Вернутся к фанфику
Часть 2. Кто много читает, тот многое знает
14 апреля 2025, 15:46Себастьян был любителем музыки, кажется, с самых ранних лет. В отличие от своей сестры-близняшки Анны, которая увлеклась спортом, как когда-то их покойный отец, он предпочитал проводить вечера менее активно: в спокойствии, за книгами и изучением творчества новых музыкальных групп.
Себастьян и сам немного играл, его гаражная группа состояла из его соседа Гаррета Уизли, способного своей энергией снести крепко стоящий на фундаменте дом, меланхоличного Леандера Пруэтта, по несчастью как-то пришедшего с Гарреттом и сказавшего, что умеет играть на синтезаторе, и самого мелкого из них, Люкана Шумсби, гитариста, которого Себастьян повстречал ещё в школе, когда учился в последнем классе.
Не сказать, что они все были закадычные друзья, скорее, данная компания вызывала больше вопросов, чем могла дать ответов, но Себастьян не жаловался. После того, как он не смог затащить Анну в группу как вокалистку, его желание покорить сценический Олимп немного поугасло.
Уж что Себастьян понимал, так то, что выше своей головы не прыгнешь. Поэтому они проводили всего по две репетиции в неделю, половину времени которых тратили на поедание снеков, приготовленных его дядей.
Один раз они даже попали на разогрев к одной местной группе, развирусившейся на коротких видео в интернете. Себастьяну тогда казалось, что это – предел его мечтаний, что вот он – момент славы.
Они репетировали как не в себя ради заветных двух с половиной минут сценического времени, только вот что-то в итоге всё равно пошло не так.
Люкан прям накануне выступления слёг с пищевым отравлением – объяснил, что переел просроченных конфет, в попытке успокоить расшалившиеся нервы, что сыграло с ним злую шутку. О том, что заветные конфеты были испорчены, он узнал, естественно, только постфактум, но это уже ничего не меняло: юный гитарист не мог даже держать в руке обычную ложку, что уж говорить о гитаре.
Но Себастьян не был бы Сэллоу, если бы сдался так просто. Он решил, что раз крутые парни из «Факультетских Мантий» могут петь и играть одновременно, то он тоже сможет, только немного не учёл, что его навыки игры на гитаре не то, что хуже навыков Шумсби — по сравнению с ним он был сущим ребёнком, в первый раз взявшим в руки её игрушечную версию.
В итоге заветные две с половиной минуты славы обернулись двумя с половиной минутами позора, от которого не спас даже талантливый Гаррет и его барабанная установка, а Себастьян на пару месяцев занял почётное место интернет-мема.
Гаррет подбадривал его, успокаивающе хлопая по плечу, и говорил, что стать мемом в современном мире — это уже значит увековечить себя в памяти сотен и тысяч, если даже не миллионов, но такие слова почему-то не сильно утешали Себастьяна.
В итоге его желание славы совсем сдулось, и он решил отдать венец первенства и статус успешного близнеца своей сестре Анне, которая, в отличие от него, действительно добивалась видимых успехов. Он решил посвятить себя тому, что у него получалось без труда — чтении неприлично толстых фолиантов за крайне скромные сроки.
Знания – вот его ниша. О карьере рок-звезды было решено забыть, правда снимать пирсинг с ушей и лица Сэллоу все ещё не спешил – слишком свежи были ночи мучений от индастриала, да и татуировки на руках сводить совсем не хотелось.
Пока Анна покоряла мир женского футбола, начистую разбивая чужих вратарей одним точным и сильным движением ноги, её брат сдавал вступительные экзамены в самый престижный вуз их страны.
Соломон, их дядя, взявший близнецов на попечение после смерти их родителей в автокатастрофе, сразу сказал прямо — их семья не потянет платное обучение. Поэтому если уж Себастьян и позарился на такой огромный кусок, пусть внимательно следит за тем, чтобы им не подавиться.
Попасть на стипендию в данном университете можно было лишь в трёх случаях: если ты потрясающе умный, потрясающе спортивный или имеешь крышесносные связи.
Двумя из трёх Господь Себастьяна обделил, хотя он и не считал себя совершенно не спортивным — ему было не чуждо выбегать на пробежку и держать своё тело в тонусе.
Прежнее желание покорять сценический Олимп имело и скрытые мотивы: не могут же люди любить того, кто не следит за собой.
