Омегаверс 1.0 - Часть 1

Алексею это всегда казалось несправедливым издевательством: что вторичный пол определялся только лишь в подростковом возрасте, в самом расцвете пубертата. Живёшь вот ты, живёшь, обрастаешь характером, привычками, интересами, а в шестнадцать, как по часам, накрывает жаром, и вот уже омега, альфа или бета начинает диктовку, каким тебе быть и что делать. Но «всегда» это было философским вопросом в пользу бедных, о котором можно было порассуждать с самим собой. А потом лучшего друга просто забрали в омежий приют и мир резко рухнул куда-то. Совсем как лифт с перерезанными тросами. Обычно родители сами проводили беседы и помогали понять, какие изменения произошли с организмом. В госучреждениях всё происходило намного быстрее и намного жёстче: воспитанники, «учителя» или медсёстры, молчали, конечно, но и так было видно. Сразу и всем. Мало того, госникам ещё и ошейники вешали сразу, точно ценник на товар, подходи, кто хочешь, но и кусануть без ключика не выйдет. Пашке, объективно, просто не повезло: в пятнадцать не стало его родителей, от стресса его скрутило в один из последних школьных дней так, что увезли его на скоряке. И направили сразу же по месту… А дальше Лёша узнал, что такое вакуум: госникам в таких заведениях присваивали только номера, заботливо опасаясь за чужое будущее, чтобы не оставлять документального следа. Так что всё лето Фомин мог рыбачить, бить крапиву, прыгать с крыши на крышу — но вот узнать хотя бы слово о лучшем… в первый раз в жизни он отсчитывал дни до окончания лета, почти поселившись в семёновском дворе. На стены, конечно, не бросался, но в районе зарекомендовал себя неплохо — настолько отбитых было не так чтобы много… Тридцатого августа Лёша получил короткое сообщение о том, что его лучший друг благополучно прибыл обратно и с ним всё хорошо. Сначала даже подумалось, что чья-то тупая отписка пришла, но нет, номер был пашкин. На звонки он, правда, так и не ответил. Как и на стук в дверь никто не отозвался. Как никто и не возвращался. Через пару дней только, когда Семёнов просочился на дальнюю парту у окна, вышло поговорить. Ну как… перекинуться парой фраз. Говорили, конечно, что госники возвращались какими-то «нетакими», но к настолько разительным переменам Лёша был не готов. За следующий месяц он узнал, что вовсе его л… лруг вовсе не спокойный и немного заторможенный плюшевый мишка, что вечно над ухом нудел о правилах. О нет, Паша вовсе не стал развязным… кем бы его там ни пытались дразнить одноклассники. Вовсе нет — просто если до этого всё лето отбитым называли Фому, то теперь это место зарезервировал за собой Семёнов бессменно. Стоило кому-то — кому угодно, на самом деле, он вообще не разделял, кто открывал рот, — сальным взглядом пройтись по ошейнику, как Паша срывался с места. В последний раз от шутника в два раза выше и настолько же сильнее, его пришлось оттаскивать втроём. Лёша не лез, очевидно, потерял на это право вместе с ровно противоположным штампом в паспорте. Статус альфа, шестнадцать лет. Паша в глаза смотреть, кажется больше никогда не планировал, оставался наедине только при крайней необходимости, всё время обходил десятой дорогой и молчал. Ладно бы накричал, фиг с ним — Алексей и сам не понимал до конца, что травило больше: резкий и практически безмолвный посыл нахер или такая вот нелепая причина. Будто теперь Фома встал на одну ступень с мусором, который по-всякому пытался Пашку укусить. Тошнота к горлу от одной мысли такой подходила. Прихлебалы ещё, местные, видели разлад между таким всем правильным из себя омежкой и новым крутым альфой, выслужиться пытались: скалили зубы, доставали… до первых выбитых резцов, конечно, но всё же. Сериалы с телика никак не подготовили к тому, насколько отстранённым и предусмотрительным мог быть альфа и как сносило крышу омеге. Поговорить нормально не вышло и в октябре, а на каникулы Семёнов просто свалил куда-то с рюкзаком, хорошо ещё, что вышло его поймать уже на выходе из квартиры. Забавно даже: Лёша утром примчался едва ли не с рассветом, думал поиграть к себе позвать или, накрайняк, зависнуть на заброшке их, плевать, что холодно уже было. А столкнулся с походным рюкзаком и снова отведёнными в сторону глазами. А ведь раньше они без слов могли понаговорить друг другу столько… Желчь в горле он тогда водкой запивал всю неделю. Получилось, конечно же, только напиться вусмерть. Ну а после, снова в школе, поговорить уже оказалось невозможно: омежки от новоявленных до всем понятных вознамерились поохотиться перед новогодней дискотекой на такого обходительного альфу, шутки про недотрах Семёнова стали звучать от обиженных альфят только громче… Алексей и так дышать не так боялся, а с таким гулом на фоне, даже не думал подходить: точно ведь загрызёт. Даже оценки свои умудрился улучшить на радость маме: лучше уж голову забить этими вашими синусами и косинусами, чем пытаться осознать простую и понятную аксиому: не могут альфа и омега хотя бы общаться нормально, не могут, чего со зверьём таким вообще разговаривать, слова только тратить…

