всех детей Марики был достоин этого, так что удивление могла заслуживать только неведомая дотоле вышина, которой бы достиг золотой первенец, но никак не сама личность избранного для возвышения. Кто ещё мог претендовать на него, как не беспорочный побег золотой ветви, благородный сын божественной матери, победивший могучего Фортиссакса, силу былых владык мира, дважды — сначала оружием, а после великодушием и сделавший заклятого врага другом? Он сокрушил старый порядок, власть древних драконов, и сделал его частью нового, не разрушив, но приумножив. Он нёс молнии, подарок дракона, и те искрились золотом, потому что старое, побеждённое новым, полюбило его и вошло в него. Итак, весь Лейнделл праздновал предстоящую свадьбу Годвина и готовился к ней. В условленный день царственный жених, один, без невесты, облачëнный в багряницу, подпоясанный жемчугом, увенчанный миртом и лавром, в золотой диадеме с изображением Древа и двух оленей, склонившихся перед ним, вышел из своего дома и пешком, сняв обувь, направил стопы к жилищу своей божественной матери, где было еë ложе и престол еë супруга. Он шествовал в сопровождении большой свиты, к которой на улицах столицы, с песнями и славословиями, присоединялись многочисленные жители: богачи и бедняки, ремесленники, и торговцы, и дворяне, и рабы, и альбиноры, и ужасные знамения, тела которых были покрыты отвратительными наростами. Слуги благословенного первенца раздавали золотые монеты и подарки всем без разбора — однако на подступах к твердыне Марики была выставлена стража, и воины в блистающих доспехах не дозволяли приближаться к Древу признанным нечистыми — лишëнным благодати и, как считали некоторые, души, а также тем, кто нëс на себе метку первобытного Горнила, буйного и непредсказуемого в своих, таких разных проявлениях. Отметим, что в те времена эти создания, хотя ещë и не признавались откровенно враждебными, уже испытывали перемену отношения к себе в этой системе, которая на заре своего существования проявляла известную гибкость и терпимость. Однако сокровище Радагона, ослепительный в своëм совершенстве Порядок, безукоризненный и неподвижный, не мог, с одной стороны, в силу своей претензии на всеобъемлемость, примириться с чем-то, существующим помимо и вне его, вне золота, а с другой — резко противился любым изменениям, как покушению на своë совершенство, резко чуждался любой причудливости, любого излишества. Он являл собой высшую, утончëнную гармонию, божественную соразмерность и умеренность при изобилии, по выражению лейнделльских иерофантов, а испытавшие на себе капризы своенравного Горнила представали, таким образом, его живой анафемой. А потому — прочь, прочь, нечистые, рогатые, белолицые, карлики и горбуны, слепцы и убогие! Говорят, что в тот день был даже какой-то беспорядок, пролилась кровь — но кто может сказать спустя столько лет? Так ли это важно? Не будем вглядываться в мелкое, последуем за великим. О, как трепещет моë сердце, когда вместе с Годвином я мысленно вхожу в святая святых, представая пред тайным и страшным. Как говорить мне об этом и что представить? Созерцание этих вещей испепеляло разумы гораздо более изощрëнные — что же остаëтся мне? Как поведать о том, чего я не знаю и не могу знать? Неизбежно — да простит меня слушающий — я изображу божественное более грубым и приземлëнным, чем оно есть, наделив его качествами, быть может, вовсе ему не свойственными. Я изображу Марику и Радагона — да, Марику и Радагона — как двух людей, два лица, две маски, две ипостаси, не дерзая проникать в то, как воспринимали проводника Великой Воли полубоги. Могли ли даже они увидеть божество таким, каким оно было, или вдохновенный создатель двоевидной лейнделльской статуи прозрел подлинно сокрытое, ведомый Святой Триной? В любом случае, я не стремлюсь соперничать с его искусством своим словесным резцом. Да