2.

      Сон на просевших дешевых матрасах может помочь и в девятнадцать ощутить надвигающуюся старость. Если бы Эндрю не поддерживал свою широкость ежедневными силовыми упражнениями? скрутился бы в креветку к финалу их путешествия.       Финал.       Мальчик, которого он подобрал на заблёванной парковке, сказал, что сегодня их последний день.       На первых десяти отжиманиях Эндрю мысленно зовёт Нила глупым. На следующих десяти — ещё глупее. К тридцатому он уже молчит, потому что начинает осознавать, насколько это не про глупость. К пятидесятому отжиманию Эндрю признаёт: он не ожидал, что конец действительно настанет так скоро. Они не договаривались быть вечными. Но Нил сказал это как констатацию факта, без шанса на протест, без обсуждения. Как будто между ними ничего не было. Как будто Эндрю не впускал его ближе, чем когда-либо кого-либо.       Может быть, он понял? Залез в голову Эндрю и прочитал каждую похабную мыслишку, которую он позволял себе в сторону Нила. Понял, как сильно Эндрю его ненавидит?       Его мышцы работают в привычном ритме, дыхание ровное, но внутри что-то сбивается с такта. Он чувствовал это когда-то. В доме, в котором ему готовили блинчики на завтрак, покупали книги и одежду. Он вновь чувствует, что хочет остаться. В прошлый раз в углах уютной гостинной прятался монстр. В этот раз перед ним беглец, который не знаком с концепцией покоя. Ради Кэсс он учился молчать. Ради Нила он впервые обратил внимание на день Святого Валентина и приготовил подарок. Это не о самопожертвовании или безвозмездности, подарок очень эгоистичный.       Он встаёт, стряхивает с себя напряжение и направляется в душ.       Когда Эндрю стучит в дверь Нила, его встречает тишина. Он ждёт. Три удара пульса. Четыре. Пять. Глупо, но ждёт. Потом сжимает челюсти и разворачивается обратно.       Сбежал.       Это должно было быть ожидаемо. Это даже не должно было задеть, но Эндрю ощутил, как внутри что-то медленно заворачивается в плотный узел. Ещё не боль, но уже близко.       Неужели он не достоин прощания?       Он возвращается в номер, хватает сумку и обнаруживает в ней несколько пачек денег, перетянутых канцелярской резинкой.       Замки всегда поддавались Джостену, и, чрт, Эндрю не думал, что не заметит, как к нему входят ночью. Даже если до этого осознавал, что Нил до жути тихий.       Он долго смотрит на деньги. Холод поднимается откуда-то изнутри, растекается по телу. Он не уверен, что злится. Может, это раздражение. Может, пустота. Может, что-то ещё, чему он не хочет давать имя.       Миньярд закрывает купюры своими вещами, которые яростно пытается уместить в потяжелевшей котомке, почти срывая молнию. Плевать. Должно быть плевать — значит, будет.       Уже направляясь к выходу, Эндрю замечает клочок бумаги, подсунутый под дверь.       Адрес. Пляшущие буквы писались в спешке.       «Не бери машину – это недалеко.»       Эндрю смотрит на записку несколько секунд. Потом засовывает её в карман и выходит прочь из очередного мотеля.       Если это ловушка — пусть.       Если это ещё один способ Нила сказать «прощай» — он это услышит в лицо.       В назначенном месте располагался ветхий многоквартирный домишко, что-то между притоном и пристанищем выброшенных стариков. Многолетние разводы на окнах, облупившаяся краска на дверях, запах сырости и застоявшегося дыма. Оборачиваясь по сторонам в поисках рыжего гнезда, Эндрю приметил троих подростков на углу, вероятно, торгующих веществами.       Отличное место для свидания.       Не прошло и пяти минут, как из переулка выскочил Нил. Он подхватил ладонь Эндрю после кивка и потянул его прочь из этого района. Можно было для приличия посопротивляться и потребовать объяснений, но он уже смирился с тем, что доверять Нилу легко и приятно.       