Со связями у семьи Сэллоу тоже было неважно, несмотря на то что Соломон был капитаном полиции в отставке. Точнее, связи, может и были, но точно не в той сфере, которая нужна была для поступления племянников в университет.
Долгие ночи мучений, красные глаза от напряжения и усталости принесли свой результат. Себастьян, сияющий, словно новенький начищенный чайник, теперь — гордый студент университета имени Финеаса Найджелуса Блэка.
Себастьян, дорвавшийся до университетской библиотеки, твёрдо решил к концу своего обучения прочитать из неё абсолютно все книги, чем, без сомнения, шокировал госпожу Пергамм — местного библиотекаря.
Можно быть уверенным на все сто процентов: за свою тысячелетнюю жизнь (Себастьян был уверен, что ей именно столько лет) она вряд ли видела, чтобы студенты так часто пользовались библиотечным фондом.
Однако благоприятные отношения у них, почему-то, не складывались. Возможно, дело в том, что Себастьян иногда ронял комментарии, за которые обычно полагается получить по зубам.
Пожилая дама, естественно, не обращала внимания на такие выходки, но далеко при этом не бездействовала.
Порой попытка взять нужную книгу в библиотеке напоминала замудренный квест: мадам Пергамм не могла запретить Себастьяну пользоваться университетской библиотекой, а вот ужесточить правила выдачи редких фолиантов — вполне могла.
Себастьяну приходилось частенько приседать на уши преподавателям, пытаясь в трёх словах объяснить, зачем ему на первом курсе жизненно необходимы биографии и криминалистические сводки о жизни самых жестоких маньяков прошлого века.
Меланхоличный Леандер, который учился с Себастьяном на одном потоке (но на другой специальности), шутил, что если тебе надо срочно найти Себастьяна, первым делом стоит заглянуть в библиотеку.
Подтрунивания Леандера никак не задевали Себастьяна. Несмотря на свою тягу к знаниям, он оставался интересным молодым человеком и не испытывал проблем с социализацией. У него даже была пара интрижек на прошлом курсе, но Себастьян понял, что люди вокруг него слишком узко мыслят.
— Куда им до твоего великого гения, — хохотал Гаррет, усаживаясь на старенький потёртый диван во время очередной репетиции. — Не забыл о сногсшибательной вечеринке, которую я устраиваю? Обзавёлся бы подружкой к этому времени, не часто у меня тётя уезжает.
Матильда Уизли, родная тётя Гаррета, преподавала в университете Финеаса Найджелуса Блэка и занимала там не просто рядовую должность. Она была деканом факультета, на который успешно и устроила своего племянника. Как уже упоминалось, связи в этом вузе имели немалое значение.
— Как будто я не могу хорошо провести время, если не буду тискать кого-нибудь в углу твоего дома, — фыркнул Себастьян, настраивая струны.
— В прошлом году ты не жаловался, облизывая крошку Рейес, — продолжал подстегивать Гаррет.
При звуке знакомой фамилии Себастьян вздрогнул. Его отношения с Имельдой, хоть и были непродолжительными, тем не менее, проходили, как говорится, «с огоньком». Никогда не встречайтесь с людьми, чей характер катастрофически похож на ваш, — всё, чего вы добьётесь, это желания убить друг друга.
Именно после неё Себастьян и понял, что жить одному, в принципе, не так уж и плохо, да и все симпатичные девчонки (и даже парни) в универе к тому времени были уже разобраны.
— В детском саду я должен был жениться на подруге Анны, тоже вспомнишь? — Себастьян отложил гитару и, наконец, получил возможность размять спину после пятнадцати минут в позе креветки. — У тебя такая отличная память, Гаррет, может, в этом году ты даже сдашь экзамен Шарпу с первого раза.
— Ауч! — Гаррет хватается за сердце, имитируя болезненный приступ. — Всё ещё надеюсь на чудо.
— Если бы чудеса существовали, вы бы не были моими друзьями, — спокойно комментирует Леандер, открывая банку газировки.
— Поторопись, всех хорошеньких разберут, — не унимается Гаррет, игнорируя вставку Леандера. — А то снова начнёшь нудеть, что тебя никто не ценит.
— Ценю твою заботу о моем комфортном времяпровождении, — улыбается Себастьян. Забавно наблюдать за тем, как других людей откровенно волнует его холостая жизнь. — Планирую прекрасно провести время, напиваясь до отключки и играя в карты с Пинч-Смедли. О себе бы подумал.
