fly

Виктор не боится. В страхе нет никакого смысла. Ему уже не десять и он не маленький мальчик, в панике наблюдающий в крошечное окошко с толстым стеклом, как земля стремительно отдаляется от него, заставляя внутренности сжиматься от резкого перепада давления. Это все в прошлом, теперь Виктор может держать себя в руках. Он повторяет мысленно эту мантру с самого утра. Пока варит кофе на небольшой кухоньке, ковыляет без трости по квартире в поисках нужных в поездке мелочей и сверлит взглядом билет, застыв посреди прихожей в незастегнутой рубашке. С того первого полёта почти шестнадцать лет назад Виктор делал все, чтобы добираться до нужных мест по земле. Поезда, автобусы, он бы и на велосипед сел, если бы не нога. Что угодно, кроме чёртовых самолётов. Но в этот раз спастись от прекрасного времяпровождения в железке на высоте нескольких километров не получается. Конференцию назначили в городе на другом конце страны. Он физически не успеет добраться туда на чем-либо другом. Остается надеяться, что его хотя бы не вывернет в салоне. И что, быть может, организм за столько лет перерос нелогичные реакции и глупые страхи. Виктору удается убеждать себя в безразличии к этой ситуации ровно до того момента, как он видит махину, на которой полетит. Огромная и горящая маленькими окошечками пассажирских мест, с блестящими от вечерней росы хромированными боками. Круглые турбины и широкие полосы крыльев. Как нечто настолько большое и неповоротливое может так уверенно подниматься в воздух? Нет, конечно, чисто теоретически Виктор знает, как, но это не отменяет того факта, что вот эта консервная банка с десятками людей внутри вгоняет его в тревожное состояние. Черт бы всех побрал с этими самолетами. Словно бы в попытке отсрочить неизбежное, Виктор становится в самый конец очереди на посадку, излишне сильно сжимая ладонь на навершии трости. Поздняя осень, как назло, не балует прекрасной погодой. Серые тяжелые облака виснут на небе промокшими комками грязной ваты, влага в воздухе неприятно оседает на поверхностях и ложится на волосы. Может, будь погода более ясной, он бы чувствовал себя лучше. За скачущими в голове мыслями Виктор не замечает, как постепенно редеет очередь, и вынужденно ступает на трап, когда бортпроводница приветственно улыбается ему. Девушка тянется ладонью навстречу, наверное, в попытке помочь, при виде трости, и что-то внутри привычно хочет огрызнуться, как и на любое другое проявление жалости. Виктор только привычно одёргивает себя и отрицательно качает головой, коротко уверяя её, что все в порядке. Она делает свою работу, срывать на других свое паскудное настроение – не выход. Внутри огромной махины три узеньких ряда и еще более узкие коридоры между ними. Куча людей разговаривает, все еще пытаясь засунуть сумки в багажные отделы наверху, кто-то ближе к хвосту уже спорит на повышенных тонах. Вот и минус садиться последним. До своего места Виктор идёт как через полосу препятствий. Пару раз его чуть не бьют сумкой по голове, маленький ребенок, сидящий на руках матери, решает вцепиться обеими ладошками в его трость и истошно ревет, когда, извинившись, усталая девушка с синяками под глазами забирает у сына новую игрушку и отдает владельцу. Судя по всему, полет будет прекрасный. Его место почти в самом конце, у хвоста. Как раз та самая часть, которая при крушении отрывается первой. Боже, Виктор, возьми себя в руки. Ты рациональный человек. Инженер, в конце концов. Это просто позорно. Самый крайний ряд состоит всего из двух сидений. Втиснутые в металлическую коробку эконом-класса, они выглядят совсем как детские, особенно на контрасте с человеком, который на ближайшие пару часов станет его соседом. Крупный мужчина, едва вмещающий в кресло свои