Двадцатиминутная прогулка меж уродливых домов закончилось столкновением с машиной, дверь которой сейчас открывает Нил. Эндрю смотрит на происходящее так, будто его только что ударили по затылку. Он моргает. Медленно. Потом снова.       Нил.       Угнал.       Чертов.       Фургончик.       С мороженым.       Ну, машинку, на которую он смотрел в детстве и глотал сопли. Мелодия, оповещавшая о её приближении была саундтреком самых приятных снов до семи лет. После семи ничего приятного не снилось, но сейчас не об этом.       Эндрю переводит взгляд на Нила. Он знает. Конечно, знает.       Чувство, которое захлёстывает его, невозможно определить одним словом. Это смесь ошеломления, раздражения и… чего-то ещё, куда более опасного. Что-то, что делает воздух гуще, а его дыхание — короче.       На лице у Джостена эта ухмылка — до смешного самодовольная, до злости невозмутимая.       — Ты… — Голос Эндрю звучит контролируемо ровно. Напряжение внутри скручивается в пружину, мышцы становятся жёсткими, взгляд — пристальным, почти оценивающим.       Нил делает шаг назад, но в его глазах нет ни капли страха — только ожидание.       Эндрю проходит вперёд, загоняя Нила к фургону, и заглядывает в голубые глаза, в которых блестит азарт. Он не надел линзы.       Не прячется.       — Ты хочешь, чтобы я тебя убил? — спрашивает он тихо.       Нил наклоняет голову. Его губы дёргаются в намёке на улыбку.       — Думал, ты хочешь съесть мороженое.       Эндрю выдыхает сквозь сжатые зубы.       Нет, он хочет съесть Нила.       — Залезай в машину.       Эндрю не мог поверить в происходящее.       Они ехали по району в краденом фургоне с мороженым. И не просто ехали. Нил, этот сукин сын, включил долбаную мелодию, и теперь вокруг машины то и дело появлялись дети с чернеющей мелочью в липких ладошках. И, разумеется, Нил, с самым невозмутимым видом, останавливался, открывал окно и отпускал очередную порцию пломбира или фруктового льда за пять центов. Нил решил, что это приемлемая цена для шестилеток.       Эндрю наблюдал за этим с ощущением, будто находится в каком-то грёбаном розыгрыше. Где камера? Его губы сжимались в тонкую линию каждый раз, когда очередной ребёнок радостно убегал с мороженым, а Нил лишь пожимал плечами, мол, надо же не вызвать подозрений.       Как будто они сейчас не выглядели, как два самых странных наркоторговца в истории.       — Когда ты прекратишь издеваться? — наконец выдавил Эндрю, наблюдая, как Нил протягивает маленькой девочке рожок с шоколадной крошкой. Он медленно вдохнул, борясь с желанием впиться пальцами в руль и свернуть куда-нибудь подальше от всей этой показной милоты.       — Ладно-ладно. — Нил выключил зацикленные пятнадцать нот и движением головы попросил Эндрю пересесть на пассажирское, что он и сделал.       Выехав за город, они вырулили на какую-то заброшенную дорогу.       Фургон трясётся на каждой кочке, и Эндрю на автомате вжимается плечом в дверцу, стараясь не думать о том куда его везут.       Деревья вдоль дороги сплетаются в плотный коридор, а асфальт постепенно сменяется утоптанной грунтовкой. Воздух становится тяжелее, как перед грозой, но небо чистое.       Перед Эндрю сидит мальчишка с рыжими растрепанными волосами, слишком цепкий, слишком живой, слишком упрямый для собственного блага. Нил говорит что-то, сосредоточенно вглядываясь в дорогу, и на миг Эндрю позволяет себе просто смотреть.       Запомнить.       Если это прощание, то каким же нелепым оно получилось. Каким красивым вариантом оставить его за бортом. Когда-то он уже переживал нечто подобное. Ему однажды подарили дом, который стал самым страшным кошмаром. Теперь Нил дарит ему финал. Не просто уходит — оставляет ему крошечный, идиотский, карнавальный праздник, чтобы в памяти Эндрю он отпечатался именно таким. Как будто это утешение.       