будет небесное похоже на земное — пусть даже мой рассказ повествует как раз о тех временах, когда горнее всë больше старалось отмежеваться от дольнего. Это было в вышине, у самого Древа, на вершине башни — на той широкой площадке под открытым небом, куда можно попасть, лишь пройдя через опочивальню богини. Там стояла широкая палатка-скиния из дубовых ветвей, и кожаные полы еë были расшиты золотыми нитями — Радагон украсил их своей иглой, выткав там законы, которым следует всë в небесах и под ними, а также в недрах, и имена всех вещей, и образы всетекучей природы; моря и твердь со всеми светилами, и Древо, всех зверей, и птиц, и рыб, и гадов, населяющих землю, и растения, и деревья; города, поля и леса; крестьян, идущих за плугом, ремесленников, купцов, воинов, вельмож, владык, жрецов и священников, предстоящих перед алтарями, — всë он изобразил там, всякую вещь на своëм месте сообразно чину. Марика сидела на высоком ложе, всевластная, вечно живая, с крепкими мышцами и широкими плечами, золотая, в чëрном, как ночь, хитоне, с сомкнутыми веждами; она улыбалась неподвижной улыбкой, и свет исходил от неë, освещая скинию. Два младенца, девочка и мальчик, сидели у неë на руках — чудесные близнецы, Микелла и Маления, венец божественного чадородия. Мальчик спал, улыбаясь тихо и мечтательно, а девочка, большая и красная, с неровной, покрытой сыпью кожей, постоянно плакала и кусала мать за грудь. Перед Марикой на троне сидел Радагон скиптроносный, держа в руках золотой жезл, с лицом изящным и безбородым, одетый в белое, в венце на царственной голове, покрытой тëмным, вышитом звëздами виссоном, так чтобы скрывать тенью глаза и пламенные волосы, заплетëнные в толстые длинные косы; во главе пира восседали они, белая королева и красный король, а их дети, вступая в небесный чертог, кланялись им, целуя землю перед богиней, и занимали каждый своë место за дубовым столом; Радагон наполнял каждому из них кубок. Почётное место занимал Годвин, по правую руку от него сидели Ранни, Радан и Рикард, по левую же стояли два пустых сидения, а после них, на отдалении от брата, сгорбился Мессмер; он был закутан в красный плащ с ног до головы, как женщина, и складки его одеяния колебались, когда змеи, скрытые в них, двигали там своими кольчатыми телами. Они ели пресный хлеб с золотых блюд и яблоки в меду, пили вино из простых деревянных сосудов. Это было тихое, семейное торжество — и вместе с тем священнодействие. Реллана стояла поодаль, в доспехе, на коленях и с молитвенно сложенными руками; непроницаемая вуаль, расшитая серебром и очень похожая на ту, что скрывала очи Владыки Радагона, делала еë лицо недоступным для взгляда и едва ли пропускала свет внутрь — и всë таки в этом мраке она созерцала тайную трапезу, как мерцание созвездий. «Божеству подобает, чтобы его прославляли, и зрящий славу небесного приумножает его великолепие, — сказал супруг Марики, — Эта дева чиста и может видеть высокое, ибо готовилась к этому от юности своей. Она — сосуд достойный, способны вместить его». Такими словами Радагон дал сестре своей бывшей жены позволение присутствовать на вечери — безмолвно, как изваянию; со строжайшим запретом приблизиться, попытаться передать письмо или подарок. Трапеза проходила в молчании, и лишь маленькая Маления, не переставая, разрезала тишину своим плачем. Ранни сидела, склонив голову и с достоинством сжав губы. Мессмер тщательно выверенными, напряжëнными движениями брал яблоки с блюда и время от времени скованно подносил к губам деревянный сосуд. Рикард то сидел, застыв, как каменный, то пытался сделать что-нибудь подобающее случаю, и каждое его действие отчего-то было шумным и неловким, и он краснел. Радан ел быстро и жадно, он облизывал липкие от мëда пальцы и даже раз или два поднял кубок с каким-то громогласным славословием в честь жениха. Тот через силу