широкие плечи, поднимает взгляд на подошедшего Виктора, и коротко улыбается. Открытое лицо его выглядит приятно дружелюбным на контрасте с комплекцией. В любой другой ситуации Виктор бы может и обратил чуть больше внимания на симпатичного молодого человека в непосредственной близости, но сейчас все его мысли заняты только предстоящим полетом, поэтому он может натянуть на лицо только кислое подобие приветливого выражения. Колено протестующе вспыхивает болью, когда Виктору приходится согнуть его сильнее обычного, чтобы поместиться в маленьком пространстве. Привычно поставив между ног трость, он снова сжимает её в руках, прикрыв глаза, и слушает приготовления к полету. Хрупкая на вид девушка с грохотом закрывает тяжелые двери, в коридор выходит другой бортпроводник, принимаясь рассказывать правила поведения во время полёта, сигналы загораются красным, веля пристёгиваться. Когда неожиданно по всему самолёту начинает разливаться странный гул и вибрация заведенных двигателей, Виктор непроизвольно вздрагивает. Он не думает даже, что кому-то здесь есть дело до нервного и дёрганного придурка с тростью, пока молодой мужчина рядом не спрашивает пару мгновений спустя: – Не любите летать? Виктор чуть поворачивает голову, встречаясь взглядом со светлыми глазами. В вопросе не слышится насмешки, как и в выражении чужого лица, поэтому он, готовый было вспыхнуть привычным “не ваше дело” немного успокаивается. Тише, Виктор, у тебя и так проблемы с социализацией. Нельзя рычать на всех подряд за обычные вопросы. Чуть выдохнув, Виктор отвечает коротко: – Не фанат. Мужчина рядом фыркает, будто Виктор действительно сказал что-то забавное. – Моя мама это тоже не любит. – Незнакомец замолкает на пару секунд, после чего добавляет тише. – Я держу её за руку, когда ей все же приходится лететь. Оу, окей, это даже мило. То, что этот большой плечистый мишка гамми способен кого-то успокоить такими странно заботливыми жестами. Мысль о маме, пусть и совершенно чужого человека, привычно дёргает что-то внутри болезненно-нежным воспоминанием. Виктор не знает, боялась бы его мама летать, и не узнает уже никогда. – Я мог бы помочь и вам тоже. Если захотите. Поначалу Виктор не совсем понимает прозвучавшую фразу. Он моргает недоуменно, снова бросив взгляд на чужое лицо, и приподнимает вопросительно брови. – Что, простите? Должно быть, лицо Виктора становится излишне каменным (это часто бывает, когда он перестает себя контролировать – мимические мышцы переходят в режим “сучьего выражения”, как любит говорить Паудер), потому что мужчина рядом жмёт мощным плечом в странном жесте смущения, но все равно поясняет: – Тактильный контакт помогает при тревоге. Если почувствуете, что вам это нужно, я только рад помочь. Это такой завуалированный флирт? Незнакомец пытается намекнуть ему на что-то? Но вроде бы ни в выражении чужого лица, ни в тоне, нет никакого подтекста. Моргнув Викор выдает максимально странное и глупое: – Я не обжимаюсь с незнакомцами. Мужчина рядом замирает, посылая ему удивленный взгляд, и Виктору хочется провалиться сквозь пол этой механической птицы хотя бы до того момента, как та начнет взлетать. Вопреки логике, краснеть первым из них начинает именно тот, у кого на это нет особых причин. По смуглой коже незнакомца принимаются ползти более темные пятна, делая его удивительным образом еще симпатичнее. Виктор вот краснеет как больной лихорадкой – неприятно и некрасиво. – Я не… Я не имел ввиду… – Принимается бормотать его сосед, отводя взгляд, и Виктору становится стыдно. Человек ему помочь хочет, а он как обычно. – Простите, если прозвучало так, но я… – Нет-нет, это я плохо выразился. – Перебивает Виктор, пытаясь минимизировать последствия собственной тупости. С неловким