Look at me, CLOD!!!

Will see your again

Will hold you,

will feel you,

Will have you again…

— Пойдем, — Ляпис осторожно, борясь с диким желанием буквально впечатать её в себя, подхватила дрожащую Пери на руки, — Тебя надо согреть. Кроха не возражала, лишь сильнее уткнулась в грудь синевласки, будто не желая лишний раз встречаться с ней взглядом. Её едва тёплое, влажное от слёз дыхание пробивалось сквозь тонкий свитер, обжигая похлеще разлитого кипятка. Ляпис ничего не говорила, тихонько шагая к ванне и отчаянно стараясь не думать о том, что случилось. Поправка: о том, что могло случиться. Картинка задыхающейся во сне крохи в квартире, объятой пламенем, так и стояла перед глазами, заставляя собственное сердце перекачивать кровь с удвоенной силой. — Ничего не произошло, — судорожно повторяла она про себя, усаживая Пери на застеленный пушистым полотенцем бортик ванны. — Всё хорошо. Она здесь. Она с тобой. Она цела. Однако увиденное на кухне не выходило из головы, а притихшая Перидот делу не помогала, заставляя какую-то извращённую часть мозга подкидывать мысль за мыслью, что на самом деле Ляпис не успела. Замешкалась, пришла слишком поздно, когда едкий колючий чёрный дым уже успел пробраться в слабые застуженные лёгкие, вытеснив весь кислород тихим убийцей угарником. Оттого она и молчит, ведь трупы только в глупом кино блещут своим красноречием. Чёрт… Вновь инстинктивный взгляд на неё. Глаза закрыты, тело замерло словно застывшая из глины фигурка, и лишь пальцы судорожно сжимают чугунный бортик, стараясь удержаться вертикально в пространстве. — Хэй, тебя не шатает? Хочешь, держись за меня. — ласково, насколько это вообще возможно, поинтересовалась Ляпис, пытаясь подавить тревожные нотки в голосе. В ответ лишь вымученно покачали головой. — Всё хорошо... прости… — снова ложь. Ляпис явно чувствовала это, борясь с диким желанием всё-таки дописаться до Аметист. Что вообще должно было произойти, чтобы Пери вновь стала такой? Конечно, она испугалась. Может быть даже не меньше её самой, ведь столько извинений от крохи она слышала в последний раз только в первый месяц восстановления. Но чёрт возьми! Даже так картинка не складывалась, будто было что-то ещё. Более тёмное и мрачное, до чего Ляпис пока никак не могла докопаться. За мыслями она почти не заметила, как стащила с Пери практически всю одежду. Чисто на автомате. За месяцы это настолько вошло в привычку, что кажется Ляпис практически перестала что-либо чувствовать, воспринимая тело, лишь как хрупкую оболочку её маленького угрюмого солнышка. Разве что выпирающие из-под кожи косточки она стала подмечать всё чаще, отчего сердце каждый раз сжималось в болезненный комок. Она осторожно провела ладонью по выпирающим ключицам, по острым лопаткам, будто пытаясь сгладить их, втереть обратно в исхудавшее тело. Кожа под пальцами была холодной и будто немного липкой. Как у куклы, если бы те вместо слов «мама» и «люблю тебя» расчёсывали запястья во время очередного приступа самоненависти. — Ладно, — тихо сказала Ляпис, включая воду и подставляя под струю собственную ладонь, проверяя температуру. — Сейчас согреемся. Она не спрашивала про новые шрамы. Не пыталась расшевелить молчание, повисшее в комнате, что было гуще и тяжелее пара, поднимающегося от воды. Она просто помогла Пери залезть в ванну, поддерживая её под локоть и спину, чувствуя, как тощее тельце безвольно обмякло, погружаясь в горячую воду. — Всё образуется. Когда-нибудь станет легче… — мысленно, из раза в раз, повторяла Ляпис, хотя толком уже и сама в это не то чтобы верила. Внезапно Перидот резко дернулась, шумно вздохнула, когда вода коснулась груди, и на секунду её пальцы впились в руку Ляпис. Потом снова расслабились, бессильно опустившись в воду. — Горячо? Вновь всё тот же отрицательный ответ без слов. Чёрт! Чёрт! Чёрт! Ляпис присела на корточки рядом, положив подбородок на сложенные на бортике руки. Она смотрела, как капли конденсата стекают по кафельной стене, как дёргается поверхность воды от едва уловимой дрожи в теле Пери. Она видела крошечные шрамы на её плечах, старые синяки