улыбался. Марика отверзла уста и спросила: — Годвин, сын мой, которого я люблю. Вот, я собрала своих детей здесь, чтобы праздновать, и ты причина этому. Я созвала вас, чтобы умастить тебе главу елеем радости, отчего же лицо твое печально и ты низко опустил чело, как обречëнный на горькое? Прежде, нежели Годвин успел вымолвить слово, заговорил Радагон: — Трапеза наша невесела, это правда — сказал он, — Вот и дочь наша Ранни не притрагивается ни к еде, ни к питью. Ты так бледна, Ранни. Почему ты не выпьешь вина? Отчего не отведаешь этих плодов? Прежде ты так любила золотые яблоки из садов Лейнделла и ела, сидя у своего отца на коленях. Ты просила его почаще бывать в землях Древа Эрд, чтобы привозить их, и всегда бежала ему навстречу, когда он возвращался, а за ним шли слуги и несли эти яблоки в высоких плетëных корзинах на своих спинах. Отчего же сейчас, когда ты живëшь там, где они произрастают в изобилии, ты не хочешь к ним притронуться? — Я не голодна, Владыка, — сдержанно ответила Ранни и повернулась к Годвину, — Высокородный брат, богиня спросила тебя, отчего ты так печален, хотя готовишься к великой радости, и все мы ждëм твоего ответа, потому что тревожимся о тебе. — Милая мать, дорогая сестра и братья, — отвечал тот, — воистину, на долю мне выпало счастье и мне следовало бы веселиться. Но этой ночью я видел сон, странный и страшный сон. Сон накануне такого события может иметь особенное значение, как мне кажется, но не было никого, кто мог бы истолковать мне его. И вот я никак не могу забыть о нëм. — Такой пустяк! — неожиданно громко воскликнул Радан со смехом; Ранни осторожно толкнула его под локоть, но он не обратил на это никакого внимания, — Дорогой брат, уверяю тебя, все сны — вздор. — Я не был бы так в этом уверен, — прошептал Рикард. Богиня сидела неподвижно и улыбалась, не открывая глаз. Маленький Микелла тоже улыбался и сладко спал, хотя сестра, не переставая, пинала его своими некрасивыми, покрытыми красной сыпью ногами. — Сын наш! — сказал Радагон, — Вот ты сидишь в сиянии среди золота, ешь с золота и золото. Отчего не развеется тоска твоя? Или снам ты веришь больше, чем матери своей? Мы не желаем об этом слушать. Ранни, дочь наша! Ты искусна в игре на свирели, и все знают это, а потому мы просим тебя: рассей наше уныние. Когда ты играешь, звëзды останавливают свой ход, чтобы послушать тебя, и лесной волк ложится рядом с ягнëнком, как околдованный. Звук твоей свирели веселит сердце и просвещает душу, когда ты перебираешь еë своими тонкими пальцами, как бы лаская, и губы твои сомкнувшись на ней, делаются алыми, словно две розы. Сыграй нам, Ранни, мы давно не слышали, как ты играешь. Сыграй, ибо отец твой просит тебя. Не смотря в его сторону, Ранни ответила: — Я оставила свою свирель в Лиурнии. Но здесь я приобрела другую цевницу, и Владыка Радагон знает об этом. Затем она поднялась с места и низко поклонилась Марике, глядя только на неë. — Могу ли я сказать слово богине? — спросила она. — Ты дочь мне, — отвечала Марика, неподвижно улыбаясь, — И в моëм доме некому заградить тебе уста. — В Селлии, где живëт Радан, есть женщина, искусная в пляске, которая весьма угодила нашему брату. Я просила Владыку Радагона, чтобы ей быть на нашему пиру и услаждать наши очи, а я бы играла для неë и для всех, и Владыка согласился. Позволит ли богиня это? — Правда ли, что Владыка Радагон согласился? — спросила Марика. — Да, — сказал Радагон, — мы позволили это. Пусть эта женщина войдëт и будет здесь, если ты станешь играть нам, Ранни. — Владыка Радагон, обещал также, — продолжила та, не поворачиваясь к отцу, — что, если эта женщина угодит нам, то он щедро вознаградит еë и даст ей всë, чего она ни попросит. — Если сказал, то так и будет, — отвечала Марика, — Пусть войдëт и покажет нам своë искусство, и если она понравится моему супругу, то я дам ей всë, что