ужасом он чувствует, как собственные щеки опаляет жаром. – Я понял вас. Эм, спасибо за предложение. Не то, чтобы он собирается этим предложением воспользоваться. Виктор же не перепуганный ребенок и даже не чей-то близкий, чтобы принимать подобные жесты успокоения. Держаться за совершенно незнакомого человека… было бы странно. Они оба отворачиваются друг от друга. Незнакомец делает вид, что нашел что-то интересное в темноте маленького окошка, Виктор с показным равнодушием обводит взглядом соседний ряд кресел. У девушки в кресле через проход красивые рыжие волосы и книга в руках. Чуть дальше по коридору виднеются чужие макушки поверх спинок сидений. Лампочки над головами пассажиров продолжают гореть красным, напоминая о необходимости быть пристегнутыми. Хоть один толк от неловкого разговора все же есть – на несколько минут Виктор забывает о том, где вообще находится. К сожалению, ему об этом быстро напоминают – самолет начинает двигаться в исходную для взлёта позицию. Виктор опять вцепляется ладонями в трость, вжавшись спиной в кресло будто бы в попытке вплавиться внутрь синей обивки. Он вспоминает все техники подавления стресса и тревоги, какие вообще читал за свою жизнь. В момент, когда самолет отрывается от земли, желудок самовольно совершает кульбит, и Виктор благодарит самого себя за то, что все-таки не стал обедать, ограничившись одним кофе с самого утра. Это так раздражает. Он не должен испытывать подобное. Он же разумный человек, в конце концов. Это глупо. Нерационально. Примерно через полчаса самолёт выравнивается до такой степени, что красные лампочки загораются зеленым. Виктор смотрит, как некоторые пассажиры отстегиваются и поднимаются с кресел, чтобы дойти до уборной, и где-то в глубине души считает или их чокнутыми, или везучими. Сам он не планирует лишний раз шевелиться до того момента, как почувствует твердую землю под ногами. Колено, все еще согнутое в непривычной для себя позе, пульсирует увеличивающейся болью. Сможет ли он потом сойти с трапа самостоятельно? После стольких часов в таком положении нога может заклинить окончательно, а у Виктора с собой даже костыля нет – оставил дома в нежелании таскать громоздкую железяку с собой. В установившемся затишьи можно бы было воспользоваться возможностью размять проклятую конечность. Убедившись, что, вроде бы, он никому не мешает, Виктор немного смещается, чтобы суметь вытянуть ногу в проход. Когда на протяжении нескольких минут не происходит ничего потенциально опасного, выходит даже немного расслабиться. Может, чем быстрее он примет все это дерьмо, тем легче будет его пережить. Вселенная, видимо, против таких мыслей, потому что спустя несколько мгновений зеленые лампочки неожиданно сменяются снова на красный. “Уважаемые пассажиры, мы входим в зону турбулентности. Просьба быть на своих местах и пристегнуться. Не переживайте, лёгкая тряска абсолютно нормальна.” Легкая тряска в понимании пилота – это ощущения жука, которого засунули в пластмассовую бутылку и стали нещадно в ней трясти. Виктор, снова вжавшийся в кресло с техникой тройного выдоха (который помогает примерно как реанимация трупу), на очередном толчке судна зажмуривается, вцепившись в первое, что попадается под руку. Сначала он думает, что это подлокотник, но через пару секунд, когда всплеск (не паники, нет, он не паникует) эмоций затухает, осознает, что уж больно теплым и мягким подлокотник ощущается под пальцами. Открыв глаза, Виктор натыкается взглядом на собственную ладонь, вцепившуюся в чужое смуглое предплечье. Пальцы так крепко стиснуты, что это может ощущаться достаточно болезненным. — Извините, – проговаривает он тихо, – я сейчас уберу. И не убирает. Просто продолжает пялиться на собственную ладонь, схватившую