на бёдрах — карту всех падений и болезней, которые она знала наизусть. Рука машинально потянулась за гелем для душа с запахом лаванды, тем самым, что Перидот выбрала из-за смешной этикетки с вертопсом. Выдавила немного на мочалку, и густой, нежный запах заполнил пространство, резко контрастируя с тяжёлым молчанием. — Сейчас, солнышко, — тихо прошептала она, больше для себя, и начала с плеч. Её пальцы в мыльной перчатке двигались медленно, почти ритуально. Она намыливала каждую косточку, каждый изгиб, будто смывая не только пыль и запах гари, но и следы пережитого ужаса. Пена ложилась на острые ключицы, скользила по впадинам над рёбрами, скрывая худобу под белой пеленой. Ляпис чувствовала, как под её ладонями тело Пери оставалось напряжённым, неживым, словно высеченным из мрамора. — Просто усталость? — мысленно отмела она этот вариант, водя мочалкой по хрупким предплечьям. Нет. Это не та усталость, что лечится сном. Это что-то глубже. Что-то, что сидит внутри и гложет её. Она перевела мочалку на спину, осторожно проводя по линии позвоночника, выступавшему чёткими бугорками. Перидот даже не пошевельнулась. Обычно от прикосновений к спине она хоть немного расслаблялась, издавала тихое, довольно урчание. Но, увы, не сегодня. — Может, я что-то сделала не так? — закрутилась на привычной карусели вины Ляпис, намыливая уже вымытую кожу снова, просто чтобы продлить контакт. —Сказала что-то? Не заметила какого-то сигнала? Она посмотрела на лицо Пери. Та прикрыла глаза, но веки её были напряжены, а губы слегка подрагивали. Она не спала. Она просто пряталась. От неё. От мира. От себя самой. Вопрос вертелся на языке, жгучий и невыносимый: «Что случилось? Что с тобой? Пожалуйста, скажи». Но Ляпис пришлось проглотить его. Она видела эту невидимую стену, возведённую вокруг Пери, и знала, что любой попыткой пробить её она только причинит боль. Вместо слов она просто присела ближе, чтобы её колено касалось бортика ванны, и продолжила мыть. Стопы, голени, бедра, живот. Она делала это с той же нежностью, что и всегда, но сегодня в каждом движении была щемящая душу тоска и страх. Противный, разъедающий жгучим отчаянием ужас непонимания, страх перед тем, что творится сейчас в голове у её маленького солнышка, и полная, парализующая беспомощность. Она украдкой взглянула на лицо Пери. Та всё так же сидела с безжизненным, остекленевшим взглядом, полностью уйдя в себя, в тот тёмный уголок сознания, куда Ляпис никак не могла дотянуться. Она больше не знала, что делать, не знала, как ещё помочь. И от этого становилось до ужаса страшно.

──────────── ✧･ﾟ✰ﾟ･✧ ────────────

Боже! Ну почему?! Почему она ведёт себя, как обиженный ребёнок? Неужели так сложно сказать парочку слов, вытолкнуть их из глотки наружу, чтобы больше не мучить ни её, ни себя этим мучительным ожиданием. Давай! Просто скажи долбанные слова через рот! НУ ЖЕ! Ты сможешь! Она сжала кулаки. Губы дёрнулись в нерешительной попытке, и тут же тишину ванны порвал несчастный телефонный звонок. Резкий, настойчивый, заставивший вздрогнуть их обеих. Перидот почувствовала, как сжались пальцы Ляпис на её плече. Затем стремительное движение, и мочалка с тихим шлепком утонула на дне ванны. Этот ничтожный звук на фоне воя «Zombie» показался ей таким оглушающим... Она наблюдала, как Ляпис, словно на сверхзвуковой скорости, метнулась к полотенцу. Её движения, обычно такие плавные и уверенные, стали резкими, порывистыми. Она наспех вытерла руки, даже не глядя, скомкала полотенце. Её взгляд скользнул по экрану смартфона, и Перидот уловила мгновенную перемену в её лице. Не просто узнавание, а какая-то вспышка, стремительная и непонятная. — Прости, солнышко, это по работе, — фраза прозвучала слишком громко, словно выдохнутое оправдание, которое не ждёт ответа. И тут же, не обернувшись, Ляпис рванула к выходу, прижимая телефон к уху, как драгоценность. — Да, привет, — её голос донёсся уже из-за двери, прежде чем та захлопнулась, отрезая Перидот от жены окончательно. — Ну, что я говорила? — вновь вырвался внутренний голос, — По работе. Ох уж эта классика! Пери стиснула