1.

Мы сказочно богаты,

Сказочно богаты,

Сказочно богаты,

Ты и я.

Эй, подожди, куда ты?

Подожди, куда ты?

Подожди, куда ты,

Молодость моя?

      Именно эти слова, ревущие из-за дверей клуба, подтолкнули Нила к возможность перестать бежать в одиночестве.

***

      Музыка, звуки смеха и перестукивания бокалов доносились изнутри, а на парковке этого праздника жизни царило напряжение. Под светом тусклой неоновой вывески, переливавшейся красными и жёлтыми оттенками, на коленях стоял Нил. Его ладони упирались в шероховатую поверхность асфальта, но удержаться было трудно — руки предательски дрожали. Он обхватывал губами нож, холодный, острый и опасно натянувший щёку.       — Смело, — произнёс парень с ножом. Голос ленивый, почти скучающий. Будто происходящее было рутиной и не стоило даже капли адреналина. Он держал нож так, чтобы тонкое лезвие царапало угол рта Нила, рискуя подарить вечную улыбку. Новый шрам, но этот сделает его более узнаваемым. Нил чувствовал, как заточенная сталь царапает зубную эмаль при каждом вдохе. — Ты выбрал не ту машину для угона.       Сердце стучало до безумия громко. Он совершил ошибку. Большую ошибку. Парень с волосами, отражающими всполохи неона, чуть прищурился; его взгляд стал холоднее, чем сталь его лезвия. Он наклонился ближе, будто рассматривая что-то интересное, и заговорил угрожающим шёпотом:       — Сложно говорить с набитым ртом? — Лезвие исчезло с губ, но тут же оказалась у горла. — Дай мне аргумент не убивать тебя.       В его глазах сверкало что-то пугающе безразличное. Будто жизни других людей для него были лишь временной помехой.       Нил не сразу понял, что задерживает дыхание. Нож у кадыка едва касался кожи, но по ней бежали табуны мурашек. Он мог попробовать бороться. Прыгнуть, отбежать, попытаться выкрутить руку угрожающему. Но взгляд парня пригвоздил Нила к месту, его глаза обещали: он не ошибётся. Ни на миллиметр.       — Тебе придётся заметать следы.       — Самооборона, воспрепятствование краже имущества, — усмехнулся парень. — Ещё попытка.       Соблазн выбесить гудел под кожей. Лучше быстро умереть от ножа какого-то психа, чем попасть в руки психа, являющегося биологическим отцом Нила. Он не был трусом. Но умирать сейчас? Слишком долго бежал, чтобы закончить все тут. Он клялся матери, что переживёт отца, на час или год — неважно, но переживёт. Прислушавшись к песне, заставляющей дрожать двери, Нил задумался: он действительно ещё слишком молод… и богат.       — Я заплачу! — воскликнул он и прищурился от того, как кадык прокатился по лезвию. — Десять… Тридцать тысяч.       В ответ на предложение парень заинтересованно наклонил голову.       — Пятьдесят наличными. Больше у меня нет. — Большая сумма, но для этого он и вскрывал тайники своей матери — бумажки на спасение жизни.       Коренастый юноша раздумывал, очерчивая артерию на шее Нила кончиком ножа. Его брови еле заметно нахмурились.       — Слишком много денег за то, чтобы я не марал руки. — он окинул взглядом парковку. — Тебя нужно куда-то подвезти?       Нил был в состоянии самостоятельно вести машину, перед этим вскрыв её. Он пытался выкупить свою шкурку в целости и сохранности, а не рассматривал кандидатов в попутчики. Но идея казалась привлекательной — ездить без страха быть остановленным полицейскими из-за ориентировки по угону. Рядом с кем-то, кто явно способен орудовать хотя бы ножом. Это небезопасно, потому что он не знает этого человека, но Нил никогда и не знал, как это — быть в безопасности.       Если он сможет уехать из этого штата - все риски будут оправданы.       Лучше проявить осторожность. Ничего не помешает этому парню убить его и ограбить, но если заключить между ними соглашение - все может пройти гладко. Все живы, совести чисты, деньги прибавились - деньги убавились, а все воспоминания о сотрудничестве станут просто забавной историей на пару месяцев.       