Вернутся к фанфику
Часть 1. Дурной пример заразителен
30 января 2025, 10:15В свой двадцать один год Оминис усвоил три неписаные истины: с родственниками лучше общаться на расстоянии, преподаватели обращают на тебя меньше внимания, если ты сидишь у них под носом, и чем саркастичнее ты становишься, тем надёжнее защищён — ведь никому не придёт в голову лезть к тому, кто способен откусить тебе руку.
В свои двадцать один год Оминис не переносит свою жизнь, ведь она идёт по четкому сценарию, написанному его отцом.
Вот Оминису четыре, и у него уже три репетитора по иностранным языкам.
Он ещё даже толком не научился ориентироваться в пространстве с помощью своей новенькой белой трости, сделанной лучшими мастерами под заказ, зато уже знает, как эта самая трость называется по-французски.
Вот Оминису шесть, и к иностранным языкам добавляется дошкольная подготовка с мадам Лейстрейндж — старой партнёршей его отца по бизнесу.
Мадам Лестрейндж — дама старой закалки, поэтому Оминис получает от неё по спине всякий раз, когда забывает держать осанку. Она прививает ему чувство ритма, нелюбовь к классической музыке и комплекс по поводу собственного роста, но даёт мощную базу для формирования своей личности.
Оминис идёт в частную школу для мальчиков, потому что его семья считает недостойной обычную общеобразовательную, и учиться ему там действительно тяжело.
Процесс обучения становится бесконечным чередованием занятий в школе и с репетиторами, потому что Оминис — мальчик особенный. Для усвоения школьной программы ему приходится прилагать в сотню раз больше усилий, чем кому-либо ещё в этой школе.
Оминиса ударяют по лицу, когда он приносит в дом первую двойку, после чего он запоминает: всё, что в учебном табеле ниже В+ — совершенно никак не котируется в его доме. И не важно, что эту двойку он получил лишь потому, что на контрольной у него поднялась высокая температура.
Отец Оминиса — человек серьёзный, грубый и очень занятый, снисходительное отношение — самое лучшее, что он от него может получить. Его почти никогда нет дома, в отличие от матери — каждый день он слышит, как её раздражает звук его скрипки, хотя занятия музыкой были именно её инициативой.
У Оминиса несколько старших братьев и сестёр, и все они, в отличие от него, абсолютно нормальные, устроенные в жизни. Его старшие сёстры вышли замуж ещё в девятнадцать, самая младшая из них — так вообще в шестнадцать, а братья уже три года как работают на отца. Все, кроме разве что Марволо.
Марволо в их семье — «оторва», но его характер позволил считаться с его мнением. Марволо — солист популярной группы, он приносит в семью огромное количество денег, популярности и зависти абсолютно ко всем, кто носит фамилию Мракс.
Марволо не любит Оминиса, но его в этой семье в принципе никто не любит — быть Мраксом значит быть практичным, смотреть с открытыми глазами далеко в будущее.
Оминис же, простыми словами, калека. Врождённая слепота двух его глаз закрыла для него почти все профессии, в которых его отец имел хоть какое-то влияние.
Поэтому Оминис знает три иностранных языка — французский, немецкий и иврит, и в совершенстве владеет языком Брайля; умеет играть на скрипке и фортепиано, неплохо поёт, танцует и разбирается в психологии.
Он умеет в этой жизни всё, что доступно человеку без зрения, только абсолютно не понимает, чем именно из этого действительно хотел бы заниматься.
Однажды Марволо берёт Оминиса на репетицию, потому что отец приказывает ему присмотреть за ним, чтобы тот ничего не испортил. У отца — крупная сделка, и деньги там крутятся такие, что говорить вслух о подобных суммах просто неприлично.
Марволо едва огрызается, но хватает Оминиса за шкирку, будто бы он не был способен в свои пятнадцать просидеть в комнате безвылазно каких-то жалких три часа.