Как будто он не знает, насколько это хуже, чем просто исчезнуть.       Эндрю не мог понять, где тот момент, когда он перешёл черту. Когда позволил себе испытывать больше, чем намеревался? Когда ел то, что покупал ему Нил? Когда скидывал его со своего плеча, на котором Нил засыпал за просмотром фильмов? Когда они сплетали мизинцы в пространстве между ними в автомобиле? Когда накидывал на колени уснувшего свою куртку и заправлял рыжие завитки за уши? Неизвестно, когда, но Эндрю облажался.       Когда он стал достаточно важным для прощального фарса, но недостаточно — для того, чтобы Нил остался?       Если это действительно их последний день, то сегодня его последний шанс. Последний шанс схватиться за то, чего он не должен был желать.       Он хочет поцеловать его. Мысленно, почти машинально, он повторяет это признание, пробуя его на вкус. Да, хочет.       Хочет поймать Нила за воротник, потянуть на себя и разомкнуть этот проклятый, контролируемый Эндрю баланс между ними.       Хочет, чтобы это было его решение.       Хочет, чтобы это был не конец.       Дорога впереди сужается так сильно, что он уже открывает рот, чтобы спросить, точно ли они здесь проедут, но в следующую секунду из-за деревьев всплывает серебристая гладь озера.       Нил притормаживает, разворачивается и ставит фургон, потом глушит мотор, и в тишине слышно, как потрескивает остывающий капот и гудят морозильные камеры.       Воздух здесь другой — сырой, тянущийся холодом от воды. Он липнет к коже, пробирается под ткань одежды, оседает на щеках.       — У воды холодно.       — Я разведу костер, если ты не против побыть тут.       Вытащив свою задницу из теплого фургона, Нил прихватил деревяшки, перевязанные бечёвкой. Он начал разрывать небольшую ямку добытым из ближайших кустов камнем и выставлять деревяшки на манер шалаша. Эндрю кружил вокруг, якобы осматривая величие природы, но неизбежно косясь на человека из влажных снов последних недель.       В лучах закатного солнца он выглядел ещё более диким, чем обычно. Неровные тени скользили по его лицу, по острому контуру скул, по растрёпанным рыжим прядям, которые казались огненными в этом свете.       Нил поджёг ком газет, и Эндрю отвлекся от созерцания. Миньярд смотрел, как языки пламени медленно расползаются по краям и как быстро перегорают тонкие листы с многословными некрологами. Хотя бы в одной из газет в стопке должно быть несколько слов об отце Нила.       Ветер с озера толкает дым в сторону деревьев, а огонь с треском пожирает сухую древесину.       Нил был похож на костёр.       Не предсказуемый, а хаотичный, вечно вырывающийся из границ. Греющий, но при этом способный сжечь. Его невозможно держать в руках, невозможно загнать в рамки одного штата, одного дома. Он странствует. Запылает то там, то здесь. А после его ухода остается пепелище, лишь угли от чего-то некогда живого.       — Ты умеешь разводить костры, — бросает Миньярд, усаживаясь на поваленное бревно.       Нил усмехается, бросая в огонь ещё одну ветку.       — Умею, — пожимает плечами. — Никогда не знаешь, когда это пригодится.       Эндрю смотрит, как отблески пламени отражаются в глазах Нила. И понимает, что ему нужно не только тепло костра. Ему нужно тепло самого Нила, чтобы согреться.       Из разрушительного горевания по еще не утраченному его окончательно вырывают вопросом:       — Какое мороженое ты хочешь? — В несколько шагов с подобострастной улыбкой на лице Джостен приблизился.       — Что-нибудь ягодное.       — Клубника и киви? Или я могу посмотреть, что ещё там есть.       Слишком близко.       Эндрю хватается за мизинец Нила своим быстрее, чем обдумывает это движение. Так даже лучше. Неизвестно к чему бы привели размышления, а экзистенциальный кризис маячит за углом весь день.       — У меня нет пяти центов.       Нил моргнул, явно не ожидая, что Эндрю схватит его. И тем более так.       — Эй, — тихо протянул он, но не вырвался. Наоборот, чуть наклонил голову и позволил мизинцам сильнее переплестись. — Это можно засчитать за оплату, но… — Он с нарочито задумчивым видом подставил щёку. — Ты мог бы получше постараться.       Щеки Нила залились румянцем, который медленно, но верно, потянулся к ушам.       Сейчас.       Эндрю развернул лицо Нила к себе, поймав его за линию челюсти. Тот удивлённо замер, но не отпрянул, не вывернулся. Просто смотрел на него.       Какого черта? Эндрю ожидал сопротивления. Ожидал, что Нил усмехнётся, отшутится, отступит. Но тот просто ждал.       Ещё движение, и их лбы соприкоснулись.       — Да или нет?       Взор, несколько секунд назад ласкавший лицо, фотографируя разумом длинные ресницы и россыпь веснушек, сфокусировался на пухлых губах. Чтобы точно дошла суть вопроса.       Тишина. Два удара сердца. Три. Четыре. Когда Миньярд уже готов был отступить Нил потерся своим носом о его и в миллиметры между их губами прошептал:       — Да.       И мир загорелся.       В следующее мгновение губы Нила оказались под его, и всё остальное перестало существовать. Поцелуй был мягким — вначале. Робким, тянущимся, будто они оба боялись спугнуть этот момент. Нил дышал неровно, но не отстранялся, только сильнее сжимал его мизинец.       Если Эндрю чего-то и ожидал, то точно не этого. Не того, что Нил будет целовать его с такой теплотой. Не того, что губы его будут такими мягкими и горячими, что поцелуй будет растапливать его тело и разум медленным, влажным скольжением.       Медленно не получилось.       Слишком много всего — эмоций, желания, неправильных мыслей, запретов и страхов, — рушилось в одночасье.       Эндрю не выдержал и потянул его ближе. Пальцы скользнули в волосы, захватили, сжали, и Нил застонал в его губы. Это был тихий, приглушённый звук, но ударил он сильнее, чем рёв сирен. Нил прижался к нему, чуть наклонив голову, и их губы распахнулись шире. Поцелуй становился глубже, требовательнее. Нил двинулся первым, не боясь, открываясь под ним полностью. Это был не просто поцелуй. Это был пожар, захватывающий их целиком.       Миньярд хочет сгореть.       Когда Нил не просто ответил, а ответил так, Эндрю охватило ощущение чего-то неправильного, невозможного. Как теперь, чёрт возьми, они должны разойтись? Как он должен уйти, когда Нил только что... когда они только что… Если этот вечер заканчивается, как будто ничего не произошло, значит, он снова проиграл. Но, может быть, у него есть шанс? Шанс, что Нил возьмёт его подарок. Не просто как что-то материальное. А как знак о большем.       Сколько это длилось? Минуту? Две? Целую вечность?       Но, когда они наконец разомкнулись, тяжело дыша в общий воздух, на губах Нила была улыбка.       — Я бы дал тебе скидку и за поцелуй в щёку, знаешь, — выдохнул он.       Эндрю шумно вздохнул, расцепил мизинцы и крепко обнял Нила за плечи.       — Заткнись, Джостен.       Потеревшись своей щекой о его, Нил решил пуститься во все тяжкие:       — Ты замерз. — Поцелуй в кончик носа. — Поцелуешь меня ещё раз в машине?       Эндрю сглотнул.       Он же чёртов искуситель.       Они не пошли к водительской двери, а открыли вход в багажную часть фургона. Впервые Эндрю радовался своему росту. Если бы он был выше, пришлось бы сутулиться в тесном пространстве, но сейчас — идеально.       Подтащив Нила к себе за воротник худи и прижав к стене, Эндрю завлёк его в новый поцелуй. Губы, зубы, языки. Они сталкиваются, сражаются, а после зализывают увечья. От внимания Эндрю не скрылось, что Нил предусмотрительно засунул свои руки в задние карманы джинс. И отвел бедра как можно дальше от Миньярда.       