Нил тянет время. Отслеживает малейшие изменения в движениях и в выражении лица. Если этот парень передумает, у него должна быть возможность сорваться с места первым.       — В несколько мест, - он загоняет язык за щеку, оценивая возможные пути отхода - Это небезопасно.       — Очевидно. — Нила больно ткнули в висок рукояткой ножа, но он удержался от поцелуя с асфальтом. — Садись в машину.       Двери машины разблокировались от нажатия на брелок и Нил под тяжестью взгляда человека с ножом сел на пассажирское сиденье. В машине пахло кожей и сигаретами. Водитель в считанные секунды оказался за рулем и заставил двигатель заурчать. Нил с осторожностью осмотрел его. Блондин-тумбочка. Широкая челюсть, перетянутая бледной кожей, искривлённый переломом нос, пирсинг в правой брови, сбитые костяшки и чёрный, местами облупившийся лак на ногтях. Он выглядел угрожающе.       — Помни, я всё ещё могу тебя убить.       Нил шумно выдохнул и усмехнулся:       — Я в твоей машине. Это уже похищение.       Его пальцы всё ещё дрожали.       Машина неслась по ночному шоссе, фары выхватывали из темноты серую ленту асфальта. Лил тяжелый февральский дождь. Огромные капли с глухим стуком падали на крышу и капот, превращая машину в глухой барабан, отбивающий монотонный ритм дороги.       Салон погрузился в молчание, едва Нил показал точку на карте. Несколько часов дорога шла фоном, пока парень с ножом под нарукавной повязкой — Эндрю, — казалось, не утомился тишиной.       — Играем в «правду», — предложил он, не отрывая взгляда от мокрой трассы.       — Я не играю, — буркнул Нил, глядя в окно.              — Играешь. Первая правда. Как тебя зовут?       Ответ застрял в горле. Нормальные люди знакомятся. Особенно, если им предстоит быть попутчиками в долгом путешествии. Но Нил не был нормальным. И очень сомневался, что таковым является Эндрю. Осуждать обоих за настороженность было бы признаком беспросветной глупости.       Говорить правду было против инстинктов Нила. Но тут, в этой машине, под этим дождём, почему-то казалось, что, если он скажет ложь, Эндрю заметит. И сделает выводы. Перспектива лишиться иллюзии безопасности пугала, как минимум потому, что уже вторые сутки Нилу было очевидно, что некто наступает ему на пятки.       — По документам я Нил Джостен.       — И они, очевидно, поддельные. Смысл игры в том, чтобы отвечать на вопрос правдой.       — Натаниэль Веснински, — шёпотом произнес он, отдавая всё воле случая и уповая на шанс, что его тихое признание заглушит дождь.       Пальцы Эндрю чуть сильнее сжали руль. Взгляд блеснул коротким, острым интересом. Эндрю знал. Может, не всё, но достаточно, чтобы имя прозвучало для него не пустым звуком. А ещё, возможно, видел фото его отца.       — Читал об этом на форумах? — пробормотал Нил, наблюдая, как Эндрю почти незаметно ухмыльнулся.       — Я учусь на факультете уголовного правосудия.       Кулаки сжались до белеющих от натуги костяшек. Вот чёрт. Читал форумы? Слушал целые лекции.       — Я не спрашивал, — огрызнулся он, не в силах скрыть напряжение.       — За счёт заведения.       Он знал. Один из известнейших серийных убийц современной истории Америки. Убитая жена. Без вести пропавший сын. Десятки трупов, разбросанных по всему штату. Эндрю сейчас получил информацию, которой не обладало ФБР: Натаниэль жив и прямо сейчас сидит на пассажирском сидении его автомобиля. В СМИ гуляло несколько теорий о нём: или он умер от рук отца и тело было более тщательно спрятано, чем тело его матери, висевшее в петле над входной дверью в их семейное гнездышко, или же мальчик бежал с отцом, будучи замешан в его преступлениях. Неясно, в какую из этих теорий верил Эндрю.       