Марволо сажает его на заднее сиденье, аргументировав тем, что ему лень доставать детское кресло для переднего, и Оминис сжимается, искренне надеясь, что этого будет достаточно, чтобы Марволо просто про него забыл.
Но он, к сожалению, не забывает, елейным голоском комментируя каждое неловкое движение брата при выходе из машины, будто бы он когда-то выбирал рождаться слепым.
Его ведут вниз по крутым ступеням, и Оминис про себя молится, лишь бы не споткнуться и не скатиться с неё кубарём, переломав ту последнюю, никогда до этого не ломанную здоровую ногу.
Марволо исчезает, естественно, даже не подумав его подождать, и Оминис в очередной раз не понимает, почему нельзя было просто оставить его в первом попавшемся придорожном кафе.
Оминис трогает пальцами стену — надо понимать границы пространства, чтобы не набить новых шишек. Трость помогает, но не даёт ему такого «зрения», как руки — именно поэтому он панически боится их когда-либо потерять.
— Заблудился, принцесса? — Марволо, видимо, надоело наблюдать за его жалкими потугами понять нужное направление. — Стены — не самое приятное, что можно потрогать в этой жизни, поверь мне.
Оминис опускает руку и поворачивается в его сторону.
— Ну же, конфетка моя, на голос иди, — Марволо ухмыляется, он чувствует это в интонации его голоса. — Давай, сладенький, иди к любимому братишке.
Оминис краснеет от стыда, кажется, до корней волос, и хочет плюнуть на всё и уйти; он особенно ненавидел, когда Марволо делал так — завуалировано тыкал в его недуг.
Оминис подходит ближе, хмуря светлые брови.
— Тебе не обязательно вести себя как полный идиот.
Марволо хмыкает, оценивающе осматривая его фигуру.
— А если мне нравится? — Он, определённо, ухмыляется. — Пошли уже.
Марволо скрывается в дверном проёме, и Оминису ничего не остаётся, как следовать за ним.
Трость подводит его в небольшое помещение, не нужно быть зрячим, чтобы понимать, как тут разносится эхо.
— Это Оминис, заноза в заднице на ближайшие три с половиной часа, — лениво поясняет Марволо. — Прижмись куда угодно и, ради Бога, не спрашивай, как дойти до туалета.
Раздаются слабые смешки, Оминис на слух определяет, что кроме них здесь есть ещё трое. Он с помощью трости добирается до заваленного чем-то дивана.
Очевидно, Марволо привёз его в свою студию или ещё чёрт знает куда.
Помещение пахнет потом, ароматическими ванильными свечами, ментоловыми сигаретами и бесконечным творчеством, поэтому Оминис проваливается в мягкую текстуру дивана и не знает, чем занять себя на ближайшие три часа.
Однако всё меняется, когда спустя тринадцать минут группа начинает репетировать. Оминис не слушает популярную музыку, он вообще почти ничего не слушает, потому что у него на это банально не хватает времени. Но когда раздаются первые аккорды, он чувствует, что влюбляется в то, что слышит.
Теперь он понимает, почему отец позволил Марволо настолько уйти от семейного дела — музыкант в семье сплошных дотошных юристов, судей и адвокатов — как минимум странно.
Три часа пролетают как одна минута, и Оминис остаётся под таким впечатлением, что едва не выплескивает все свои эмоции на Марволо по обратном пути.
К счастью, он этого не делает, а Марволо, в принципе, всё равно на то, что думает его младший брат по любому поводу.
Оминис в пятнадцать твёрдо уверен, что мадам Лестрейндж глубоко ошиблась в его детстве, если не донесла до него то, что он услышал в богом забытом месте. Он решает связать себя с музыкой, мгновенно пересмотрев свое отношение абсолютно ко всему.
Спасибо, прости Господи, Марволо, за то, что его жизнь, наконец, приобретает хоть какие-то краски, а скрипка и смычок становятся продолжением его тела.
Оминис сначала зазубривает всю классику — запоминание нот на удивление легко даётся именно когда ты лишён зрения, потому что полагается он далеко не на глаза, а на обострённые органы чувств.
