Semita Nivalis / Лыжная тропа

— Оденься по-нормальному. — Зачем? — Тебе правда нужно объяснить, зачем зимой в тундре следует одеваться теплее? Просто выдыхаю медленнее обычного. Не могу сейчас огрызаться и спорить: хочет вывести меня «подышать» — легче не мешать… К тому же, вернувшись с холода, точно сразу отключусь. Одеваться под пристальным взглядом неуютно, хоть и не впервой. Только по противоположным причинам, нежели раньше: Давид не жрёт глазами, а, наоборот, заметно больше расслабляется с каждым новым надетым слоем. Даже помогает затянуть прорези на толстовке, когда я с трудом запихиваю в них всё ещё липкие крылья. От них он одёргивает руку сразу же. Будто теперь противно. Ждёт у порога, когда я обуюсь, сухо напоминает застегнуться и надеть оба капюшона. Выпускает в коридор. Идём мы непривычным путём. Хотя не то чтобы у меня были предположения, где именно мы будем… дышать. Просто к научному корпусу я ещё ни разу не подходил с земли, только та вылазка… Машинально поднимаю голову, но Давид берёт под руку и настойчиво тянет ко входу. — Куда мы? — встревоженно торможу пятками о небольшой порожек. Он всё-таки Ваару на опыты меня сдать решил? — Увидишь, — мужчина бесцеремонно прикладывает карту и открывает передо мной дверь. — Не бойся. Не успеваю я рассмотреть коридор с рядом кабинетных дверей, похожий на школьный, как Давид тащит за угол. Там обнаруживается… лифт. Совсем небольшой, этот его Игнат так вообще только боком протиснется. В узких металлических дверцах отражаемся смазанными силуэтами мы вдвоём и стоящий рядом фикус в кадке. — У меня клаустрофобия, — вяло сопротивляюсь этому путешествию куда бы то ни было, когда Давид нажимает кнопку вызова… Нахрена им вообще лифт в четырёхэтажном здании? Это же не больница, не госучреждение… Хотя учёным старикам, наверное, тяжело скакать по лестницам. Двери прямо перед моим носом разъезжаются в стороны, и главный охранник подталкивает в плечо: — Переживёшь, полчаса в аппарате МРТ же выдержал. В кабине, к счастью, нет никакого зеркала — лишь такой же хром, как снаружи. Почти не дышу, пока едем, и стараюсь не задеть Давида сильнее, чем вынужденно выходит в такой тесноте. Выходим мы в похожем коридоре с серыми стенами, только пошире. И дверей здесь поменьше. И свет горит уже ночной-холодный, через одну лампу… Видимо, этаж неактивного пользования. А какой это вообще этаж? Оборачиваюсь и вижу над кнопкой цифру «4». Последний. — Теперь направо, — Давид подгоняет, не даёт осмотреться. Неуверенно выруливаю из-за угла, делаю несколько шагов и оказываюсь у крепкой двери, над которой виднеется табличка с надписью «эвакуационный выход», а возле ручки наклейка со знаком пожарной лестницы. Последний этаж, пожарная лестница… — Мы идём на крышу? — осеняет наконец. Давид позади только хмыкает, но ответа и не требуется: снаружи встречают уже знакомые решётчатые ступеньки, покрытые слоем хрустящего снега, и блестящие от мороза перила. Натягиваю на голую ладонь рукав худи, потому что держаться приходится крепко, хоть нога уже и не болит — на этот раз не щадит ветер. Порывисто толкает, будто сбить меня отсюда хочет, залетает ледяной крошкой под капюшон… Давид опережает на последних ступеньках и подаёт руку, после чего, не отпуская, ведёт к основанию покатого свода крыши, более высокого, чем ограждение по периметру. Здесь получается укрыться от стихии в полный рост. И только намереваюсь спросить, нахрена мы, собственно, сюда припёрлись, как мужчина толкает меня в плечо и кивает наверх. Поднимаю