И что важнее — неясно, какова его собственная.              Эндрю видел фото. Мест преступлений, трупов, дома Веснински и самого Мясника.       С раннего детства все соседи и учителя твердили, что Нил похож на отца. Копия. Младший. Чтобы отличаться, даже если его видит только зеркало, голубые радужки всегда были спрятаны за тёмными линзами. Волосы, которые мама единожды покрасила в чёрный, давно отросли, и Нил больше не прикасался к краске. Они и так были на несколько тонов темнее волос отца, а из-за недоедания и использования дешёвых шампуней потеряли свою упругость и превратились в копну ломанной соломы. Но сейчас, услышав признание, Эндрю наверняка подмечает сходства, и от этого было тошно.       Машина, вопреки ожиданиям, не остановилась.       Эндрю не нажал на тормоза, не выставил его на обочину. Просто окинул взглядом и продолжил вести машину. Сначала Нил чувствовал себя оглушённым. Потом растерянным. А потом внутри что-то медленно разжалось — как если бы он сжимал кулаки всю жизнь и вдруг позволил себе ослабить хватку.       Эндрю знал. И не ушёл.       И эта мысль оказалась странно теплой. Даже если это из-за предложенной суммы. Приятно, когда, узнав о том, кто ты, тебя не отталкивают. Нил знал, что их путешествие не продлится долго, но спустя три часа в дороге он ещё не успел пожалеть о решении ехать с парнем, который угрожал его убить.       Тема не поднималась до завтрака в придорожной закусочной. Эндрю был или хорошим студентом, или чертовски внимательным и сообразительным парнем. Поедая блины, тонущие в шоколадном топпинге, он уточнил, есть ли связь между двумя свежими трупами с почерком Мясника в Южной Каролине и тем, что в ближайшую неделю им предстоит пересечь пять штатов в сторону севера. Нил лишь пожал плечами.       К вечеру каждый из них почувствовал острую нужду в подушке под головой. Они поочередно зевали, но никто долгое время не решался начать этот разговор. Завидев на горизонте очередной мотель, Эндрю сбавил скорость:       — Разные номера. Ты платишь.       На ресепшене курила женщина с одутловатым лицом и вопиюще неприличным дефицитом ткани на плечах. Лямки бюстгальтера, просвечивавшего через хлопковую майку, перетягивали плечи и оставляли багровые полосы на складках кожи. Эндрю скривился, а после приветствия новых гостей утробно зарычал.       — Один номер, принцессы?       — Два, — ответил Нил, взяв на себя все дипломатические движения. Нутро подсказывало, что он справится лучше и привлечёт к ним меньше внимания.       Женщина хохотнула, вырвала из руки Нила протянутые наличные и бросила на стойку два ключа.       Поднявшись на нужный этаж, они замерли, каждый у своей двери.       — Если решишь сбежать, не заработаешь. Но я тебя не осужу.       — Говоришь так, будто мне не плевать, что ты обо мне думаешь.       Впереди у них будет несколько часов на расстоянии друг от друга, это будет первый раз с начала их путешествия. Эндрю уже знает о том, кого он подобрал на парковке у бара, и знает о рисках пребывания в его компании. Им двоим стоит подумать о принятых решениях и отдохнуть.       Возможно Эндрю сейчас и ведёт расчеты всех «за» и «против», но Нил, едва его голова коснулась подушки, погрузился в сон без сновидений.       Утром они встретились на парковке.       Дорога размывалась в один непрекращающийся серый поток. Фастфуд, заправки, фонари, чьи-то чужие разговоры в магазинах.       Каждое утро Нил покупал газету, отслеживая надвигавшуюся угрозу. Они постепенно узнавали друг друга: Эндрю начинал день с кофе; Нил не любил сладкое, но прихватывал шоколадные батончики и драже на заправках, узнав, в каком количестве их может употреблятьчеловек рядом.       