Прощай, отсутствие мотивации в жизни! Оминис вдохновлён настолько, что готов хоть сегодня подать резюме в любое музыкальное агентство, оплачивая их со своих редких карманных средств. Только вот не имеет понятия, как их найти.
Поэтому после он ограничивается написанием своих мелодий в стол, уникальных в своём роде, которые складываются в плавный, надрывный набор звуков.
Но Оминис — не Марволо и его едкого, как кислота, характера у него нет.
Поэтому через пару месяцев после окончания школы отец всё-таки засовывает его в университет Финеаса Найджелуса Блэка на специальность судебной криминалистики, а Оминис понятия не имеет, как он должен заканчивать этот вуз.
Оминис любит читать и в принципе не считает себя глупым, но криминалистика — это в принципе не для всех. Как по мнению отца, он должен был освоить то, что не могут освоить даже зрячие, остаётся для него навсегда неразгаданной тайной.
***
Но были в жизни Оминиса и светлые пятна — одно из них имело, несомненно, очертания Ноктуа Мракс.
В отличие от своего строгого брата, который был отцом Оминиса, Ноктуа отличалась от своей семьи лишь одной чертой — она была до неприличия оптимистичной.
Условия, в которых существовало их семейство, в принципе ставили позитивные качества характера под угрозу — попробуй сохранить оптимизм в перерывах между вечными «должен», «обязан» и «нужно».
Оминис любил свою тётю, и это чувство в его жизни было взаимным. Она, пожалуй, была единственным человеком из всей его родни, рядом с которым он мог позволить проявлять себе хоть какие-то чувства.
Его тётя была до безумия тактильной и с самого детства привыкла трепать его за хорошенькие щёчки. Она продолжала ворковать с ним и теперь, спустя добрый десяток лет, будто бы Оминис — хороший маленький котёнок, а не самодостаточный молодой человек.
Ноктуа учит его быть справедливым, не судить людей по одёжке и любить преданно, её доброта поддерживает его многие, зачастую тяжёлые для него, годы и он был невозможно ей за это благодарен.
Поэтому Оминис делится с ней своей музыкой, а она делает для него, по его мнению, невозможное — находит способ донести её до мира.
Она, в своей самозабвенной оптимистичности, решает за Оминиса, что агенства — это слишком скучно и что лучше он будет вести стримы.
Он искренне пытался переубедить её в том, что это — изначально провальная идея. Какие вообще могут быть стримы у человека, который абсолютно ничего не видит?
Однако Ноктуа его не слушает; она забирает Оминиса к себе из дома, под предлогом того, что в университет добираться от неё на машине всего каких-то жалких пятнадцать минут, но никто и не сопротивляется — выделяет ему отдельную комнату, покупает всю необходимую технику, сама настраивает кадр и, с широкой улыбкой на губах, садит его перед камерой со скрипкой.
Оминис чувствует себя откровенным дураком, но Ноктуа ласково треплет его по светлым волосам, приятно царапая своими длинными ухоженными ногтями, и говорит ему, что ничего страшного не произойдёт, если он просто попробует.
Он понимает, что она, в целом, права, но как же страшно делать что-то в первый раз. Вдруг его музыка не так хороша, как он думает? Вдруг у него ничего не получится?
Оминис выдыхает, пытаясь унять дрожь в руках, ощущая, как сильно вспотели его ладони. А потом вдруг успокаивается, кивает и начинает играть.
Ноктуа сидит рядом с ним, по ту сторону камеры, а он растворяется в музыке, которую создаёт. Ноктуа выводит на экран изображение, где видно только его торс, руки, плечи и губы — ничего лишнего, только то, что необходимо для передачи игры скрипача.
И случайно забредшим на его канал людям заходит.
Оминис собирает рекордные для себя пятьсот тринадцать лайков за первый стрим и сто тридцать восемь новых подписчиков. Ноктуа ласково целует его в макушку, и говорит, что он — умница. Он тает от этой незамысловатой ласки, как пломбир на жарком солнце.