Оу…       ДНК можно вычленить из пепла? Хотя, Эндрю будет уже буквально плевать, опознают его или нет.       С пошлым чмоком Эндрю оторвался от губ напротив и оборвал движением языка соединяющую их ниточку слюны.       — Ты… хочешь пойти дальше?       На миг Нил замирает. Эндрю почти слышит, как работает его голова, как он обдумывает этот вопрос, пока страх и желание борются внутри. И вот, наконец:       — Да. С тобой — да.       Весь самоконтроль спотыкается и падает лицом об асфальт. Это «с тобой» — как контрольный выстрел в голову. Челюсть сжимается от эмоций, которые ему не по зубам, а в ушах звенит эхо хриплого, дрожащего голоса.       Все необходимые сигналы получены. Эндрю просовывает ногу между бедер Нила, разводя их этим движением, давая опору и трение. Ощущение горячего напряженного тела перед ним будоражит. На собственную эрекцию давят пуговица и ремень, но пока что терпимо. Ещё порция поцелуев, уже не ограничивающихся губами. Миньярд хочет попробовать всё: смаковать шею, гоняя по ней мурашки, очерчивать зубами челюсть и пройтись языком по лёгкой щетине на подбородке.       Подцепив край толстовки Нила, он чувствует дрожь, пришедшую не от возбуждения. Он догадывался, что торс Нила испещрён шрамами, и, не желая пересекать чужие границы, уточнил:       — Мне плевать на них, но можем не снимать. — Голос Эндрю звучит ровно, но это отточенный годами талант. Внутренне он паникует от того, что чувствует, как пульс стучит в висках.       — Можешь снять, но… Они уродливые.       — Доверься мне. — Миньярд мысленно просит навсегда заткнуться свою лицемерную пасть после произнесённого, ведь он сам не доверяет никому. Но сейчас не о нём. Сейчас — о Ниле.       Эндрю не тянет. Просто задирает ткань, оголяя худое, но крепкое тело, заставляя Нила пройти через это быстро, не мучаясь ожиданием. Когда худи и футболка останавливаются на уровне запястий, заведённых за спину, тот рефлекторно втягивает живот, будто пытаясь уменьшить себя. След от раскалённого утюга на плече, шрам от ножа, пересекающий грудь по диагонали, звёзды стягивающейся к очагу ранения кожи ниже, некогда глубокий порез, второй край которого ещё спрятан под джинсами.       Реакция — шёпот:       — Ты красивый.       Не давая произнести глупость в ответ, Эндрю возвращается к поеданию Джостена.       Парализованный ощущениями, Нил отмирает, когда поцелуи спускаются к его плечам, и твёрдым языком прокатывается по доступной перед самым носом шее. Гортанный стон служит поощрением, и Джостен принимается настойчиво чередовать поцелуи, облизывания и выдохи на влажную кожу. Наслаждение ласками Эндрю обрывает поцелуем и посасыванием податливого языка. Этот неумелый мальчишка разрушает всякое спокойствие и уверенность в том, что Эндрю не способен кончить в штаны от переизбытка эмоций. Тёплая кожа под пальцами, вкус украденных сигарет и газировки, стоны…       Он хочет услышать больше.       Громче.       Поэтому, смотря в голубые глаза, опускается на колени.       Когда губы касаются линии пресса, Нил дёргается и пытается направить свои стоны в район ключиц. Тёплый язык с проколом оставляет за собой влажный след, обрывающийся у кромки джинс.       — Всё ещё да?       Нил шумно сглатывает.       — Да.       Эндрю слышит, как дрожит его голос, и чувствует, как у самого сжимается живот. Он освобождает Нила сначала от давления ремня, потом от трения жесткой ткани джинсов, а потом и от намокших боксеров в оранжево-белую полоску.       Стоило только им скользнуть вниз, как воздух между ними сгустился. Какое-то       мгновение Эндрю просто смотрит.       