— О! — блаженно улыбается Гаррет, отчего его светлые глаза горят ещё ярче. — Я уже нашел того, с кем точно смогу уединиться в своей комнате, но он всё ещё сопротивляется, как-будто я не в курсе, что он хочет того же.
Леандер, сидящий справа от Гаррета, давится газировкой.
— Не в то... горло, — он кашляет и стремительно краснеет, так, что Себастьяну кажется, будто кислород совсем перестал поступать в его легкие.
Гаррет довольно улыбается и хлопает несчастного по спине. Они проводят остаток репетиции, обсуждая недавно вышедший в кинотеатрах блокбастер.
Гаррет ошибался. Себастьян чувствовал себя более чем полноценным человеком, полным энтузиазма для великих совершений — пусть пока только в академической сфере.
***
— О, ну ты прям как принц скрипки в этой рубашке, — сестра улыбается, одобрительно рассматривая только что надетую Себастьяном рубашку. — Только у тебя плечи пошире будут.
— «Принц скрипки»? — вопросительно повторяет Сэллоу, стоя перед небольшим зеркалом в своей комнате. — Что ещё за «принц скрипки»?
— Серьёзно, Себ, тебе же всего двадцать три, как ты можешь не шарить за современные тренды? — Анна закатывает глаза и нагло заваливается на его идеально заправленную кровать. — Посмотри в перерывах между своей задротской деятельностью видео violin touch, у нас по нему все в универе с ума сходят.
Себастьян красноречиво поднимает бровь, прекрасно зная, что Анна это видит. Сестра, поняв, что брат действительно не имеет понятия о чем она говорит, закатывает глаза.
— Красавчик в классической одежде и нереально длинными пальцами. — Анна ухмыляется, наблюдая за пантомимой Себастьяна в зеркале. — Говорят, есть целые треды, где все гадают, умеет ли он так виртуозно обращаться только со скрипкой или хорош и во всем остальном.
— А, ну ясно, очередной плейбой, запрыгнувший на волну хайпа? — Себастьян продолжает застегивать рубашку на все пуговицы, до самого горла. — Нет уж, тогда сама смотри.
— Да в этом-то и дело, что нет, — Анна потягивается на кровати, отчего её мышцы на животе красиво напрягаются. — Он — настоящая икона, никто не имеет понятия, почему он вообще стримит.
Себастьян заканчивает приводить себя в порядок, финальным штрихом запуская пальцы в свои кудрявые волосы. Новая рубашка действительно сидела на нем замечательно, никто и не скажет, что он урвал её на распродаже за каких-то два с половиной доллара.
— Ловить в свои сети таких же дурочек, как ты, очевидно, — ехидно заявляет Себастьян, оборачиваясь к сестре.
— Просто посмотри, упрямый ты олень! — Она искренне возмущается и запускает в него подушку.
И Себастьян смотрит. В тот же день, вернувшись с пар с саднящей головной болью в придачу.
Первое видео он воспринимает скептически — оно было самым залайканным и выпадало в поиске первым, но по его мнению, не особо заслуживало внимания.
Парень на стриме играет классику, да, действительно на хорошем уровне, но ничего более. Ничего из того, чтобы «все сходили с ума», как говорила сестра, он уж точно не делает.
Себастьян скептически хмыкает, пододвигает к себе огромную кружку чёрного чая и идёт исследовать индивидуальный интернет-островок пользователя с ником violin touch.
Сначала его не цепляет, на столько, что он хочет вырубить включённое видео, что для него обычно не свойственно. Появилось даже желание оставить комментарий этому горе-музыканту, потому что всё, что Сэллоу увидел пока - это голое техническое исполнение, лишённое эмоций. Можно ли так вообще играть на скрипке настоящему человеку? Ты же не машина.
Он дослушивает третий ролик, размышляя о том, как же так получилось, что этот стример сумел собрать такое неприличное количество лайков и фолловеров за такой короткий срок. Он разрывает стримерские чарты, и пока никто даже близко не нагнал его по количеству просмотров. Бред какой-то.
Но решает всё же не отключать ролики и даёт незнакомцу ещё один шанс.
Себастьян далеко не эксперт в музыке, тем более в скрипке, но музыку чувствует на интуитивном уровне. И чего у Сэллоу было не отнять, так это страсти и любви к загадкам.
Violin touch был, кажется, неразгаданным интернет-феноменом, потому Себастьян, вдохновлённый своей решимостью, увеличивает громкость в наушниках и включает четвёртую запись.