она захочет, даже до половины того, чем владею. Тогда Ранни поклонилась ложу богини лицом до земли и, выпрямившись, достала из складок своего одеяния инструмент, на котором собиралась играть. В руках у неё оказалась не свирель, а рог, самый настоящий витой рог какого-то животного, длинный и более тонкий, чем бараний, ничем не украшенный, словно его только что отделили от чьего-то тела. Он был тёмен, в некоторых местах почти чёрен, как будто на нём застыли подтёки крови. Ранни прильнула к нему устами. Голос его был резок и груб, как призыв к битве. Она протяжно протрубила в него дважды. Едва звук смолк, сквозь полы скинии внутрь просочилась закутанная фигура. Из-под бесформенной ткани виднелись лишь тонкие щиколотки и смуглые ступни с длинными, как птичьи когти, ногтями, на лицо было опущено тяжëлое покрывало. Вошедшая пала наземь и простерлась перед ложем Марики. Богиня улыбалась с закрытыми глазами. Радагон сидел, опустив голову, и вуаль скрывала половину его лица. Радан перестал жевать и растерянно замигал, Рикард втянул голову в плечи. Мессмер отвернулся. Микелла сосал палец во сне. В тишине надрывно и громко всхлипывала Маления. Ранни начала играть. Под отрывистые вскрики варварского рога и безутешный младенческий плач закутанная медленно поднялась с пола дëрганными, скованными движениями. Вздрагивая всем телом, она мелко засеменила по кругу, выпутываясь из покрывал, пока, наконец, они не упали по обе стороны от неë, раскинувшись, как крылья. Исса выпорхнула из них, взметнув головой, и платок слетел с неё, открыв лицо; из-под туго замотанного тюрбана свисали медно-рыжие косицы. Свободная, почти нагая, в узкой набедренной повязке, она подпрыгивала, высоко вскидывая короткие, покрытые тëмными волосами ноги и, словно раненая птица, что пытается взлететь, беспорядочно взмахивала руками, показывая блестящие завитки в подмышках; соски на еë маленьких грудях, подвязанных крест-накрест двумя полосками ткани, бесстыдно проступали. Шальные глаза перескакивали от одного полубога к другому, пока Исса скалила зубы и, вторя рогу Ранни, издавала горлом протяжные дрожащие звуки, дикое подобие пения; пляска еë становилась всë яростнее и быстрее, как пламя пожара на ветру. Утомившись, Исса сделала последнее резкое движение и, сорвав ткань с грудей, высоко подбросила еë. На смену горловому пению пришли стоны, мычание и жаркие вздохи, не то как у раненой львицы, не то как у лежащей на ложе страсти. Она медленно извивалась, бесстыдно качая тазом и закатывая глаза, пока, наконец, набедренная повязка не пала наземь, обнажив тëмное лоно. Медленно она опустилась вслед за ней и, сгорбившись на полу, спрятала голову в коленях. Она топала пятками, кружась вокруг себя, словно какое-то насекомое, расцарапывала нежную грудь, рисуя на щеках алые полосы кровью, и светящийся божественным буйством взгляд еë метался между пировавшими. Наконец, словно раскрылся бутон какого-то невиданного цветка, Исса сдëрнула с головы тюрбан, и тëмно-рыжие волосы еë рассыпались по израненным плечам. Она гордо вскинула голову, и голову эту опоясывали рога — не такие, как у знамений, а тонкие, похожие на украшение или корону, но в то же время напоминающие о терновых венцах, которые надевают на преступников, ссылаемых в горы. Раскрывшись, выгнув спину, как на вершине наслаждения, с искажëнным судорогой лицом, Исса рухнула и распласталась на полу. Ранни перестала играть. На мгновение воцарилась тишина. Затем, надрывая горло, вновь заплакала Маления. — Ты никогда не танцевала для меня так, Исса, — растерянно произнëс Радан. — Святотатство, — едва слышно прошептал Рикард. Марика улыбалась. Радагон сидел, подперев царственную голову рукой. Он не переставал вздыхать, и каждый его вздох был тяжëл, как у гиганта пронзëнного копьëм. — Супруг мой, — спросила богиня, — понравилось ли тебе то, что ты