***

Лёша замер перед открытой дверью, никак не получалось осознать: знакомые, пусть испуганные, голубые глаза напротив, это как так, это вообще возможно? Законно? Мама же, вроде, дверь просила открыть, не в Нарнию, обычную, входную… Стоило, наверное, догадаться: Пашу одного в Новый Год мама не оставила ни в прошлом году, ни, очевидно, в этом не собиралась. На то, чтобы подвинуться, ушли все сознательные силы, потом как-то сам собой Лёша развернулся и оказался прижатым к стенке в собственной комнате один на один с резко бьющимся в горле сердцем. Почему-то теперь находиться с Пашкой в одном помещении стало как-то странно, почти неправильно. Сложно. Жалеть, впрочем, о том, что нигде больше не планировал зависать в новогоднюю ночь, он начал сильно позже, через пару часов — когда отец безапелляционно вытащил его за общий стол. К маме, родственникам, паре соседей и… Сидеть рядом, почти соприкасаясь плечами, было невыносимо. От любого движения справа плечо немело, стоило Паше в его сторону что-то сказать, как тело неконтролируемо дёргалось в сторону. И с каждым таким рывком в сторону плечи омеги заметно опускались. У Лёши голова кругом шла: столько ждал, пытался поговорить, а как выдалась возможность, так хоть в окно выпрыгивай. Внутри поднимались какие-то странные, страшные чувства. И с каждой мыслью о том, как друг не виноват ни в чём, трясти начинало только больше. Куранты пробили полночь удивительно мирно для царившей (с точки зрения двух подростков) гнетущей атмосферы. Лёша загадал уже даже не вернуть всё обратно, как думал ещё утром, а просто закончить этот дурной кошмарный сон. Как по заказу, Паша притопал говорить. На лоджию, перекрыв выход понадёжнее. Свалить из квартиры, наверное, было сподручнее — других мыслей в голове Лёши не оказалось. Гул в ушах только громче стал, а сигарета сама собой в руках обламалась. Неожиданная злость перерастала в настоящую ярость. Хорошо всё же, что из Семёнова — нежная омежка, как из танка орешник, такого просто так не зашибёшь. — Ну? — зубы почти друг о друга стучали, выдавить из себя хоть слово уже казалось победой. Да, больше всего пока что было похоже на невнятное мычание, но радоваться ведь надо мелочам. Но как же Лёша заебался радоваться этим самым сраным мелочам… — Я хочу поговорить, — и глаза снова в окно. Куда угодно, лишь бы не… Фому подорвало. Нахер мелочи, нахер всё. Ловить чужие улыбки, говорить себе, что Паше просто нужно время, слушать родителей, крёстных, даже учителей, что ему просто сложно адаптироваться, что столько свалилось… всем поебать было, что он три месяца от кошмаров спать не мог, что передумал вообще всё, что мог о судьбе друга; что потом с ним даже поговорить не соизволили. Кроме одного сраного сообщения — молчание в эфире. Что-что? Семёнова оскорбляют? Нет, как можно, и сам въебёт, и Фома сверху добавит. Ну а как про самого Фому скабрезно шутят, что также на друга прыгал, за то и разбежлись, так это Пашенька глаза в пол и по стеночке растворяется. Тяжело ему? Ах, простите, задеть не хотел, тяжело ведь это вовсе не остаться наедине с мыслями в башке и без лучшего друга, это ведь не убеждаться всё больше, что, очевидно, мразью он стал редкостной просто получив сраный штамп… Алексей сам и не понял, что из скрученного комка внутренних переживаний вывалил вслух. Просто выдохнул, отодвинул замершее тело с прохода и пулей вылетел в подъезд. Общаться резко расхотелось.