Постепенно их паранойя по поводу друг друга притупилась.Нил перестал ждать что в него может прилететь что-либо тяжелее бутылки, а еще начал надеяться, что Эндрю однажды решит передавать все из рук в руки. Никому не понравился итог просьбы передать картошку фри, так что надежда живет и процветает. Время от времени он дремал в машине, а когда просыпался, улавливал на себе лишь короткий взгляд из-за руля и не обнаруживал никаких повреждений. Эндрю отмечал на картах места обнаружения новых трупов, выясняя в каких штатах активнее сейчас трудятся над расследованием. Сбрасывал с хвоста все машины, которые следовали за ними больше восьми километров смертоносными съездами в город. Наличие общего врага действительно сближает. Миньярд вероятно присмотрелся и понял, что угроза не в Ниле, а в том, кто преследует их вереницей трупов с отрубленными мизинцами.       Быть с кем-то приятно.       Он понимал это, когда ловил себя на том, что считает секунды, пока Эндрю выйдет из закусочной. Когда салютовал двумя пальцами от виска кассирам, зная, что в этом жесте кроется не только новая привычка, но и чей-то взгляд, чей-то голос и запах. Миньярд не делал ничего, что можно было бы принять за заботу прямо, от своего лица. Но, например, когда Нил натер мозоль и пожаловался на это — на следующее утро в его кармане появилась упаковка пластырей. Нил тогда только фыркнул и выбросил их в бардачок.       Но теперь, когда он это осознал, когда смотрит, как Эндрю курит, задумчиво щурясь на дорогу, у него пересыхает в горле.              Он не должен этого чувствовать. Не должен привязываться. Не должен доверять. Не должен замечать, как Эндрю увлажняет губы перед тем, как сделать глоток кофе. Как его пальцы слегка постукивают по рулю, когда он сосредоточен. Как он иногда хмурится, читая газету, не замечая, что Нил уже давно не следит за заголовками — только за ним.       Это чертовски опасно.       Но когда машина мягко притормаживает у следующей заправки, когда Эндрю на секунду задерживает взгляд на нем, а потом молча выходит, оставляя ключи в замке зажигания — Нил не может не улыбнуться.       Это приятно. Быть рядом с Эндрю.       На седьмой день они добрались до Мичигана, и Нил направился на поиск сокровищей матери, а Эндрю — в торговый центр за одеждой Нилу. По его словам, ему надоело просовывать двадцатки каждому служителю закона, который останавливал их и не признавал в голодранце на пассажирском студента престижного колледжа на каникулах. Слышать аргумент о том, что все дело в водителе отказывающимся говорить со свиньями, Эндрю отказывался.       Металлический чемоданчик был неглубоко зарыт в тридцати шагах от проржавевшего дорожного знака под камнем, обмотанным ограждающей лентой. Каждое сокровище Мэри было интригой: там могли быть деньги, оружие или, как сейчас, улики — тесак и окровавленные верёвки в зип-пакете. Мама знала о преступлениях своего мужа и часто являлась их свидетелем. Она крала доказательства и вела блокнот с местами захоронений трупов. Именно его Нил ищет последний год.       Они сбежали из дома в пятнадцатый день рождения Натаниэля. Со дня на день отец планировал начать посвящать сына в дела посерьёзнее разрубания куриных шей и потрошения поросят на заднем дворе. Он считал, что его семья обязана разделять его интересы и помогать утаскивать проезжавших мимо их дома студентов в подвал. Натан был богатым человеком, был совладельцем нескольких лесопилок, баров и закусочных.       Именно деньги передали Мэри из рук полиции в руки любящего мужа, уже как два года тосковавшего по пропавшей жене.       