предплечье соседа. К несчастью(“к несчастью ли?”, ехидно мелькает в голове голос подруги), мужчина рядом закатал рукава светлого пуловера, и теперь под пальцами ощущается приятно теплая кожа. На контрасте с его ледяными руками это как коснуться грелки. Приятно. Заземляюще. – Все нормально, – отвечают тут же совсем рядом, почти над ухом, – честно говоря, все это время я тихо опасался, что у вас начнется паническая атака. – У меня не бывает панических атак. И это правда. Все дерьмо, что было в жизни Виктора, он всегда встречает лицом к лицу без всякого страха. И болезненные последствия операций, и неудачные проекты, и даже тот небольшой пожар в лаборатории, который случайно устроила одна из его однокурсниц на третьем курсе. Единственный раз, когда он по-настоящему боялся, был шестнадцать лет назад. В точно таких же обстоятельствах, как и сейчас. – Как скажете, – легко соглашается собеседник и чуть смещает свою руку, чтоб теперь они соприкасались ладонями, – может, все-таки познакомимся немного? Раз уж мы держимся за руки. Фраза сказана настолько легким смешливым тоном, что Виктор не может сдержать короткой улыбки. Вместе с ней удается выдохнуть, и с воздухом легкие будто бы покидает небольшая часть напряжения. Подняв голову, Виктор смотрит на расслабленно сидящего рядом человека, и решает, что отвлечься – не такая уж и плохая идея. – Я Виктор. Лицо соседа вспыхивает мимолетной радостью от того, что с ним пошли на контакт. Странно, как легко по нему можно считать эмоции. – Джейс. Откуда вы, Виктор? Такое необычное имя. Позволяя себе втянуться в разговор, Виктор продолжает сжимать в руке чужие пальцы. Хотя непонятно еще, кто кого теперь держит – ладонь Джейса, сильная и теплая, оказывается такой большой, что обхватить её своей у Виктора нет шансов. Пока диалог плавно вьется вокруг нейтральных тем любимых книг и предпочтений в кухне, Виктор неосознанно принимается играться с чужой ладонью, будто это не чья-то конечность, а мячик-антистресс. Он рассеянно пробегает пальцами по запястью, нажимает у основания ладони, затем у центра и чувствует выступающие костяшки, когда пытается обхватить руку целиком. Удивительно, но это и правда помогает. То ли дело действительно в тактильном контакте, то ли в разговоре, но вплоть до посадки страх таится внутри незамеченным, только напоминая о себе короткими вспышками тревоги за пару мгновений до соприкосновения шасси с дорожным покрытием. Когда красные огни гаснут и пассажиры принимаются вставать со своих мест, Виктор осознает, что время кончилось. С трудом и внутренним сожалением он отстраняется от чужой руки и проговаривает с искренней благодарностью: – Спасибо. Джейс улыбается и поднимается вслед за ним, помогает затем достать их сумки из верхнего багажного отделения. У выхода как обычно толпа, и они неловко топчутся на месте в ожидании, когда она рассосется. Опираясь на трость, Виктор осознает, что пялится почти что бесстыдно на профиль Джейса только когда тот смотрит на него в ответ. В воздухе повисает странная атмосфера ожидания, но никто не прерывает её словами. Виктор припадает на трость, покусывая нижнюю губу изнутри во вредной привычке, сохранившейся с детства. Джейс, бросивший на него пару коротких взглядов, продолжает молчать. У спуска с трапа Джейс вдруг протягивает вперед свою ладонь. – Был рад знакомству. Острая волна разочарования распарывает расстояние между ними острым клинком. Виктор не знает, почему чувствует его, объективных причин на это у него нет. Возможно, ощущает подобное только он один. Протянув руку для прощального рукопожатия, Виктор проговаривает в ответ ровно: – Я тоже. Пока, Джейс. Они расходятся в разные стороны у входа в терминал. Виктора ждёт такси, Джейса – метро и