края ванны: — Нет, это... наверное, Сейди? Или Кики… срочный вопрос... — Ага, срочный вопрос, — голос фальшиво сюсюкал. — "Лазурик, милая, когда же ты наконец избавишься от своей инвалидки и переедешь ко мне?" — ЗАТКНИСЬ! — Ой, правда задело? — он снисходительно цокнул языком. — Давай начистоту: когда она в последний раз брала "рабочие звонки" при тебе? А? Пери замерла. Действительно... последние недели Ляпис была как на иголках от каждого соло Cranberries, и почти моментально выходила говорить в коридор. — Видишь? — голос ликовал. — Она даже не скрывает, что уже лжёт тебе. Скоро начнёт "задерживаться на совещаниях". Потом "командировки". А там и чемоданчики соберёт к той, у которой обе ноги работают. Вода внезапно показалась ледяной. Пери резко дёрнула рукой, брызги хлестнули в стену. — О-о-о, как трогательно! — голос ядовито рассмеялся, пока вода стекала по кафелю. — Ты так мило злишься, когда правда бьёт по больному. Прямо как Тыковка, когда ей не дают печенье. Только песик хотя бы может за ним прыгнуть. Пери сжала зубы так сильно, что в висках застучало. — А знаешь, что самое смешное? — голос снизил тон до конспиративного шёпота. — Ты ведь уже веришь мне. Просто не готова признаться. Потому что если она уйдёт, то кто тогда будет... Дверь резко открылась. — Всё в порядке? — Ляпис замерла на пороге, её брови поднялись в тревожной дуге. — Я... я услышала шум. Пери мгновенно разжала пальцы, отпустив смертельную хватку на краю ванны. — Всё... всё нормально, — она заставила себя улыбнуться, чувствуя, как губы предательски дрожат. — Просто... руку немного свело. Ляпис медленно кивнула, но её глаза, эти предательски-проницательные синие глаза, сузились. Она знала. Всегда знала, когда Пери врёт. — Ладно... — она сделала шаг вперёд, но телефон в её кармане снова завибрировал. Голос в голове Пери язвительно захихикал. — Посмотрим, что она выберет сейчас: тебя или "работу". Ляпис застыла в нерешительности, разрываясь между вибрирующим карманом и неподвижной фигурой в ванне. На ее лице застыла маска мучительного выбора. — Извини, — наконец выдавила она, снова доставая телефон. — Это... действительно срочно. Две минуты. Она вновь скрылась за дверью, на этот раз притворив ее тише, но для Пери этот звук прозвучал громче любого хлопка. — Ну что, солнышко? — голос в голове Перидот звучал почти ласково. — Какие еще оправдания придумаешь? Может в бассейне прорвало трубу, и только она, героиня, может лично примчаться и заткнуть её своим «рабочим» телефоном? Как удобно, что аварии случаются только, когда она с тобой. Пери молча уставилась на воду, в которой отражалось бледное, искаженное страданием лицо. По ее рукам пробежала дрожь, не от холода, а от осознания простой истины: голос в ее голове говорил то, о чем она боялась думать даже в самых темных уголках сознания. — Никто не будет вечно тянуть на себе беспомощный груз, — продолжал внутренний мучитель. — Особенно когда за спиной целый мир, полный удивительных, целых, независимых людей. Из-за двери донесся сдавленный смешок Ляпис. Такой живой, такой естественный, каким он уже давно не был в разговорах с ней… Пери медленно провела пальцами по свежим расчёсам, затем чуть ниже, по шрамам недельной давности. Уже не болят. Чёрт! Зубы нервно заёрзали, прикусывая ободранные губы до крови. Коротко обстриженные ногти вновь впились в запястья, но этого было мало. Голос не уходил. Становился лишь громче, нашёптывая оглушительным эхом омерзительные гадости, которые могли… нет, которые, кажется и были правдой… Рука сама потянулась за бритвой, прежде чем мозг успел среагировать. Она прекрасно понимала, что будет. Знала, что за всем этим последует, но сейчас ей было на это плевать. Ей нужно было хоть что-то. Хотя бы такая разрядка, прежде чем внутри выбьет пробки, и разум «перезапустит» нервную систему. Пальцы дрогнули, не удержали, и стакан с грохотом рухнул вниз, унося вместе с собой на дно парочку сине-зеленых щёток. Но даже в густой пене, объявшей всю поверхность ванны, Пери нашла то, что искала. Выловленная мокрая бритва привычно легла в ладонь, и она провела.