Два года она с сыном колесила по стране и прятала сокровища. Её план был прост: она не понесёт улики в полицию, но предложит указать на них, если ей и сыну обеспечат безопасность до задержания Натана. Уходя на сделку, она оставила Нила и карты в мотеле. Защищала сына до последнего. В номере она оставила записку с инструкциями на случай, если она не вернётся в течении двух дней: Нил должен был бежать до совершеннолетия, ибо при обнаружении его не станут слушать, не передадут в систему, а вернут отцу.       Никому не верь.       Не переставай бежать.       Переживи отца.       Инструкций для реальности, в которой о преступлениях отца узнает мир, и тот пустится в погоню за сыном, не имелось.       Совсем недавно Нилу исполнилось восемнадцать. Риск вернуться к отцу исчез, как только о его преступлениях стало известно, но он продолжал прятаться и рассчитывал довести план матери до завершения, притащив все улики и Натана на хвосте в руки ФБР.       Он ещё не рассказывал Эндрю о конечной цели их разъездов и своих скитаний, но хотелось. Из-за специальности попутчика, конечно. Или так Нил оправдывал притяжение и доверие, зарождавшиеся в мышце.       Вернув найденное обратно под землю, Нил направился по дороге к месту встречи. Улики он никогда не таскал за собой — оставлял на месте.       Уже в мотеле они странно дурели. Это был первый раз, когда Эндрю пустил Нила в свою комнату. За всё нужно платить свою цену, так что Нилу предстояло устроить показ мод на протёртом за годы ковролине. Неизвестно, как Миньярду удалось угадать с размерами, но ничего и нигде не давило и не свисало. Двое джинс и брюки, свитер, футболки, толстовка и пальто. Недоумевая, зачем всё это было нужно, Нил ходил от двери к окну и ощупывал мягкие ткани на себе; Эндрю развалился на кровати, дымя сигаретой, лениво следил за ним, и в его взгляде скользило что-то почти довольное.       — Нашёл то, что искал?       — Ага, тесак моего отца, которым он отрубил конечности пятерым. Завтра заедем в отдел полиции — завезём.       Он не успел сказать, что это была шутка. Эндрю сорвался с кровати быстрее, чем Нил понял, что его план поиграть на эмоциях Эндрю оказался явным перегибом. Нил потянулся, чтобы схватить его за запястье, остановить, попросить шанса объясниться — но в последний момент замер.       — Нет.       Ничего, кроме этого слова. Никакого предупреждения в голосе, никакого движения назад — просто жёсткое, сухое «нет».       Нил застыл.       Это был первый раз, когда Нил потянулся с намерением прикоснуться. Сам Эндрю никогда не касался его: ни при посадке в машину, ни в дверях номеров, ни за столом в закусочной. Они не трогали друг друга случайно: не задевали плечом, не хватали за локоть, не перехватывали предметы из рук. Между ними всегда была дистанция. Между миром и Эндрю всегда была дистанция. Казалось, Миньярд всегда заранее просчитывал, по какой траектории ему следует двигаться, чтобы никто даже случайно не соприкоснулся с ним своим телом. Эндрю не нравились прикосновения. Это было очевидно для того, кто смотрел на него, а Нил только этим и занимался в последнее время.       Медленно, почти демонстративно он убрал руку, позволил пальцам сомкнуться на собственном колене.       — Это была шутка. Я бы не стал подвергать тебя такой опасности.       Эндрю потянулся к Нилу. Всего лишь движение — спокойное, выверенное, как всегда. Но сердце у Нила сбилось с ритма ещё до того, как их пальцы соприкоснулись. Эндрю переплел их мизинцы.       Кожа загорелась под этим почти невесомым прикосновением, и он не знал, что с этим делать. Не знал, как контролировать дрожь в пальцах, как скрыть идиотское, жалкое желание прижаться ближе, задержаться в этом моменте.       Тихо вздохнув Эндрю прошептал:       — Ненавижу тебя.       