встреча с каким-то другом. Ковыляя в сторону нужного выхода, Виктор сжимает плотно губы и говорит себе успокоиться и не раскисать. Нельзя привязываться ко всем, кто проявляет к нему хоть чуточку доброты и дружелюбия. Это было приятное и мимолетное знакомство, и больше ничего. Вопреки логичным доводам, настроение только ухудшается. Серая промозглая погода, ноющее сильнее обычного колено, перспектива общаться с большим количеством людей и выступать перед ними с докладом не способствуют улучшению морального духа. Едва явившись на конференцию, Виктор устраивается в самом углу, в котором он планирует угрюмо простоять вплоть до своего выступления, сливаясь с неработающей древней колонкой, которая даже не подключена к розетке. Идеальное укрытие. Которое, впрочем, достаточно быстро нарушается вторжением. – Виктор, мальчик мой, вот ты где! Хаймердингер, невысокий профессор с усами, являющимися достопримечательностью их университета уже пару десятков лет, приближается к нему крайне быстро для такого маленького человека. Виктор слабо улыбается, вынужденно выходя из тени. Профессора и впрямь приятно видеть после стольких лет – тот переехал, едва Виктор защитил у него диссертацию. – Спасибо, что пригласили, профессор. – Ну что ты, без тебя такое мероприятия стало бы заметно беднее. Двоих своих учеников я хотел бы видеть здесь сегодня, и у меня получилось заарканить обоих! Виктор с любопытством готовится было спросить, кто же второй, когда, подняв взгляд, натыкается им на остановившуюся позади профессора фигуру. Знакомую фигуру. – Позвольте, я вас друг другу представлю. Виктор, это Джейс Талис. Джейс, это… – Виктор! – Ослепительно улыбнувшись, Джейс делает шаг вперед, не давая процессору закончить, должно быть, от вспыхнувших эмоций, и кладет свою ладонь на чужое худое плечо. – Так здорово, что ты здесь! От удивления вперемешку с вспыхнувшей внутри радостью Виктор может только пробормотать что-то в ответ, слушая, как Джейс объясняет профессору их знакомство, не упоминая, впрочем, момента их… тесного тактильного взаимодействия. Виктор благодарен ему за это – выставлять собственные страхи перед кем-то не хотелось бы. Джейс приоделся. Теперь на нём белая рубашка с пиджаком, которые ему несомненно идут. Рассматривая линию широких плеч, обтянутых тканью, Виктор думает, что не знает, какой образ ему нравится больше: уютный Талис в мягком пуловере или же такой. Боже, что за мысли, угомонись. Занявшись срочной уборкой в собственной голове, Виктор не сразу замечает, что профессор куда-то отошел, оставив их одних. Джейс, державший в ладонях программку конференции, принимается складывать её в странно нервном жесте. Он никуда не уходит, а Виктор не знает, как начать разговор. “Я рад видеть тебя, хотя мы знакомы только пару часов”? “Я грустил как брошенный под дождем пёс, от мысли, что мы никогда не встретимся”? Видимо, Джейс все-таки гораздо храбрее, чем Виктор, потому что рядом раздается вдруг тихое: – Знаешь, я так жалел, когда мы разошлись. – Виктор, уделявший внимание только тому, как чужие пальцы продолжают мять несчастную бумагу программы, поднимает взгляд. Джейс неловко улыбается ему, продолжая. – Почему-то казалось неправильным вот так уходить. Звучит странно, да? Значит, не один Виктор чувствовал это странное ощущение неправильности. Ощущение, что сама вселенная теперь специально столкнула их лбами после того, как они ничего не поняли в первый раз. Хотя это, конечно же, бред. Виктор ученый, он не верит в судьбу. – Нет. – Отвечает он, осторожно протягивая руку к чужой ладони. Джейс замирает будто бы в ожидании прикосновения, но вместо касания к теплой коже в последний момент Виктор просто вытягивает помятую программку себе. – Я не думаю, что это странно.