***

— Замёрзнешь, — Паша, конечно же, полетел спасать его от обморожения с курткой наперевес. Наверное, стоило ещё в сентябре как-нибудь понеприятнее покалечиться. Сколько проблем даже не случились бы… эх… Куртку впрочем, руки выхватили сразу же и без пререканий: мороз в новогоднюю ночь был крепкий. — И ты прав, сразу поговорить нужно было, — рядом по стенке съехало тело, но смотреть на него всё ещё не хотелось. Не моглось. — Я просто ну… ты ведь не изменился ж нихера, это я себе как верить теперь могу… Лёшу холодный пот пробил. Так это не его Пашка всё это время до животного низводил, это себя он мучал, себе презрительно бросал, что не увидит его больше друг никем кроме… — Ты совсем что ли охерел? — голос сорвался на хрип под конец, Фома даже не понял, когда, от звона в ушах почти оглох мгновенно. Голова сама дёрнулась в бок, лишь бы выцепить в темноте идиота редкостного. Паше хватило совести дёрнуть сомнительно плечом. — Лучше так, чем узнать… — на этот раз скомканная речь прервалась почти грозным рычанием. Усталый вздох закончился тем, что шершавая ладонь просто опустилась на рот. Чужое раздражение отрезвило мгновенно. Как всегда. — Да не думал я ничего, не думал! Пока домой не вернулся, мыслей не было. А потом ты пришёл и… — И что? Что такого я успел натворить за те пару часов, пока барабанил тебе в дверь? Или, может, пока дозвониться пытался? Между каким, десятым или сороковым звонком ты понял, что я теперь в тебе человека не увижу? — Лёш, стой… я… ты… это как шёпот в башке. Не знаю я, как он там оказался. Они ведь как лучше хотели, реально ведь часто так… Просто я сидел… знаешь, на кухне тут вот… думал, позвонить, а палец над кнопкой замирал, как приклеили, — Паша губы свои не то, что зажёвывал, рвал почти. Видно, говорить было мучительно. Ни сочувствия, ни жалости, правда, это не вызывало внутри, одну пустоту. Любые чувства остались в промозглом ноябре. Уходить, правда, тоже не тянуло. Руки, правда, поднялись, чтоб вцепиться в чужую ладонь, убирать её никто не планировал. Фома пульс чувствовал даже так, едва пальцами задев. — И вспоминал ребят из Центра. Как одного забрали, как второй рассказывал, что его уже ждут на районе в ближайшем притоне, а одного мелкого прямо выкрали ночью какие-то муслимы… Ладонь ото рта Паша попытался отвести, но получилось весьма сомнительно: когда двумя руками назад тянут, ещё и сопят так обиженно… вздох следом походил почти на всхлип. — А потом ты пришёл. И… я твой голос уже привык только в своей голове слышать, а тут ты, живой, настоящий… и я, блять, испугался. — Ш… чего? Ты? Испугался? — Да, Лёш, испугался. Ты… я один раз видел, как во взгляде альфы появлялся такой интерес. Это жесть как странно… и я просто… я не знаю, почему вообще подумал, что ты можешь так… это просто тупая мысль. — Настолько тупая, что дверь ты мне так и не открыл. — Лёш, ну, прости, ну не знаю я, почему так. Я и в глаза тебе посмотреть не могу, как думаю, уже морозит, не мог… — Ну, что, видишь? — Фома резко схватил друга за воротник и за подбородок притянул ближе. Виноватый, испуганный взгляд сполна затушил всю накопленную злость и успокоил так, как ни одна драка не могла. — Я ж без тебя вздёрнусь скоро, придурок. Быстрый поцелуй, был, наверное, не самым логичным продолжением этой прочувственной тирады, но обоим резко стало легче: когда, быстро отстранившись, снова встретились взглядами. Напуганными, осторожными. — Я тебя слушал, теперь ты меня послушай, идиот, — и снова быстрый рывок вперёд, к чужим губам. Точно запечатывая свои мысли внутри. — Хочешь, через неделю заявление подадим? Ноль вопросов, тебе шестнадцать уже. Хочешь, я ебало завалю и найду тебе идеальную пару, чтоб только на тебя смотрел, на руках носил? Я из любого дурость выбью. А будешь отшельником жить в лесу, я тебе еду подвозить буду, ни слова не скажу. Губы напротив слабо шевелиться начали ещё в середине проникновенной речи, отвечая на резкие и грубоватые чмоки, превратив неловкие дёрганья в лёгкие поцелуи. — Ты мне блять любым дорог, мы кровью обменялись не по смеху, я… — и если бы Пашка сам уже не дёрнул на себя, объяснять даже самому себе скулёж пришлось бы точно. — Ты, — утвердительно кивнув, Семёнов встряхнулся, — идёшь ко мне на хату. Нормально поговорим. Чтоб с правилами и без выебонов.