голову и… — Офигеть, — вырывается почти сразу. Северное сияние. Не те бледные разноцветные полосы, которые появляются тут почти каждый вечер и которым я тоже поначалу удивлялся, а настоящий разноцветный вихрь. Будто розовая и зелёная лента, развеваясь на ветру, сплетаются среди усыпанной точками-звёздами синевы, колышутся, танцуют… То, что было в небе до этого, и рядом не стояло. — Угу, — Давид глухо соглашается из своего капюшона. — Я за полгода так и не привык. — Я не думал, что оно… так двигается, — заворожённо наблюдаю за активными переливами, запрокинув голову. — Оно двигается! — Ты никогда не видел? — Нет, — нехотя перевожу взгляд на главного охранника. — Ну… вживую — точно нет, а на экране… — На экране — не то, — кивает Давид. — Бабушка тоже так говорила, когда по телику видела, — вспоминаю, как мы смотрели какой-то фильм про китобоев на Чукотке. — Она была где-то… в Мурманске, вроде. Они тогда записались всей походной группой в лыжную экспедицию, но там из-за какой-то аварии всё отменили, так что им пришлось неделю у инструктора в одной комнате жить. Вшестером. Потому что поездов тоже не было. — Кошмар. — По её рассказам было весело. Они только этого мужика с ума сводили, потому что поставили прямо в комнате огромную брезентовую палатку и пели ночами под гитару… Ещё лыжню на школьном стадионе оккупировали, срывали уроки физры. Давид усмехается, выпуская из носа пар. Мне вдруг становится неловко… То ли от того, что снова вываливаю случайные истории, которые и не думал кому-то пересказывать, когда бабушка была жива… То ли от того, что он действительно меня слушает. — У меня в школе был физрук, который всех этими лыжами кошмарил… Хотя в программе они были всего года два, — делится мужчина в ответ. — Мы с ним единственные из параллели ходили кататься в лесопарк, до которого шли дольше, чем катались. Но ему было похер. — Я вообще ни разу на лыжах не стоял, — вздыхаю почему-то, хотя не то чтобы и мечтал. Наоборот, задавался вопросом, как у кого-то в здравом уме может возникнуть желание привязать к ногам палки. — Ну, только на бабушкиных в детстве… На кухне. Буквально просто стоял, ботинки эти с креплениями она не нашла. — У нас Борис по выходным ездит в какой-то посёлок с лыжной трассой, найти экипировку будет несложно. Экипировку? Мне? — Вы определитесь, — фыркаю, когда понимаю, что мужчина серьёзно, — спасаете меня или убить хотите. Я об первое же дерево расшибусь. — Ты видел местные деревья, — Давид едва ли не закатывает глаза. — Это у них против лыжников шансов мало. Хотя если взять конкретно тебя на лыжах и среднюю полярную берёзу… Да. Не знаю, на кого бы поставил. — Ну спасибо, — отворачиваюсь и хочу вздохнуть с показательной обидой, но случайно зеваю. Бросаю на Давида сонный взгляд исподлобья: — Не пойду я ни на какие лыжи с такой поддержкой… И если у меня врождённый талант к лыжному спорту, то я его никогда не обнаружу и не стану олимпийским чемпионом именно из-за вас. — Я тебя, вообще-то, мотивирую, — мужчина наклоняет голову вбок, рассматривая моё лицо. — Сначала докажешь, что сильнее северного кустарника, а дальше оглянуться не успеешь — уже какой-нибудь разряд и медали. Съязвить в ответ не выходит. Да и столько болтать на морозе не хочется, так что мы оба, не сговариваясь, снова задираем головы наверх. Плавные всполохи зелёного, словно огромное пламя, медленно растекаются в пурпурной дымке. Смотреть хочется, не моргая, как на фейерверк, будто это тоже вот-вот закончится. Закончится… Понимаю вдруг, что