Не зная как ответить, чтобы скрыть дрожь, Нил решил молчать. Всё, что он чувствовал внутри, можно было сравнить с ударом электрошоком. Мышцы покалывает, зубы норовят застучать, а место их соприкосновения пылает жаром, который по телу разгоняет кровь.       Они сидели так несколько минут. В тишине. А потом Эндрю решил, что достаточно. Он убрал руку и развалился на кровати. Нил тоже внешне не придал произошедшему значения. Собрал в охапку свои новые вещи, повернулся и вышел, но…              Он всё ещё чувствовал прикосновение, которое впервые не принесло никакой боли.       Утром он с трудом втиснул новые тряпки в спортивную сумку.       Впервые за долгие годы Нил ощущал себя настоящим. Не бегущим, не замирающим в страхе, не кем-то, кто растворяется в толпе ради выживания, — а живым. Они ехали, не торопясь, слушая радио, ловя между треском помех обрывки песен и голосов ведущих. Иногда он закрывал глаза и позволял себе думать, что всё это — обычное путешествие. Что нет ни прошлого, ни страха, ни того, что маячит впереди.       Они останавливались на заброшенных полях, вылезали из машины, чтобы просто постоять под открытым небом. Дышать. Нил рассказывал о звёздах, а Эндрю слушал, не перебивая. В такие моменты наступающая со временем тишина между ними была наполненной — не угрожающей, не напряжённой, а почти комфортной.       Он показывал, как вскрывать замки в мотелях: легко, быстро, словно это был не взлом, а всего лишь ловкость рук. Эндрю следил за движениями его пальцев, иногда криво усмехался и пробовал повторить. Его руки были точными, уверенными. Запирающие механизмы поддавались ему неохотно, но неизбежно. Нилу это нравилось.       А потом они ели мороженое перед телевизором, забравшись с ногами на старые, пахнущие пылью диваны. Липкий холод стекал по пальцам, языки пламени в рекламных заставках мелькали на их лицах, а время будто теряло свою остроту.       Будто мечта стала явью.       Все омрачило утро, когда Эндрю вытащил его из кровати, почти пинками усадил в машину и сосредоточенно гнал два часа. В мотеле, в котором они останавливались за день до этого - было найдено тело парня их возраста с мизинцем, судя по заключению экспертов, отрубленным. Неспешное существование лопнуло, как переполненный шарик. Реальность напомнила о себе.       Машину поместили на крытую парковку до лучших времен, а ехать они продолжили на арендованных машинах, меняемых дважды в день. Нил научил Миньярда вскрывать и заводить автомобили, но выбор упал все равно на легальные методы. Они начали арендовать один номер на двоих, чтобы всегда знать о состоянии друг друга. Порой они спали посменно.       Паралельно с утихающим ужасом Нил вел бой со своими эмоциями.       Способность чувствовать влечение - самое большое открытие Нила за последний год. В прошлом он узнал, что его отец не способен скрывать свои преступления вечно.       Фильмы, которые они смотрели в мотелях, предлагали стандартный сценарий — мгновенные искры, внезапное желание, почти механическое притяжение. Но у него этого не было. Никогда не было. Он мог признать красоту, мог отметить, что человек выглядит привлекательно, но это ничего не значило. Он не испытывал желания просто потому, что кто-то был красив.       Но теперь… теперь он понимал, что что-то изменилось. Улыбка растягивала губы, когда он замечал, что Эндрю смотрит на него своими красивыми глазами цвета ореха. Он бесконечно менял станции радио для того, чтобы Эндрю отвел его руку прикосновением.       Когда в закусочной к Эндрю подошла девушка он послал ее раскрыв свою ориентацию. Он - гей. С этого самого дня сны Нила перестали быть кадрами дорожного броманса.       Параллельно в голове всплывал вопрос: а что думает сам Эндрю? Почему-тоНилне верил в проскальзывавшие иногда слова о ненависти. Если бы ненавидел — разве он остался бы рядом?       