──────────── ✧･ﾟ✰ﾟ･✧ ────────────

— Да! Ещё раз огромнейшее спасибо! Да! Я скажу ей, конечно! Всего доброго! — Ляпис с блаженной улыбкой повесила трубку, выдыхая от счастья. ИХ ВЗЯЛИ! Аллилуйя! Спустя месяцы ожиданий, спустя эту бесконечную очередь и нервотрёпку с анализами это и правда случилось! Сам AbilityLab дал им зеленый свет на 2-х месячный курс! И пусть без жилья – ничего страшного, наверняка найдутся добрые люди на каучсёрфинге. Или может быть сёстры Аметист смогут их приютить? Вроде они жили неподалёку от Рокфорда. 2 часа в одну сторону не так уж долго. Может даже будет быстрей получаться… Ах, ладно, это всё мелочи! Сейчас нужно было сообщить новость Пери! И как можно скорей! Она в два прыжка преодолела расстояние из кухни до ванны, шумно распахнула дверь и замерла… Перидот сидела в воде, неподвижная, как изваяние. Её спина повернута к двери, но Ляпис видела отражение в зеркале над раковиной. Бледное, искажённое маской пустоты личико, не выражавшее ничего кроме бесконечной усталости. Вода вокруг неё медленно окрашивалась в мутно-розовый цвет, тягучие разводы расползались от её левой руки, безвольно лежавшей на бортике. Из неглубоких, но точных порезов на запястье сочились алые ниточки, смешиваясь с водой с тихим «бульк». В правой руке Пери всё ещё с силой сжимала одноразовую бритву. — Пери... — имя сорвалось с губ Ляпис шёпотом, полным такого ужаса, что звук собственного голоса показался ей чужим, доносящимся из-под обломков рухнувшего мира. Она не закричала. Не бросилась вперёд с истерикой. Вместо этого её тело сработало на автопилоте, выработанном за годы собственной борьбы и месяцы ухода за крохой. Она сделала один, затем другой шаг, медленно, чтобы не напугать, и опустилась на колени на мокрый пол рядом с ванной. — Отдай, — тихо сказала она, протягивая раскрытую ладонь к сжатому кулаку Пери. Та не реагировала. Её взгляд был пустым и устремлённым в никуда. — Перидот. Отдай мне это. Сейчас же, — голос Ляпис дрогнул, но оставался твёрдым. Она осторожно, но неумолимо разжала её холодные, одеревеневшие пальцы и забрала окровавленный станок, отшвырнув его в дальний угол. Руки сами потянулись к запястьям Пери, чтобы пережать, остановить, но она замерла в сантиметре от кожи, боясь прикоснуться и причинить ещё больше боли. — Что ты наделала... — это прозвучало не как упрёк, а как стон. Глаза Ляпис, ещё минуту назад сиявшие от счастья, помутнели от паники. — Пери, солнышко, что ты наделала? Она, наконец, нашла в себе силы коснуться её руки. Пальцы дрожали, когда она промывала запястье. Порезы были неглубокими, но от этого не становилось легче. Каждая капля крови была ударом по сердцу. В голове у Ляпис лихорадочно проносились обрывки мыслей: «Аптечка. Нужно обработать. Наложить повязку. Позвонить врачу? Жемчуг? Нет, не сегодня… она не вынесет...» Движения становились чётче, уверенней. Пальцы механически нащупали полотенце на электросушителе. Чистое. Белое. Секундами позже красное. Всё это время Ляпис молчала, её лицо было бледным и напряжённым, как маска. Внутри у неё всё кричало, рвалось на части от боли и страха, но она знала сейчас нельзя. Сейчас нужно быть скалой. Единственной опорой в этом нескончаемом хаосе. Она подняла взгляд на лицо Пери, всё ещё безучастное. — Всё... всё нормально, — прошептала малышка безжизненным, роботизированным тоном, повторяя свою раннюю ложь. И тут что-то в Ляпис сломалось. Не гнев. Не ярость. А леденящая, всепоглощающая ясность. — Нет, — её голос прозвучал тихо, но с такой силой, что, казалось, содрогнулись стены. — Нет, солнышко. Это ненормально. С этим... с этим мы разберёмся завтра. Обязательно. Она сказала это не как угрозу, а как обещание. Обещание, от которого по спине Пери пробежал холодок, на миг пробившись сквозь онемение. Потому что в глазах Ляпис, насквозь мокрых от слёз, которые она не позволяла себе пролить, горел огонь такой решимости, что был страшнее любой истерики. Не тратя больше ни секунды на разговоры, Ляпис перекрыла воду, мощным движением спустила её из ванны, затем взяла со стойки ещё одно, на этот раз большое махровое полотенце. — Встаём, — скомандовала она мягко, но не оставляя места для возражений. Осторожно, но решительно она подхватила Пери под спину и помогла ей подняться. Та даже не сопротивлялась, послушно обвила её шею, уткнувшись мокрым носом в ключицу. Ляпис плотно закутала её с головы до ног в мягкую