За первым стримом они проводят второй и третий, и теперь Оминис, можно сказать, восходящая интернет-звезда.
Его нестандартный стиль игры привлекает совершенно разных людей, но больше всего их цепляет его загадочный флёр: талантливый стример violin touch никогда не показывает своего лица, не разговаривает, не отвечает на сообщения в чате и, что самое интересное, не просит донатов.
В сети его прозывают «принцем скрипки». Ноктуа пять минут хохочет от того, как сильно краснеет Оминис, когда она называет его так в первый раз.
Она предлагает ему прочитать и другие комментарии в чате, но Оминис вдруг для себя решает, что ему это не то, чтобы интересно. Не хочется слышать в свой адрес критику от абсолютно незнакомых ему людей.
Ему нравится играть, хочется делиться своей музыкой — это он и делает. Теперь даже ненавистная криминалистика в университете не кажется ему такой уж страшной.
Вряд ли он в целом может быть ещё счастливее.
***
Оминис безбожно опаздывал.
Это было на него абсолютно не похоже, как тем более не похоже было на его тётю Ноктуа, которой в принципе было присуще вставать рано даже в свой выходной день.
Однако, случается, они проспали — поэтому сейчас Мракс, на сколько это было возможно с его особенностями здоровья, буквально нёсся по коридорам опустевшего университета.
Удивительное открытие: после начала пары в коридорах университета действительно не было ни души, хотя обычно Оминису приходилось передвигаться исключительно «по стеночке» — и то в соображениях собственной безопасности.
И нет бы, чтобы сейчас была пара у профессора Чесноук — молодая преподавательница души в нём не чаяла, поэтому, опоздай он хоть на половину пары, ничего бы ему не сказала.
Но пара сегодня — у Эзопа Шарпа, ночного кошмара Оминиса с первого курса. Сейчас он уже на третьем, и Шарп ведёт у него снова, на этот раз трасологию и трасологическую экспертизу — второй кошмар Оминиса после преподавателя, который её читает.
Шарп — закоренелый эксперт в своём деле, с таким опытом в реальной уголовной экспертизе, что студентам и не снилось. Естественно, что он считает оскорбительным наличие на потоке абсолютно бесполезного на его предмете слепого студента, тем более что его пропихнули на специальность через связи главного ректора.
Если Шарп заваливает его дополнительными заданиями только за факт присутствия на его паре, страшно было представить, что с ним будет, когда он опоздает на пятнадцать минут.
Повезло ещё, что его кабинет не находился на четвёртом этаже, если свернуть в коридор, ведущий к университетской столовой — можно выиграть две драгоценные минуты.
Оминис, с настойчивостью, достойной олимпийских чемпионов, преодолевает препятствие в виде колонны — кто вообще ставит колонны посередине учебного коридора? И заветный поворот к аудитории оказывается на его финишной прямой.
В голове он уже придумывает шестнадцать вариантов фраз в ответ на колкие комментарии профессора в свой адрес, и когда находит семнадцатый вариант, понимает, что резко теряет равновесие.
Мир, и так не особенно устойчивый в его состоянии, переворачивается с ног на голову, и Оминис вслух произносит первое пришедшее на ум ругательство — почему-то именно на французском языке.
Он абсолютно теряется в пространстве: его трость при падении выскользнула из рук, и от неожиданности он просто не успел понять, в какую сторону она отлетела.
Да что же за день такой проклятый?
Оминис хмурит брови, пытаясь подняться с пола, и тут же чувствует чью-то обжигающую руку.
— Чёрт возьми, ты в порядке? — раздаётся совсем близко запыхавшийся бархатный голос. — Прости, пожалуйста, ты так резко выскочил из-за угла, что я не успел затормозить.
— Вот бы те, у кого есть глаза, наконец научились ими пользоваться, — вырывается из Оминиса вместо стандартного вежливого «ничего страшного». Попытка срезать путь до аудитории обернулась настоящей временной катастрофой. Он уже чувствует, как Эзоп Шарп в его голове ставит на огонь дьявольский бурлящий котёл, в котором его и сварит.