Он закапывал свои фантазии и надежды напоминаниями о том, что Эндрю тут ради предложенной суммы. Но… Если бы они встретились при других обстоятельствах, у Нила был бы шанс прикоснуться к его губам наяву?       Второй точкой в их путешествии и предпоследней в картах Нила стала метка в Мэриленде. На место отправились вдвоём. Это был первый раз, когда Нил оказался столь близко к своему дому с момента, как покинул его. Тревога разрасталась под кожей клубками колючей проволоки.       На рассвете Нил выложил Эндрю всю информацию: рассказал как бегал последний год, что и зачем ищет, про планы пойти в ФБР и увидеть, как его отец отправляется за решётку. Точка в Мэриленде выглядела как капкан, который неизбежно закроется, но Эндрю заключил, что штат, возглавляющий расследование, будет более чем бдительным. Нил ему верил.       Они нашли тайник под ступеньками заброшенного дома лесника. Там, под слоем увядшей листвы и спрессованной за зиму земли, лежал металлический бокс для обеда, защищавший содержимое от влаги и плесени. Замок давно проржавел, но поддался надавливанию пальцев, щёлкнул и раскрылся. Нил вцепился в найденное без какой-либо бережности.       Блокнот.       Блокнот согнулся дугой, а обложка натянулась от хвата длинных и тонких пальцев на нем. Со стороны Мэри было бы логично спрятать его в штате, в котором она проживала, чтобы время от времени навещать это место и вносить новые данные. Нил мог давно догадаться, но страх сновь оказаться рядом с домом отбивал охоту к любым размышлениям.       С плеч будто сошла лавина из булыжников и кирпичей, которыми Нил строил себя и свое существование.       Он обернулся к Эндрю, молчаливо наблюдавшим за всем из-за плеча попутчика. Его лицо было стабильно пустым, но напряжённая поза выдавала любопытство и волнение.       — Это оно?       — Да, — выдохнул Нил.       — Тогда давай наконец уедем из этого штата. — он развернулся и пошагал к окраине леса, где они бросили машину.       Нил направился за ним.

***

      Опять эта песня. Нил прикрывает уши и смотрит на Эндрю. Он надеется, что смог скорчить лицо с субтитрами. Хмурится, бросает короткий взгляд на колонку, словно пытается прожечь её взглядом, и запрокидывает третий шот, даже не моргнув. Он не планировал пить, но хотелось забыться. Последний труп в трех штатах от них и Эндрю пообещал присмотреть.       Нил ему верит.       Он опустил голову, покрутил стакан в пальцах, слушая, как алкоголь плещется о стеклянные стенки. Странно: всего три дня назад он чувствовал себя легче, чем когда-либо за последние годы. Он нашёл блокнот, проделал огромный путь, он почти закончил. Он должен был чувствовать себя свободным. Вместо этого с каждым днём его накрывало все сильнее. Он чувствует огорчение. Это не конец. Это не точка. Это не завершение пути. Это всего лишь новый поворот, за которым неизвестность.       Эндрю наблюдает за кем-то за его спиной, равнодушно, почти лениво. Тот, кого он рассматривает, не такой уж и незаметный: высокий, темноволосый, с открытой улыбкой и настойчивым взглядом. Спустя несколько минут брюнет встает и направляется в туалет. Нил смотрит, как его спина скрывается за дверью. Через несколько мгновений Эндрю поднимается с места.       — Скоро вернусь, — бросил он, двигаясь в сторону туалетов.       Теперь Нил смотрит, как его спина скрывается за дверью. А затем резко выдыхает и вдавливает пальцы в край стола.       Вот оно.       Нил отвернулся, подняв стакан, но так и не выпил. Алкоголь уже не помогает.       Вот почему накрывает. Вот почему достижение цели огорчает.       Нужно прощаться.       