ткань, впитывающую воду и дрожь. Затем, не церемонясь, легко подхватила на руки так же, как делала это бесчисленное количество раз. Пери безмолвно уткнулась лицом в её шею. Ляпис быстрыми шагами пронесла её по коридору в спальню, резко, оточенным движением откинула одеяло и устало рухнула вместе со своей пассажиркой на кровать, проминая матрас с тихим вздохом. Из-под полотенца больше не кровило – хороший знак, но надо было как-то зафиксировать. На последних крупицах воли и сил Ляпис метнулась к аптечке, сгребла бинты и влажные салфетки. Вернувшись, она осторожно приподняла край полотенца. — Чёрт, — вырвалось у неё сдавленно, когда из-под засохшей корочки вновь проступили алые капли и растекаясь тонкими неровными дорожками по предплечью крохи. Пальцы её двигались быстро, но недостаточно — простынь всё же придётся потом стирать, но главное не сейчас. Теперь лишь убрать сукровицу. Промокнуть салфеткой. Залить антисептиком. Перидот дёрнулась, когда холодная жидкость коснулась кожи, но не издала ни звука. Лишь сжалась под полотенцем, словно стараясь стать ещё меньше. — Всё, — тихо сказала Ляпис, накладывая последний тур самофиксирующегося бинта вокруг тонкого запястья. — Всё... Голос откровенно сорвался. Силы, что держали её на плаву все эти минуты, разом покинули. Она не стала искать Пери пижаму, ограничившись лишь нижним бельём, не стала переодеваться сама. Скинув одни лишь мокрые носки, она в изнеможении рухнула на кровать рядом, всё в той же пропитанной потом и кровью футболке, да спортивных штанах. Одним движением она натянула одеяло на хрупкие плечи Пери, потом на себя. Повернулась к ней спиной, закрыла глаза. Тишина в спальне была абсолютной, гулкой, давящей. Но истощённое тело не слушалось. Дыхание Ляпис почти сразу стало глубоким и тяжёлым. Перидот, неподвижная, тоже медленно провалилась в забытье, уставшая от слёз, боли и собственных мыслей. Они заснули. Спина к спине. Разделённые сантиметрами, молчанием и общей, невысказанной болью.

──────────── ✧･ﾟ✰ﾟ･✧ ────────────

Сон не продлился долго. Ближе к часу ночи сработал будильник, и, проклиная всё на чём только стоит этот свет, Ляпис вылезла из нагретой кровати, накинув поверх лишь куртку, и вышла на прогулку с Тыковкой. Жалеть было поздно, но временами, как сейчас, она всё же горевала, тяжко вздыхая в лифте, что не приучила рыжую булку с детства к пелёнкам. Стоило им выйти за порог подъездной дверцы, как свежий морозец прогнал остатки сна. Ночь. Улица. Фонарь. И лишь пушистая жопка довольно скачет по наметённым сугробам, закапываясь в них мордочкой. — Вот она, та единственная, у которой всё хорошо сегодня, — думала Ляпис, пританцовывая в наспех надетых кроксах, пока шпиц неторопливо обходя свои дворовые владения, высматривал местечко, где сегодня лучше справить нужду. — Ну же, малышка, быстрей! — заклинала её Ляпис, топчась на месте от холода. Тыковка, словно понимая каждое слово, деловито обнюхала выбранный сугроб, сделала своё дело и гордо встряхнулась, отшвыривая лапками искрящийся на морозе снег. Синевласка, ёжась от пронизывающего ветра, коротко дёрнула поводок. — Молодец, а теперь марш домой, — буркнула она, засовывая промёрзшие руки в карманы. — Мне и так хватило на сегодня приключений. Они быстрым шагом вернулись в подъезд. Тёплый, спёртый воздух обжёг лёгкие после ночной свежести. Ляпис молча повесила поводок на крючок, вытерла лапы, и, скинув куртку, побрела на кухню. Чайник не заставил себя долго ждать. Зелёный, без сахара. Пара обжигающих глотков и сладостные секунды облегчения, пока взгляд с окна случайно не скользнул на стол. Среди вороха в спешке раскиданных лекарств и записей из мед карт, рядом с забытой кружкой Пери, лежала её собственная папка с логотипом AbilityLab. Распечатанное письмо о зачислении, билеты, карта маршрута... Всё, чем она так хотела поделиться вечером. Всё, что должно было стать началом чего-то хорошего. Она медленно провела пальцами по глянцевой бумаге. Радость, которую она испытывала всего несколько часов назад, казалась теперь такой далёкой и нереальной, будто это было не с ней. Вместо неё в груди лежал тяжёлый, холодный камень. Ляпис собрала бумаги, аккуратно сложила их обратно в папку и сунула в ящик стола, подальше от глаз. Потом взяла грязную кружку Пери, помыла её, поставила на сушку. Механические, бессмысленные действия, чтобы хоть как-то заглушить гулкую тишину в голове. Вернувшись