Незнакомец пропускает смешок, но всё же помогает Оминису подняться, да так быстро, что тот даже не замечает, как оказывается на ногах — будто бы он для парня абсолютно ничего не весит.
— Моя трость, — неловко начинает Оминис, и неожиданный собеседник, кажется, замирает. На прогрузку у него уходит столько же времени, сколько нужно Оминису, чтобы закончить фразу. — Не мог бы поднять мою трость? Я не имею понятия, куда она укатилась.
Незнакомец молчит, и Оминис предполагает, что тот кивает — извечная проблема зрячих, впервые столкнувшихся с такими, как он. Но собеседник достаточно быстро соображает, и уже буквально через пятнадцать секунд Мракс снова ощущает себя «на ногах».
— Что ж, в следующий раз не бегай, пожалуйста, по коридорам. Вдруг снова повстречаешь меня за углом, — беззлобно замечает Оминис, тростью пытаясь очертить поменявшееся окружение. Он находит нужное направление и продолжает свой перерванный путь к кабинету Шарпа.
Перед входной дверью в аудиторию он глубоко вздыхает — не нервничал так, наверное, со времён экзаменов у мистера Муна. Но всё же берёт себя в руки и стучит, прежде чем зайти в поточную аудиторию. Не зря же он сегодня утром в спешке натянул на себя рубашку и жилетку.
Его встречает, естественно, едкий голос профессора.
— Вы только посмотрите, какая честь, что я всё-таки могу видеть у себя на паре сразу двух выдающихся на моём предмете студентов, — со всей аудитории раздаются слабые смешки. Уж чего у Шарпа было не отнять, так это его природного шарма и саркастичности. — Мистер Сэллоу, мистер Мракс, подойдите ко мне после пары. Невероятно любопытно узнать причину вашего парного опоздания.
Оминис понятия не имеет, что за мистер Сэллоу сегодня оказался таким же неудачником как и он, но вероятность разделить свой смертный приговор ещё с одним студентом приятно грело ему душу.
— Займите уже места, — бросает Шарп. — Мистер Сэллоу, будьте любезны, проследите, чтобы мистер Мракс добрался до своего места в этот раз без происшествий. И, ради Бога, заправьте рубашку.
Оминис не то что краснеет — он белеет от возмущения. Вот вам и доказательство того, что этот импозантный мужчина на самом деле кусок говна, который постоянно к нему цепляется.
Подумаешь, на прошлой неделе по
незнанию оступился на двойной ступени в аудитории, чуть не переломав себе при этом спину... но с кем не бывает!
— Пойдём, — шепчет ему голос таинственного мистера Сэллоу, и Оминис узнаёт в нем бархатный голос незнакомца из коридора.
Оминис кивает и, пытаясь сохранить беспристрастное лицо, движется в сторону широких академических парт.
Добираются на место они действительно без происшествий, потому что садятся на первую попавшуюся на пути свободную парту.
Сэллоу пропускает его вперёд себя, видимо, восприняв слова профессора как задание, которое подлежит дальнейшей аттестации.
— Теперь вместо полдника в столовой слушать бубнёж старика про важность высшего образования, — полубурчит, полуговорит парень, и Оминис распознаёт нотки раздражения в его голосе.
Он издаёт слишком много звуков, когда достаёт свои вещи из сумки: Оминис слышит шуршание страниц, глухие хлопки книг о парту и его недовольное пыхтение.
— В защиту профессора скажу, что это было бы справедливо с его стороны, — вежливо отмечает он в ответ, решив, что неприлично игнорировать то, чем с тобой делятся, — пусть так, лишь бы не очередное километровое эссе.
Сэллоу согласно кивает — Оминис давно научился слышать язык чужого тела.
Через пару минут аудитория вновь погружается в мир следов-отображений, их изъятии и исследовании в целях раскрытия и расследования преступлений.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!