Касаться Нила приятно, но теперь перед ним картина, от которой перехватывает дыхание: возбуждённое, напряжённое тело, красные следы от одежды, влажные ресницы, чуть приоткрытый рот. Чувство освобождения вырывается из Нила стоном, а разочарование от отсутствия контакта — скулением. Он смотрит на рыжеватую линию волос, тянущуюся вниз от пупка, на кожу, чуть покрасневшую от жара и поцелуев. На то, как бёдра Нила невольно движутся вперёд, как он ищет, ждёт, почти просит. И Эндрю даёт ему это, касаясь лёгким поцелуем головки и освобождая её от плоти мягким прикосновением. Нил дёргает руками за спиной и оцарапывает бедра в поисках опоры, стонет и краснеет от зрительного контакта.       Нилу не положено доверять. Он вырос с этим знанием, впитал его в себя, прожил по этим правилам годы. И всё же сейчас он стоит перед ним — обнажённый и захлёбывающийся от желания.       Если это происходит в первый и последний раз, Эндрю сорвёт голову Нилу и отлетит сам.       Распределив слюну по всей длине высунутым до предела языком и щелкнув им несколько раз по яйцам, он берёт член целиком, дразня мычанием, посылающим вибрацию по чувствительной головке. Он расстёгивает свой собственный ремень, пуговицу, ширинку и трётся о расположенную между ног руку. От лёгких прикосновений по телу мчатся молнии удовольствия. Эндрю прижимает зад Нила к стене, чтобы не ёрзал, а, секунду подумав, сжимает ягодицы и начинает притяжением контролировать глубину проникновения в свою глотку. Стоны и скулеж перемешиваются с просьбами продолжать и молитвами на имя Миньярда.       Никто из них долго не протянет.       Слюна растекалась по подбородку и, кажется, капала на пол. Темп замедлился, и Эндрю начал старательно втягивать щёки. Дальше задницу Джостена сжимала только одна рука, а вторая пробралась в боксеры, высунув из них только головку. Эндрю перекатывал свои яйца в ладони, чередуя с резкой дрочкой. Тяжесть на языке и стоны сверху раскаляли до предела. Член Нила начал пульсировать, а стоны чередовались с предупреждением о приближении к краю. Нил пытался высвободиться, чтобы кончить по итогу в кулак, но Эндрю потянулся за его членом, не выпуская изо рта. Горечь разлилась по языку. Эндрю проглотил и открыл рот, показывая, что ничего не осталось на языке, пока собственная сперма заливала кроссовок Нила.       Его пришлось подхватить за бёдра и прижать к стене, чтобы он аккуратно осел на колени. Они смотрели друг другу в глаза несколько секунд, а потом Нил наклонился для поцелуя. Было нежно, аккуратно, благодарно и трепетно.       Тишина.       Эндрю слышит её в собственном пульсе, в хриплом дыхании Нила, в том, как тяжело ложится воздух между ними.       Он не должен был так терять голову. Всё было слишком: слишком жарко, слишком интимно, слишком честно. Он не должен был так глубоко вжиматься в ощущения, утопать в них. Но стоило ему коснуться Нила, услышать, как он стонет, увидеть, как он тянется, — как всё внутри сжалось от желания. Би скажет, что это прогресс. Точка, которой он никогда еще прежде не достигал. Как она говорила? Всё дело в доверии. Он хотел бы снова толкнуть его к стене. Снова услышать, как Нил зовет его по имени. Снова почувствовать его под собой, горячего, жадного, готового отдать себя целиком. Потому что теперь это его мучает. Потому что теперь он знает, как это звучит, как это ощущается, как это пахнет.       И теперь, когда всё закончилось, когда они молча натягивают одежду, голод не утихает, а на горизонте маячит прощание.       Ремень скользит в петлях джинсов. Застёжка щёлкает. Нил ещё немного неловкий, движения чуть дрожат, но он не скрывает этого. Эндрю любуется покрасневшей шеей, влажными губами, гнездом волос, растрёпанных от его же ладоней. Запоминает.       — Курить будешь? — Голос звучит хрипло.       Нил молча кивает.       