в спальню, она замерла на пороге. В свете уличного фонаря, падающем сквозь небольшую щёлочку в шторах, было видно, что Пери лежит в той же позе, свернувшись в маленький калачик. Лишь её плечи слегка вздрагивали. Ляпис тихо подошла и села на край кровати. Она не стала спрашивать «ты не спишь?» — это было бы глупо. Она просто протянула руку и осторожно положила ладонь на её спину, чувствуя, как под тонкой тканью полотенца бьётся мелкая дрожь. Перидот не обернулась, но её дыхание на мгновение прервалось, став тише, насторожённее. — Я знаю, что ты не спишь, — едва слышно сказала Ляпис. Её голос был хриплым от усталости. — И... я не буду ничего спрашивать. Сегодня. Просто... просто знай, что я здесь. Она уже собиралась вновь залезть под одеяло, когда тишину спальни прорезал шёпот, такой тихий, что его можно было принять за шуршание простыни: — Зачем ты выходила тогда? Ляпис замерла. Вопрос повис в воздухе, острый и неизбежный. — Это... — она попыталась подобрать правильные слова, сказать, что их приняли, что они совсем скоро поедут в Иллиноис, что теперь всё наконец начнёт налаживаться, но Пери не дала ей закончить. — Все эти звонки. Почему ты... почему ты пряталась от меня? — голос Перидот дрогнул, в нём слышались непролитые слёзы. И прежде чем Ляпис успела что-то сказать, прозвучал самый страшный вопрос, тот, что, казалось, сжёг изнутри саму Пери: — Скажи честно, ты больше не хочешь меня? — едва слышно прошептала Перидот, уткнувшись в подушку. — Что, прости? — Ляпис опешила от столь внезапного вопроса и в растерянности смотрела на своё маленькое солнце, что казалось вот-вот заплачет. — Ты всё слышала. Я ведь больше не возбуждаю тебя с тех пор, как стала такой. — она неопределенно повела рукой, явно стараясь указать на ноги. О боги! Неужели она действительно так думает? После всего? — Нет, конечно нет! С чего ты это вообще взяла?! — судорожно залепетала Ляпис, срываясь с кровати. — Ты очень и очень мне нравишься. В любом виде. Неужели ты мне не веришь? — Тогда почему ты не смотришь на меня? Всё это время отводишь взгляд, будто я какая-то прокажённая! — Даже сейчас, когда я лежу совершенно голая перед тобой, ты смотришь куда угодно, но лишь бы не на меня! Неужели я настолько отвратна твоему взгляду?! Ляпис резко вдохнула, словно её ударили в грудь. Глаза расширились, пальцы непроизвольно сжали край простыни. — Ты… ты серьёзно так думаешь? — её голос дрогнул, став чуть хриплым. Перидот не ответила. Она лишь крепче вцепилась в подушку, будто пытаясь в неё провалиться. Ляпис медленно выдохнула. Потом, внезапно резко, скинула с себя футболку. — Ляп?! — Заткнись. Смотри. Она схватила руку Перидот и прижала её к своему животу, к горячей, влажной от напряжения коже, к прессу, что судорожно вздымался под пальцами. — Чувствуешь? — выдохнула Ляпис, переводя её ладонь выше, к очерченным рёбрам, под которыми бешено колотилось сердце. — Это не отвращение. Это попытка не сойти с ума. Перидот попыталась отдернуть руку, но Ляпис крепко держала её. — Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь на других? На тех, кто может... ходить? — прошептала Пери, и в её голосе прозвучала горькая усмешка. — Они ведь не разваливаются на части от одного неловкого движения. — Я смотрю на них, потому что они не ты! — голос Ляпис сорвался. — Потому что они не заставляют моё сердце останавливаться каждый раз, когда ты спотыкаешься. Они не заставляют меня сжиматься внутри от желания каждый раз, когда ты проводишь языком по губам, думая, что я не вижу. Ляпис повела её руку ниже, туда, где пылал огонь, зажигавшийся от одного лишь её присутствия. — Вот что со мной происходит каждый раз, когда ты рядом. Когда смеёшься. Когда трогаешь меня. Когда дышишь, чёрт возьми! — её голос сорвался на хриплый шёпот. — Я не смотрю, потому что, если начну, то не смогу остановиться. Она наклонилась, впиваясь губами в дрожащее плечо Перидот, ощущая, как та резко вздрогнула. — А ты сейчас... ты слабая. Уставшая. Раненая. И я не могу... — её зубы легонько сжали кожу, — Не имею права быть эгоисткой. Перидот резко перевернулась, и теперь уже её ладони впились в бёдра Ляпис, оставляя следы. — А если я хочу, чтобы ты была эгоисткой? Глаза Ляпис вспыхнули в полумраке. — Тогда, — она накрыла Перидот собой, прижимая к матрасу, но останавливаясь в сантиметре от её губ, давая последний шанс отступить, — ты получишь ровно то, о чём просишь.

