Часть 1

Паша тяжело вздохнул, придавленный неприятным осознанием: даже нажирался он так, чтоб никому не помешать, дома. Охуенное наблюдение где-то в районе четвёртого десятка. Какие ещё осознание на седину висков прийти должны? Что только ленивый об него ноги не вытирал? Что для самых близких, самых родных людей ничем большим, чем удобной палочкой-выручалочкой он и не был никогда? Что лучший друг — а как бил-то себя пяткой в грудь — за забавную обезьянку принимает в лучшем случае, а в худшем недалеко Пал-Андреич, вы ушли от губастой давалки, за которой надо прибираться? Сколько ещё открытий чудных этот мир планировал сбросить на его бренную голову до того, как логичное решение сделать шаг из окна, наконец, станет достаточно привлекательным, чтоб перестать ему сопротивляться? И так уже осталось недолго, он чувствовал. Бутылка полетела в стену, мокрыми дребезгами. Сейчас лучше не собирать. Помимо окна таки вариантов масса. Семёнов ненавидел эту часть своей натуры. Да, именно так, до опустошённого магазина, до трясучки, люто ненавидел ту свою часть, что каждый раз сглатывала и виляла хвостиком заискивающе перед каждым. Даже перед проклятым Арсеньевым. Самому не противно, а, Паш? Как унижал, как топил, — как доламывал то, что как-то смогло дожить до этого сраного перевода в сраный центральный… Семёнов чувствовал, как его злостью наизнанку выворачивало. Водка, конечно, в этот момент играла не последнюю роль, но злости было в разы, разы больше. Как иногда бывало, под вечер Пашу накрыло: всеми его косяками, всем подобострастием, тошнотворным ожиданием, что вот, наконец, у него получится, что похвалят, что не дадут, как обычно, ссаной тряпкой по морде после ласково убеждающих слов. И ведь каждый раз вёлся. Каждый. Сука. Раз. Что, блять, непонятного в идиотской прямой как его последняя извилина логике: если тебе под ногти иголки загоняют, дальше будет только хуже. Всегда так было, ещё когда мать ласково гладила по макушке, пока оба вздрагивали, пока батя кухню разносил в очередной раз. Паша ведь до сих пор в доме, в отношениях не мог как следует орать в лицо близкому человеку. Прорывалось, конечно, что-то, но даже мат лишь иногда, да и то, шёпотом. Даже с Фомой. Особенно с Лёшей… Выть дурниной, конечно, хотелось сейчас не только от собственной дурости, бухать нужно было поменьше для этого, но обида колкая внутри не от водки завелась. Нет. Он ведь всё прощал всегда. Сам нахолил, где накосячил, что сделал не так. И как так выходило, что от Князя его тогда спас вовсе не лучший друг и брат названный, кровь от крови — а кабинетный мажорчик, который в жизни своей ни в кого не стрелял? Андрей, может, и не был образцовым человеком, да только своим откровенным недоумением сумел наглядно показать, как много всего не замечалось, что игнорировалось годами, блять — ГОДАМИ! Да ладно Юлька, похуй. Плевать на работу, напарников. Фома ведь каждый раз обещал. Клялся, юлил, змеёй в ухо шептал ласковый яд. Совсем как мать, прямо в макушку. А он, дурак, верил. Каждый, блять раз, верил, всей душой. Стирал из мыслей, из сознания всё дерьмо, которое успевал на то самое темечко опрокинуть едва ли не следующим днём… Потому что страшно до воя было, что не успеет, что случится непоправимое. Хах. Оказалось, непоправимое тоже можно поправить. Только привычного облегчения почему-то не наступало, только желчь во рту скапливалась. Вот, вроде бы, радуйся, — РАДУЙСЯ, блять! — жив друг лучший, самый незаменимый. И жив, и цел, и даже соизволил рассказать об этом, кинул кость болезному. Благодетель сраный… Что подогревало злость больше, тянуло изнутри вскрывшейся гнойной раной — что простит. Что стоит Фоме — нет, Лёше, — прийти снова, положить ладонь на плечо, заглянуть в глаза в тот самый последний раз… и всё, и поплыли, товарисч майор. Потому что без своей обычной наркоты в виде поддержки и заботы Лёши, он и дня больше не выдержит. Показала, всё показала эта история — что нет в жизни смысла никакого, хоть под пули, хоть в петлю. Хоть в чью-то постель. Откуда его там Андрей ещё не успел вытащить? Радовало и то, что лишь ему одному. Хах. Будто не знал Фома ничего. Знал, наверняка знал. Как не знать про любимейшую игрушку? Сука.