Они выходят наружу. Свежий воздух обжигает разгоряченную кожу, но не приносит облегчения. Холод только подчёркивает, как горят уши, как ноют губы, как в груди что-то раскалённое и тяжёлое. Нервы оплетают колючей лозой, потому что солнце уже почти зашло и день движется к своему завершению.       Эндрю знает, что должен сказать хоть что-то, но слова застревают в горле, завязанные узлом. В кармане горит тяжестью подарок, и он мысленно перечисляет пять объектов и пять звуков, пытаясь удержаться на плаву.       Нил закуривает первым. Пламя зажигалки вспыхивает и гаснет, отбрасывая на его лицо короткие тени. Он прикрывает глаза, делая первую затяжку, и медленно выпускает дым, словно смакуя вкус никотина. Эндрю наблюдает. Как губы обхватывают фильтр, как воздух смешивается с табачным дымом, как плечи расслабляются под тонкой тканью худи.       Он закуривает тоже, но табак не не приглушает того, что бурлит внутри. Желание не отпускать. Даже если придется продолжить бежать с Нилом дальше офиса ФБР.       — У меня для тебя есть подарок, — резко выпаливает он, едва не закашлявшись последней затяжкой.       Нил моргает. В его взгляде мелькает настороженность, но он быстро маскирует её под привычную беспечность.       — Ещё один?       — Потеря твоей девственности была незапланированным бонусом. — Эндрю выдыхает дым в сторону, смотрит прямо перед собой.       А потом Нил звонко смеётся. Громко, искренне, запрокинув голову, и этот смех срывается в небо, разлетаясь эхом в уличной тишине.       Губы едва заметно дёргаются вверх. Но всё это не отменяет суть.       Эндрю берет его руку и вкладывает в нее обещание. Нил сжимает предмет в кулаке, но он боится опустить взгляд, боится осознать, что это значит.       — Что это? — Голос звучит слишком осторожно.       Сердце у Эндрю стучит где-то в горле.       Он сглатывает, взгляд цепляется за сигарету в чужих пальцах.       — Ключ. — Слово выходит небрежно, почти грубо. Как будто это не важно. Как будто это мелочь.       Но Нил не покупается. Он не смотрит на ключ, а смотрит прямо ему в лицо. Взглядом, который раздевает до костей.       — И зачем ты его мне даёшь?       Эндрю делает новую затяжку, тянет время, но пелена дыма не закрывает суть.       Потому что я хочу, чтобы ты остался.       Потому что я не готов видеть, как ты уходишь.       Потому что, даже если ты снова сбежишь, у тебя будет место, куда ты сможешь вернуться.       Потому что я буду там тебя ждать.       Слова — не его стихия. Если бы он мог донести информацию до Нила ударом по челюсти, он бы справился.       — Чтобы ты остановился.       — Это слишком опасно, ты же знаешь, — перебивает его Нил.       Опасно? Будто он не знал. Будто в тревоге не придумывал складный рассказ для Мясника о том, что он высадил его сынишку пару дней назад и его точно не стоит убивать, даже если очень хочется, даже если не из-за сына. Но он отважный глупец. Остался. И не потому, что вдвоём было бы безопаснее, а потому что в настоящей опасности был Нил.       — Ты нашёл блокнот. Твой отец в розыске. Уже завтра ты можешь стучаться в приёмную ФБР и требовать кофе со сливками. — Эндрю переплетает их мизинцы.       Нил поднимает голову. Глаза стекленеют и наливаются влагой от приближающейся истерики. Он просто опрокидывается в ожидающие его руки Эндрю.       — Да или нет?       — Да. С тобой — да.       В знак собственно капитуляции Эндрю припадает к его губам.

***

      Когда силы на поцелуи уже на исходе, Нил делает несколько шагов в сторону. Чтобы почувствовать себя, этот момент и ключ в ладони. Сделав одурманивающе глубокий вдох, он опускает голову и смотрит на свои кросовки:       — Это что? Сперма?       — Упс… — пропевает Эндрю, не чувствуя ни единого импульса от давно атрофировавшейся совести. — Я буквально переспал с темой своего диплома.