──────────── ✧･ﾟ✰ﾟ･✧ ────────────

Тишина в спальне стала густой и сладкой, как мёд. Золотистый свет гирлянды рисовал узоры на потолке, а их судорожное дыхание было единственным звуком, нарушающим ночной покой. Ляпис не могла остановиться. Её губы, будто по своей собственной воле, продолжали касаться кожи Перидот. Каждое прикосновение было тихим обетом, клятвой, начертанной на карте её хрупкого тела. Тонкая шея, где пульс отстукивал тревожный, но живой ритм. Плечо, с его острым, изящным изгибом. Лопатка, выпирающая под кожей, как крыло, нуждающееся в заботе. — Ляп... — имя сорвалось с губ Перидот как смущённый, перехваченный вздох. Она слегка заёрзала, и Ляпис тут же замерла, готовая отстраниться. Но вместо того чтобы оттолкнуть, Перидот медленно, с небольшим усилием, перевернулась на другой бок, чтобы встретиться с ней взглядом. Её глаза в полумраке казались бездонными, тёмными изумрудными озёрами, в которых тонули все страхи и всё напряжение дня. — Не заставляй себя… — прошептала она, но в её голосе не было упрёка. Лишь какая-то бесконечная толика грусти, от которой Ляпис отчаянно собиралась избавить ту, хотя бы на эту ночь. Синевласка не ответила ей. Она просто приблизила своё лицо, давая время отпрянуть, и мягко, неслышно, прикоснулась губами к её губам. Это был не страстный поцелуй, а скорее вопрос. Тихое: «Я хочу, а ты?», заданное без слов. Ответом стал встречный, чуть неуверенный, но такой же нежный поцелуй. Пальцы Перидот вцепились в плечо Ляпис, не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться в реальности, которая вдруг начала состоять только из тепла их тел. И этого оказалось достаточно, чтобы сорвать с цепи зверя, что так долго томился в терпении внутри синевласки. Её поцелуи стали смелее, но без грубости. Они сместились к уголку рта, к линии челюсти, к чувствительной шее, где кожа была такой тонкой, что казалось, вот-вот проступит синева вен. — Я так по тебе скучала... — выдохнула Ляпис в её кожу, и голос её был хриплым от долгого сдерживания. — Так сильно... Её губы спустились ниже, к хрупким ключицам, вырисовывавшимся под кожей изящным мостиком. Каждое прикосновение было осторожным, почти благоговейным, но в нём читалась вся мощь её чувств, вся та страсть, что она оберегала и копила все эти долгие месяцы заботы и лечения. Перидот издала тихий, прерывистый стон, запрокинув голову. Её тело, обычно напряжённое от боли или страха, наконец-то расслабилось под ласками, отдавшись давно забытым ощущениям. — Ляп... — снова простонала она, и в этот раз это было чистым, ничем не разбавленным удовольствием. Она чувствовала себя желанной. Не объектом заботы, не пациенткой, не обузой. А девушкой. Любимой и страстно желаемой. Ляпис почувствовала, как по её спине пробежала знакомая дрожь слабости, и немедленно остановилась, приподнявшись на локте, чтобы заглянуть в глаза. — Всё хорошо? — её голос был грубым от дыхания. — Мне остановиться? Перидот лишь покачала головой, её глаза блеснули в полумраке. — Нет... — она потянулась к ней, слабой рукой притягивая её обратно. — Просто... не останавливайся. Воздух в комнате стал густым и тяжёлым, наполненным ароматом их тел, лаванды и чего-то нового, электрического — желания. Ляпис больше не боролась с собой. Её внутренний барьер, возведённый из заботы и осторожности, рухнул под напором внезапно прорвавшейся страсти. Её поцелуи, ещё пару минут назад нежные и вопрошающие, стали увереннее и целеустремлённей. Она медленно спускалась вниз по телу Перидот, и каждый сантиметр, который она открывала, встречался её губами, языком, лёгкими укусами. Её руки не оставались в стороне. Они скользили по бокам, ощущая выпирающие рёбра под тонкой кожей, сжимали ягодицы, впиваясь пальцами в упругую плоть, массировали внутреннюю поверхность бедер, вызывая непроизвольные вздрагивания и тихие стоны. Перидот почти не дышала. Её пальцы вцепились в простыни, голова запрокинута, глаза закрыты. Она плыла по волне ощущений, отдаваясь им полностью. Её тело, долгое время служившее источником лишь боли и слабости, внезапно ожило, заговорило на языке удовольствия. Ляпис чувствовала это каждой клеткой. Чувствовала, как под её ладонями напрягаются мышцы живота, как кожа на внутренней стороне бёдер становится горячей. И тогда она опустилась ниже. Её губы коснулись самой интимной точки, и Перидот