на эти несколько минут забыл обо всём происходящем, но теперь вспомнил и… Ощущение, будто неожиданно обнаружил себя не здесь, а там — в далёкой синей пустоте на горизонте, среди раздирающих ветров. — Да какие, блин, медали? — произношу негромко, и кажется, что слова тонут в завывающей стихии за углом. — С крыльями даже на ногах долго бегать нельзя. Давид поворачивается и замирает так, хоть я и смотрю под ноги. Долго пялится, не видно, с какой эмоцией… Наверняка с этой тупой сочувствующей полуулыбкой, с которой все обычно хлопают по плечу, ободряя, мол, «не всё потеряно», но читается в этом одна неловкая жалость. — Кстати о крыльях… — начинает с намеренной заминкой и так же красноречиво не договаривает. Сама деликатность, ещё бы покашлял. Хочется заржать или сигануть вниз. — Они чувствительные, — объясняю ровно. Надо бы радоваться, что он сам поднял тему: сейчас не неловко, а вот завтра, на свежую голову, вряд ли получилось бы краснеть и не мямлить. — И их часто трогали во время… В общем, моя реакция — это какой-то типа телесный флешбек, вы тут ни при чём. В смысле… я не провалился, как до этого. Это другое. — Хорошо, — без особого облегчения в голосе кивает он почти сразу, будто ждал другого. Не выдерживаю и поднимаю голову, но глаза в глаза не выходит — взгляд просто сам тормозит в сантиметре, на подсвеченной зеленоватым скуле, где порхают тени от ресниц, а затем медленно ползёт обратно на землю. — Хорошо, что мы это тоже прояснили… Но я больше хотел обсудить эпизод с выдиранием перьев. Резко втягиваю ледяной воздух, потому что опять накатывает. Конечно, блять, для нормальных людей возможные суицидальные замашки важнее какой-то там не очень однозначной физиологической реакции… Но я же шлюха, я о другом думать не могу. Мне, ебанутому, вообще по боку, хотелось сдохнуть или не хотелось, мне только повод дай объяснить природу своего внезапного стояка. — Такого раньше не было, — голос противно скачет, как в седьмом классе, когда ломался. Обидно, что хрен главный охранник мне поверит, хоть и не вру. — Мысли были, но вредить себе мне было незач… — Мне глубоко похер на твоё «раньше», Семён, — Давид перебивает резко и, бесцеремонно ухватив за край капюшона, заставляет посмотреть себе в лицо. Не получается спрятать от себя этот мелькнувший на секунду где-то в лёгких страх, такой же, как когда он отбирал записки и карты. Такой же, как в «Алом», как с Руже — знакомый и почти приятный. — Мне нужно, чтобы такого больше, — выделяет мужчина интонацией, — не было, тебе понятно? Безвольно киваю, ощущая, как внутри всё привычно крошится, а затем, моргнув, едва ли не теряю равновесие: искорки снега перед глазами сменяются тьмой, а вместо свистящего ветра слышится громкое шуршание пуховика. Доходит, что это объятие, не сразу — ещё минуту, не меньше, пытаюсь расслабить задеревеневшие от ступора мышцы. Слышу только своё тяжёлое дыхание. Давид прижимает чуть пониже шеи, невесомо скользит по спине, но окончательно совладать с телом выходит тогда, когда он кладёт сверху подбородок — будто показывает так, что мероприятие к концу не близится. Тянет присесть и стать пониже ростом, чтобы он упёрся им не над виском, а ровно в макушку. Отлипаю усилием воли, когда начинаю натурально вырубаться. Сначала отрываю только помятое лицо. — «Замёрз?» — Давид спрашивает, только вот губы… губы не шевелятся. Трясу головой и отодвигаюсь полностью. — Не знаю… Мне надо поспать, а то уже глючит. — Глючит? — Показалось, как будто вы спросили сейчас, не открывая рта.