видел? — Да, — отвечал Радагон, — да, это то, чего мы желали. — Ты смотрел на мою дочь, а не на эту женщину, — ответила Марика. Затем она сказала: — Встань, дочь человеческая. И лежавшая перед ней поднялась, и встала перед богиней, нагая, окровавленная, с бесстыдно обнажëнным лоном и гордо поднятой головой, коронованной рогами. — Вот я, — сказала Исса. — Пляска твоя угодила моему супругу. Слово моë — слово вовек. Я обещала дать тебе всë, чего ты ни пожелаешь, так коснись его жезла и проси, и я подарю тебе любую вещь, которую ты захочешь. Тогда Радагон протянул свой золотой скипетр, и Исса, низко склонившись, дотронулась до него. — Если воистину я нашла благоволение в очах божества и если богине благоугодно удовлетворить желание моë и исполнить просьбу мою, то пусть скажет сыну своему, тому чьи волосы пламенеют, словно сердолик, и который носит змей на своих плечах, к одноглазому сыну своему пусть обратит крылатое слово. Пусть богиня велит ему лечь со мной, как с женой, внутри Древа, там, где ложе богов, ибо он красив станом и пригож лицом, и душа моя любит его, а плоть моя томится по нему. Вот просьба моя и таково желание моë. Она подняла голову и пристально посмотрела на Марику снизу вверх. Марика улыбалась. — Исса! — воскликнул Радан. — Это невозможно, — сказал Радагон. Мессмер поднялся с места. — Я не буду делать этого. Марика сидела неподвижно. — Матери ли своей ослушаешься? — спросила она его и затем вновь обратилась к Иссе, — Дочь человеческая! Ложе моë простирается превыше небес, и облака — полог его. Осмелишься ли возлечь там? — Разве первый это раз, когда прах земной восходит на ложе богов? — отвечала та, и тëмные глаза еë заблестели злым блеском. Мессмер вскинул руки к ложу Марики. — Мать моя, благая, милосердная, молю тебя, не приказывай мне этого. С ласковым выражением на печальном лице в разговор вступил Годвин: — Милая мать наша. Как сын твой и причина нынешнего празднества, я прошу тебя, отрекись от своего слова. Щедро награди эту женщину, если она угодила тебе, а того, что она просит, не позволяй ей, ибо я чувствую, что еë желание принесëт нам много бед. — Наш сын говорит разумно, — вымолвил Радагон. Марика молчала, улыбаясь. Микелла спал, роняя тихие вздохи. Маления надрывалась, извиваясь всем телом, и размахивала маленькими морщинистыми руками. Исса подошла к Мессмеру и коснулась края его одежды своими тонкими перстами; под ногтями у неё запеклась бурая кровь. — Войди под мой полог, Мессмер, сын Марики. Он не удостоил еë ни взглядом, ни движением головы. Мессмер стоял, обратив лицо к ложу своей матери. — Марика, вечная, преславная, великая, я целую прах под твоими стопами. Тебе трепещут горы, и вершины их — подножие трона твоего. Пучина моря слушает голос твой, отчего же ты внемлешь желанию низкой и безумной женщины, а для сына твоего, которого ты родила, закрываешь уши? Удел твой — прекраснейшее средоточие всей обитаемой земли, ни с чем не сравнимое. Заклинаю тебя всем, что есть в нëм, не позволяй ей этого. — Я сказала своë слово, — ответила Марика. Мессмер покорно склонил голову и подал руку этой женщине. — Несчастная, — тихо сказал он ей, — Ты пожелала, чего не желают. Исса вложила свою ладонь в его и требовательно переплелась с ним пальцами. Мессмер откинул полу скинии и вывел еë наружу. Радан, как будто только сейчас понял, что всë это происходило взаправду, потянулся к поясу, где обычно у него висел меч, и, не найдя его, ибо входить в чертог божества с оружием было запрещено, удивился и его отсутствию, и своему порыву. — На кого хотел ты поднять руку, сын наш? — спросил Радагон, и вопрос его повис в воздухе без ответа. А Мессмер, закутанный, сгорбленный, повëл нагую окровавленную женщину вверх по лестнице, высоко, внутрь Древа — туда, куда входило лишь божественное. Когда они скрылись, Марика сказала: — Годвин, сын мой! Ты