Odor Pini / Запах сосны

Приятно. Блаженно вытягиваю ноги, скользя икрами по мягкой прохладной простыне, а от постели вокруг пахнет тем же тёплым сосновым вечером. Летние образы, навеянные этим ароматом во сне, с трудом улетучиваются из головы, пока я пытаюсь осознать, где именно нахожусь. Соображать приходится дольше обычного: на этот раз обстановка не даёт подсказок, только от крыльев под одеялом начинает нести чем-то травянисто-кислым… Мозг перелистывает варианты от нашего с бабушкой летнего дома до номера в «Алом», сердце пропускает удар от тревоги, и только после я вспоминаю, что уже почти месяц торчу на станции. Остальное восстановить помогает кровать — непривычных размеров и иначе расположенная в пространстве. Я в спальне Давида. С его же официального приглашения-ультиматума: либо сюда, либо в лапы бдительных медсестёр. И хотя главный охранник наверняка знал, что я и под дулом пистолета не выйду из пристроя, пока поблизости бродит Руже, вариант с больничной койкой предлагал всерьёз — на ночной пост в больничном блоке поставили охрану, а в каждой палате есть тревожная кнопка. Карину это убедило, а я предпочёл ночевать у главного охранника под боком. Бока его, правда, рядом как не было, так и нет… Понимаю это, когда перекатываюсь на спину. В гостиной горит свет — торшер в углу, похоже, потому что в темноте чётко видна лишь полоска по краю двери. Оттуда же слышны слабые голоса, от которых я, судя по всему, и проснулся. Опять уже утро? Из вещей я успел прихватить одно одеяло, про телефон не подумал. Обвожу спальню взглядом и замечаю, как на узкой столешнице комода что-то, загороженное другим предметом, тускло светится. Осторожно встаю и на цыпочках крадусь туда, с трудом различая в сумраке очертания мебели… Рация. Отодвигаю её, случайно задев толстый шнур зарядника, что убегает к розетке за лампой, и вижу небольшие настольные часы. Почти без пятнадцати два. За дверью слышатся шаги, но никто не заходит. Только голос — голос Давида, кажется, — начинает звучать разборчивее: — И он его трогал? Неуверенно приближаюсь, чтобы услышать и собеседника. Им оказывается Игнат. — Я ж говорю тебе — пальцем в лоб. — Блять, — ругается главный охранник полушёпотом. — То есть, когда нужно было, он прийти не удосужился, а в моё отсутствие влезть — пожалуйста… Заебись, сука, помог. Что мне теперь с этим делать? — Думаешь, он? Может, это ваш elusivo acosador твоему Се… — Наш acosador — puta mestizo, — перебивает сквозь зубы Давид. — Он так не умеет. Трясу головой. Это сон? Или я мозгами повредился и частично перестал понимать русский? Игнат вдруг и сам удивлённо спрашивает: — Ты когда на эспаньоле заговорить успел? Точно, испанский. Он учит испанский. — Я с аргентинцами полгода работал в Анином отделе, знаю только ругательства и немного генетики. Повисает долгая пауза. Не соображаю, о чём они говорят — я-то аргентинцев в глаза не видел… Да и подслушивать заебало, ничего путного: то шлюхой обзывают, то с собакой сравнивают. Разворачиваюсь обратно к кровати… — Ладно, — разносится бас позади. Останавливаюсь. — На боковую пора. Задачи понял: белобрысого твоего предупредить, мордастого от «Крыльев» — под наблюдение. Ты тоже давай, хорош себе нервы трепать… Образуется. — Дыра у меня в мозгах скоро образуется. — Хорош, говорю! — ещё громче рявкает Игнат. Пальцы ног подгибаются, помогают не сорваться с места. Давид шикает: — Тише. Разбудишь… — Слушай, Романыч, — тише прихвостень главного охранника, видимо, не умеет: громкость убавляется децибела на два. — Я никак не пойму — откуда у тебя эта сердобольность вылезла? Сдался тебе этот пацанёнок… Жалко, понимаю. Мне тоже жалко. Только ты ж ему хуже и делаешь, что без конца носишься. Им без мамки надо из говна выбираться, сам знаешь — таких тянуть бесполезно. А вот это точно про меня. И в точку. Даже не обидно — сам знаю, что… — Бесполезно, не бесполезно, а такой уж функционал заведения, — главный охранник приближается и нажимает на ручку двери, пока Игнат, наоборот, топает к выходу. — Que descanses. Бегу и ныряю обратно в кровать, быстро закутываюсь почти с головой и понимаю, что нихрена понимать больше и не хочу. Надо просто постараться заснуть обратно. Дверь тихонько щёлкает, открывшись. Потом бесшумно хлопает. Давид настолько сильно старается не шуметь, что мне приходится задерживать дыхание, чтобы уловить шаги, прежде чем начинаю чувствовать отчётливый взгляд. Ну конечно. Прямо у кровати стоит и пялится на меня, спящего… Ни с того ни с сего тянет заржать, как в детстве, но