вздрогнула всем телом, издав сдавленный, высокий звук. — Ляп... подожди... — её голос был слабым, прерывистым. Но Ляпис уже чувствовала влажность сквозь тонкую ткань трусиков. Сладкий, мускусный запах возбуждения ударил ей в голову, сметая последние остатки самоконтроля. Она прижалась лицом к тому месту, вдохнула глубже, заставив Перидот снова застонать. — Ты вся мокрая... — прохрипела Ляпис, и в её голосе звучала дикая, животная радость от этой власти, от этой реакции. — Вся... для меня. Её пальцы впились в бёдра Пери, удерживая их, слегка раздвигая их. Она нежно потёрлась лицом о мокрую ткань, наслаждаясь тем, как её жена извивается под ней, бессильная и покорная. Перидот ничего не могла поделать. Волны удовольствия накатывали одна за другой, заставляя её выгибаться дугой, а пальцы — беспомощно скрести простыню. Она была на грани, и это было одновременно пугающе и невероятно сладко. Ляпис смотрела на неё снизу вверх, её глаза горели в полумраке. — Ты так красива... — она прошептала это как молитву, как заклинание. — Так желанна. Я сейчас с ума сойду от того, как ты пахнешь. И это была чистая правда. В этот момент для неё не существовало ничего, кроме этой хрупкой, трепещущей под её руками и губами девушки, её тела, её стонов и её абсолютного, безоговорочного доверия. Ляпис слышала каждый её вздох, каждый сдавленный стон, как будто её собственные нервы протянулись и соединились с нервами Перидот. Её движения были напористыми, но не грубыми, властными, но не доминирующими. Каждое прикосновение говорило: «Я хочу тебя всю, но я не причиню тебе боли». Она крючками пальцев зацепила поясок трусиков и медленно, давая время остановить себя, стянула их вниз по дрожащим бёдрам. Перидот аж взвизгнула от неожиданности и нового, обжигающего прикосновения воздуха к обнажённой коже. Её руки отпустили простыню и вцепились в волосы Ляпис, не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться за якорь в этом бушующем море ощущений. — Ты... ты точно... — она не могла договорить, её дыхание сбилось. — Точно, — твёрдо прошептала Ляпис, её губы уже были так близко, что пар от дыхания смешивался с влагой на коже Пери. — Скажешь «стоп» — я остановлюсь. Сразу. Но пока... Она не стала ждать. Её язык, горячий и влажный, провёл длинный, медленный, наслаждающийся путь снизу вверх, заставив Перидот взвыть и дрогнуть всем телом. Ляпис не торопилась. Она исследовала, пробовала, дегустировала. Её руки не прекращали свою работу: одна крепко держала за бедро, чувствуя, как под пальцами ходят ходуном мышцы, а пальцы другой руки нашли напряжённый бугорок выше и принялись нежно массировать его, слегка надавливая и совершая круговые движения. Перидот уже не стонала, она рыдала от переизбытка чувств — тихо, надсадно, срывающимся голосом. Её тело было натянуто как струна, каждое прикосновение языка Ляпис отзывалось гудящей волной от пяток до макушки. — Ляп... я не... я не выдержу... — она билась в её руках, но не пыталась вырваться. Это была борьба с собственным телом, которое вот-вот должно было взорваться от непереносимого наслаждения. Ляпис в ответ лишь утопила лицо глубже, её язык усилил натиск, найдя тот самый чувствительный ритм, который сводил Перидот с ума. Её пальцы ускорились, движения стали более точными, настойчивыми. Она чувствовала, как тело под ней замирает в преддверии кульминации, как судорожно сжимаются пальцы в её волосах. — Со мной, — приказала она хрипло, отрываясь на секунду. — Кончай со мной. И это стало недостающим последним штрихом. Перидот вскрикнула — коротко, высоко, безумно — и её тело прогнулось в немой судороге, на миг застыв в воздухе, прежде чем обмякнуть на простынях. Ляпис не отпускала её ещё несколько мгновений, смягчая свои прикосновения до лёгких, ласкающих поцелуев, помогая телу спуститься с пика. Она медленно поднялась, её подбородок блестел. Она смотрела на Перидот, которая лежала с закрытыми глазами, совершенно разбитая, бездыханная и самая красивая на свете. Ляпис мягко легла рядом, притянула её к себе, чувствуя, как бешено стучит её собственное сердце. — Всё хорошо? — снова спросила она, вытирая губы тыльной стороной ладони. Перидот лишь беспомощно кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Но её пальцы нашли руку Ляпис и сжали её с силой, которой, казалось, у неё не могло быть. Это было лучше любого да.