говорил, что видел сон, который испугал тебя и встревожил. Поведай нам его и не скрывай во мраке то, что тяготит тебя. Ибо таящееся в темноте ужасное выводят на свет, чтобы свет рассеял его; истинно он разрывает лучами мерзкое, как волк, и от сияния его бежит скверна, как от рыка льва, а мерзость и страх делаются как бы не бывшими. Годвин покорно склонил красивую голову. — Вот сон мой, который видел я накануне, — сказал он, — Была тëмная ночь, ночь новолуния, и семь женщин вели меня через кипарисовую рощу. И вот, я оказался у потока реки, и в воде росли лилии с пурпурно-голубыми лепестками. Тогда явился мне некто юный, облачëнный в святость, с волосами пурпурными. Он сказал мне: «Не бойся», — и повëл меня вдоль по течению, по колено в воде. И вот, мы вышли к берегу моря, а на берегу лежал змей, огромный, свирепый видом, с тëмной чешуëй, и на чешуе его имена богохульные, и был он связан золотой цепью. Тогда некий призрак, во всëм мне подобный отделился от меня, и вошëл в чрево змея через пасть его, как через врата, и цепь, треснув, развалилась, и змей ушëл под воду, и волны чередой бежали над ним. Я же стоял на месте и не мог идти, ибо кожа моя одеревенела, как кора, и не пускала меня. Ноги мои проросли корнями, и руки сделались, как ветви, и десница моя была над Горами Гигантов, а шуйца — над низинами Лиурнии, и одна моя нога стояла на заснеженных полях, а другая попирала Плачущий полуостров. И взошла луна, и лик еë был тëмен, как у жрицы, что покрыла себя, чтобы никто не видел еë. Было же на небе множество звëзд и из них десять намного более других: две низко на востоке, объятые пламенем, две голубые, рядом с луной, две рогатые и ещë две на западе, одна красноватая, как бы изъеденная ржой, другая маленькая, светящая тëплым и нежным светом, как мягкое золото без примесей; в середине же неба сияли две большие звезды, огненная и золотая. И вот, звëзды начали падать, как сухие листья от дуновения ветра, и сотрясали землю. Две большие звезды слились в одну и упали, и затем друг за другом упали все остальные: маленькая золотая и красная, две рогатые и две голубые. Только огненные звëзды не упали, а сгорели в своëм пламени. Вот то, что я видел этой ночью и чего никто не мог изъяснить мне. Когда Годвин кончил говорить, Ранни встала со своего места и, приблизившись, поцеловала его. — Радуйся, благодатный! — сказала она, — Истинно, сны лишь пустое наваждение и нет причин верить движению звëзд, когда есть Золотой Порядок, определяющий течение всех вещей и судьбы их, сами светила способный заставить переменить ход или застыть на месте. Но поскольку я вижу, что ты невесел и хочу вернуть радость твоему сердцу, позволь мне развлечь тебя небольшим толкованием того сна, которые ты видел, ибо, хотя сам по себе он ничего не значит и не сулит, сами мы можем придать ему значение, подобно тому, как ваятель выводит из камня изображение того, что он желает. Позволь мне это, ибо я смотрю на этот камень и вижу, что могла бы извлечь из него приятное. Годвин с сомнением обратил лицо к ложу своей матери. Улыбаясь с закрытыми глазами, она гладила спящего Микеллу по маленькой голове. Маления плакала. — Ты уже развлекла нас своей игрой, дочь моя. Теперь позабавь рассказами. И Ранни села на своë место и начала толковать сон Годвина. — Ты видел, что была ночь новолуния — это значит, наступает новый век, не такой, как прежний. Змей есть враг и губитель, ужасный, тот, чьë имя сокрыто, которого победили и низвергли в бездну сокрушения. Ты же станешь господином ему и возвеличишься, и сделаешься владыкой над всей землëй от Гор Гигантов до низин Лиурнии и от заснеженных полей до Плачущего полуострова, всем будешь владеть и станешь велик, ибо во сне ты получил двойника, подобного тебе, а двойственность есть примета божественного — ты видишь это и в том, что богиня дважды приняла на колени