Ему следовало уйти ещё в Мэриленде. После того, как они оторвались от Мясника, а он вцепился в блокнот. И до того, как просидел ночь в ступоре на плитке в мотеле, размышляя, как он выкинет из головы Миньярда. Это была их точка, их финальная остановка, и на следующий же день они должны были разойтись. Но он не ушёл. Эгоист.       Нил держался за эти дни. Держался за прикосновения взглядами, за поездки с остановками на пустых трассах, за разговоры, которые никогда не заходили слишком глубоко, но всегда были чем-то большим, чем просто слова.       Потому что он жадный. Потому что ему всегда было мало.       Но у Эндрю есть своя жизнь. Братья, университет, друзья, парни в барах… И эта жизнь не включает Нила в качестве постоянного элемента.       Он закусил губу и закрыл глаза.       Надо остановиться.       Надо отпустить.       Двери туалета открылись вновь слишком быстро. Миньярд отсутствовал две минуты, не больше. Нил даже не перешёл к жалению самого себя в своих загонах, как в поле зрения снова попала его сутулая фигура. Эндрю вышел так же спокойно, как ушёл, но у него на лице возникла тень раздражения. А за его спиной брюнет держится за челюсть и морщится.       Похоже, вечер у незнакомца сложился не так, как тот рассчитывал.       Нил оторвался от стола, взгляд сам сорвался на Эндрю, задержался на его руках, когда тот поднёс бокал к губам. Костяшки белеют, пальцы слегка дрожат, но только на секунду. Нил бы этого и не заметил, если бы не всматривался так пристально.       — Что? — лениво бросил Эндрю, не глядя на него.       — Ничего. — Нил скрестил руки на груди и откинулся на спинку стула.       В воздухе висит напряжение. Оно тяжёлое, липкое, цепляется к коже и делает каждое движение будто замедленным, будто более осмысленным, чем оно есть на самом деле.       Что-то сдавило грудь. Это новое чувство с усердием обгладывает его кости. Ревность. Глупость, которой с ним никогда не должно было случиться. Ревновать можно только что-то своё, а своего у Нила никогда не было.       Он сжал пальцы в кулаки, ногти впились в ладони, и его бросило в злое, колючее бешенство от того, что у него нет права чувствовать себя так. Это знак, что пора заканчивать.       — Завтра последний день, — бросил он ровным тоном, не глядя на Эндрю.       Тот не сразу ответил. Кажется, даже не сразу понял, к чему это. Качает виски в стакане и задумчиво смотрит, как янтарная жидкость облизывает стенки.       — О’кей, — спокойно согласился он.              Нил не знал, что ожидал услышать. Протеста? Возражений? Вопросов? Конечно же, нет. Просто согласие. Все эмоции и притяжение — проблема Нила. Эндрю никогда не скажет того, что хотел бы услышать Нил. Никогда не потянется к нему. Никогда не захочет остаться рядом. Нил всегда знал, что это временно. Знал — и всё равно позволил себе глупую, наивную надежду.       Завтра последний день и Нил, глупец, попытается оставить хоть какие-то положительные воспоминания о себе. Но он уже понимал, что этого мало. Потому что правда, к которой он так долго не хотел прикасаться, вдруг становится очевидной.       Нил влюблён в Эндрю и продолжать тянуть его за собой из-за этого чувства опасно.       Влюблён в его злость и ярость, в его тишину, его тяжёлые взгляды, его короткие касания и переплетения мизинцев над консолью автомобиля. Влюблён в его упёртость, его нежелание быть мягче. Влюблён в то, что в Эндрю есть что-то непреклонное, железное, что-то, во что Нил теперь верит. Влюблён в то, что благодаря ему Нил чувствует, что существует.       И если он когда-либо должен был сказать что-то, что разорвёт его на части, но освободит изнутри — то это должно случиться завтра.       Они молча допили напитки. Молча вышли из бара. Молча доехали до мотеля. Сегодня они не едят мороженое и не смотрят кулинарное ток-шоу, за которым провели последнюю неделю.       Сегодня они просто ложатся спать.