успеваю сжать губы. — Тебя за бочок укусить? Блять! Всё же издаю от испуга какой-то звук, похожий на кашель. Понимаю, что зевать и изображать сонное царство — вариант проигрышный, а в мозгах тем временем прогружается картинка, где Давид тепло и щекотно прикусывает кожу под рёбрами, зализывая после язы… Стоп. — Что? Спрашиваю больше себя, распахивая глаза, и на всякий случай отползаю вместе с одеялом подальше. Давид в это же время пытается присесть рядом, оттесняя мои мешающие ноги бедром, и тихо, без намёка на игривость, ворчит: — Лежишь на самом краю. Пробившегося сквозь жалюзи света фонарей мало, так что ему приходится отодвигать меня почти на ощупь. — Игнат приходил, — добавляет, высматривая в темноте моё лицо своими блестящими глазами. — Мы тебя разбудили? — Наверно… Я не понял, от чего проснулся. — Ничего не болит? — Нет. И снова молчание. Нахрена он тут уселся? Всю ночь будет бдить, как бы я себе крылья втихаря не выдернул? — Могу плед свернуть и кинуть на середину, если ты боишься случайно ко мне укатиться, — неожиданно предлагает. Не могу сдержать смешок: звучит глупо… Ровно до тех пор, пока я и это не начинаю представлять. Сплю я… подвижно. Мягко говоря. Ворочаюсь даже в спокойном состоянии, от нервов луначу и что-нибудь бормочу. В Абинске, где у меня не было отдельной комнаты, бабушка выгоняла спать на кухонный диван, когда я перерос свою детскую кровать и начал периодически падать на пол во время этой возни или, того хуже, бродил по скрипучему полу. Так что риски завалиться на главного охранника имеются, и если в прошлый раз, в городе, я об этом из-за своей паранойи не думал… — Я не боюсь, — бурчу уже не так весело, — я… — Тогда ложись нормально. — Я постель пачкать не хочу! — озвучиваю первоночальную причину положения. Дорогущая вонючая хрень так и не впиталась до конца — всё здесь будет с лекарственным душком утром, если начну тереться перьями о простыни. Запах сосен испортится. — И так всё в пуху, ещё и липкое будет. — Не страшно, — Давид стягивает с меня одеяло пониже, поняв, что в него завернулся я по той же логике. — Завтра среда, должны поменять. — А если бы не меняли? Сам не знаю, нахрена спрашиваю и откуда в голосе упрёк. Этим ведь правда невозможно дышать, мне и свою кровать проветрить надо. — Семён, — отвечает Давид другим тоном. Не преподским, но строгим и таким, что я опять непроизвольно сжимаюсь. — Прекрати, ради бога, думать о своих крыльях. — Сами тогда о них не думайте, это вы начали. — На сегодня закончил. Подумаю завтра, когда буду уговаривать нашу физиотерапевтку уходить в отпуск на неделю позже. Может, кроме этого, успеет тебе ещё какой-нибудь курс массажа провести… Тут же вскидываюсь и мотаю головой: — Нет. — Нет? — Я не пойду, — отрезаю сразу. — Если она женщина, и если там надо будет лежать на этом столе с дыркой для рожи… — коробит, блять, передёргивает от одной мысли! Мысли, которая вновь обрастает картинками из воспоминаний: салон, где воняет ебучими пряными благовониями, умелые руки, которые обмазывают, натирают меня сверху донизу приторным маслом, и узел тревоги в животе. Тугой такой узел, от которого даже под безобидными поглаживаниями случайной симпатичной массажистки, которая совершенно ни при чём, не выходило разжать булки — особенно зная, что скоро их будут совсем не так нежно раздвигать. Внутри и сейчас автоматически заваривается нечто похожее. Не страх, отвращение. — Нет. Давид молчит. Не жду, что будет уговаривать, но это молчание всё равно ощущается невероятно тупым — опять со мной что-то не так. Постоянно не так. — Я включу свет? — Я понимаю, что вам неприятно теперь меня трогать, — начинаю оправдываться, прослушав вопрос. — Мне и не надо вообще, достаточно, что раствор купили… Сам попробую. Давид поворачивается в сторону лампы и зависает. Смотрит на неё с разных сторон, будто забыл, как пользоваться, неуверенно тянется рукой… Щёлкает выключатель. — С чего ты взял? — Что? — щурюсь от яркого света. — Почему мне должно быть неприятно тебя трогать? В ступор вгоняет сперва вопрос, а затем и сам Давид, который решает прямо вот сейчас, сидя ко мне так близко, начать снимать футболку… — Ну… — делаю вид, что ослеп от лампы, но успеваю мазнуть глазами по жилам на предплечьях и мышцам спины, что обрамляют впалую линию позвонков. Больше успокаивает, чем нравится. — После сегодня. Вчера, точнее… — Семён, — звучит знакомый вздох. — Думаю, ты понимаешь, что меня тяжело смутить чьим-то стояком… В случае с тобой это вообще последнее, что заставляет беспокоиться. Спи.