двойню, — тут она бросила пронзительный взгляд на Марику, — Ты породишь народ многочисленный и прекрасный, и будут они, как звëзды небесные, про которые ты видел, что они падали на землю, как сухие листья — это значит, что все они поклонятся тебе, как повелителю. Десять же ярчайших суть твои братья и сëстры, а две самые яркие — твоя мать и еë супруг... В этот миг Владыка Радагон встал со своего трона, громко ударив скипетром. — Что ты говоришь? — прогремел он, — Как возможно это, чтобы звёзды, которые падают, были нами? Разве бывает так, чтобы мать кланялась сыну? Разве может кто-то стать больше породившего его? Кем ты делаешь своего брата? Прежде, чем Ранни успела ответить, раздался прерывающийся, тонкий голос Рикарда: — А эти две, — взволнованно проговорил он, — две звезды, объятые пламенем, которые не упали, но сгорели... Что же это такое? Тогда раздался гром и земля сотряслась, и налетел ветер, горячий и злой, как в пустыне. Он распахнул полы скинии и все, бывшие там, увидели, что наверху, где был вход внутрь Древа, оттуда шëл густой чëрный дым и красные искры летели вместе с ним. Радан первый вскочил на ноги и побежал по ступеням, за ним последовали остальные полубоги и Реллана. Все они оказались в святая святых. Воздух внутри дрожал, он был горячим, как в горниле. На простом каменном жертвеннике, покрытом сажей, как наковальня, плясало пламя, жадно облизывая тонкие женские кости, играя золотым и алым, переливаясь чëрными прожилками. Мессмер сидел рядом, без одежды, притянув колени к груди и обхватив себя за широкие, мокрые от пота плечи в тщетной попытке скрыть свою наготу. Огненные волосы липли к его лицу; изнутри его тела, из двух проходящих насквозь, опалëнных по краям отверстий, тянули свои тела крылатые змеи, так что голова одной выходила из груди, а другой из спины между костлявыми лопатками, скользя через бесстыдно раскрытые, незаживающие раны, и нельзя было понять, где берут начало их тела, и были ли эти тела вообще различны, а не составляли единое целое — аспида о двух головах; эта неопределëнность раздражала глаз тем более, что дразнящее разрешение еë лежало в пространстве запретного, не подлежащего вскрытию — но тем не менее приоткрытого: в рассечëнной грудной клетке, в обнажëнных рëбрах, во влажном, тëмном и жарком переплетении жил и органов — оно приглашало туда. Змеи льнули к своему хозяину, трепеща чëрными перепончатыми крыльями, словно желая помочь ему покрыться; пламя отражалось в их зелëных любопытных глазах. — Прости, Радан, — прошептал Мессмер, не поднимая головы. Радан спрятал лицо в ладонях. Толстые тернии быстро прорастали сквозь землю, поднимаясь вверх по жертвеннику, оплетая его, словно дикий виноград. Ранни, стоявшая рядом с Рикардом, закрыла ему глаза руками. Годвин зажмурился, скорбно искривив рот. Лицо Релланы было недоступно под покрывалом. В этот миг раздался смех. Все обернулись. Марика стояла, статная, крепкая, и на безупречных еë щеках теплился розовый румянец. Она смеялась с закрытыми глазами переливчатым высоким смехом, удивительным образом не размыкая безмятежно улыбающихся губ. Чуть позади неë Радагон держал на руках близнецов. Верхней половины его лица не было видно. Рот беззвучно смеялся вместе с Марикой. Из-под расшитой звëздами ткани по гладким щекам лились слëзы. Притихшая Маления испуганно обнимала отца за шею, вращая красноватыми, гноящимися глазами. Микелла спал. Когда слеза, скатившись с подбородка Радагона, упала ему на лицо, он проснулся и удивлëнно посмотрел вокруг себя ясными золотыми очами. Улыбка на его устах сделалась печальной, как у мудреца. Марика смеялась неподвижным смехом бессмертных, и звук этот отражался в облаках, словно всполохи молнии и раскаты грома. Реллана беззвучно дрожала под своим покрывалом, не то вторя еë оглушительному каменному смеху, не то оплакивая его. Пламя угасало.