И неожиданно для самого себя тонет.
Первые ноты извиваются в динамиках, как тонкие длинные змеи, теряясь в простом исполнении. Совершенно незамысловатая мелодия, которую Себастьян почему-то не узнает, льётся мягким воздушным потоком. Но вдруг, в середине произведения, что-то резко меняется.
Стример меняет положение руки, совсем незаметно для человека, который ни разу не держал в руках музыкальный инструмент. Тон игры тут же меняется, становится глубже и живее. Эмоции, которых Себастьян, очевидно, просто не заметил, накатывают на него, как цунами на незащищённый ничем берег. Это вообще возможно?
В мгновение ока посредственная на первый взгляд игра незнакомца затыкает весь его скептицизм. Музыка, которую он слышит, — не просто набор технических приёмов, отработанных до совершенства, теперь это — глубокая история, живая и чувственная.
Себастьян поднимает брови, очарованный тем, как стример заставляет свой инструмент говорить. Каждая нота теперь звучит будто бы иначе — они переплетаются в запутанный узор, создавая особую атмосферу. Так вот почему его музыка так очаровывает.
Она будит в человеке подавленные эмоции.
Себастьян прекрасно помнит, что это стрим. Это не запись, не готовое отредактированное видео, человек по ту сторону экрана каждый раз, выходя в эфир, даёт этому миру небольшой импровизированный концерт, и есть ощущение, что мир этого пока не заслуживает.
Время переваливает далеко за полночь, а он продолжает затянувшее его знакомство с чужим творчеством. С утра у него пара у Шарпа, и, по-хорошему, ему бы остановиться, но он, кажется, просто не может.
Молодой человек по ту сторону экрана — настоящий талант, а его секрет, кажется, заключается в том, что у него просто нет образа. Впервые за долгое время Себастьяну действительно интересна чужая личность.
Он погружается в чужой внутренний мир, не считая, что заслуживает здесь находиться. Его внимание захватывают детали, которые кажутся ему особенно загадочными и привлекательными.
Визуал, несомненно, подогревает интерес — руки музыканта ловко скользят по струнам, крепко сжимают смычок; длинные пальцы, тонкие вены на светлых запястьях подчеркивают каждое движение, а мягкий изгиб шеи придаёт ему необычайную аристократичность.
Белая кожа, мягкая улыбка на тонких губах, случайно попавших в кадр, и одинокая родинка на левой скуле — парень по ту сторону больше похож на представителя древнего вампирского рода, чем на обычного человека.
Остаток ночи Себастьян тратит на поиск какой-либо информации о скрипаче, но находит ничтожно мало. Он натыкается на тысячу фейков, но не находит ни одной оригинальной странички. Неужели в наше время вообще существуют люди, у которых нет страниц в социальных сетях?
Слова Анны о том, что по этому стримеру все сходят с ума, начинают приобретать совершенно иной смысл. Кем бы ни был «принц скрипки», ему, кажется, было абсолютно всё равно на свою популярность.
Его глаза закрываются сами под самое утро. Ему снится ангел без лица с белоснежными крыльями, виртуозно играющий на скрипке, а Себастьян тонет в море, полном сломанных нот и ощущении чужого одиночества.
***
— Ах да, мои любимые студенты, — Шарп откладывает ручку в сторону и складывает руки в тугой замок – настоящая концентрация внимания в человеческой форме, — не будете ли так любезны объяснить причину вашего совместного опоздания? Мистер Сэллоу?
— Вчера перед сном я хотел ознакомиться с темой лекции наперёд, профессор, — начинает Себастьян без тени дрожи в голосе. Оминис даже искренне завидует, что у кого-то Эзоп Шарп не вызывает такого панического страха, как у него, — но написанное было настолько мне непонятно, что у меня поднялась высокая температура. Мой дядя Соломон и моя сестра половину ночи боролись за мою жизнь, — он делает драматическую паузу, — я тоже боролся изо всех сил, а с утра сказал им, что не смогу спокойно жить, если из-за подобной глупости пропущу пару такого прекрасного профессора, как вы. К сожалению, мне пришлось добираться до вуза чуть медленнее, чем обычно... ну а итог вы знаете. — Себастьян вдруг переходит на шёпот, так что Оминису даже приходится напрягать слух, чтобы всё расслышать, — Мне так жаль, профессор Шарп.
— В следующий раз, когда решитесь соврать человеку, чья работа заключается в том, чтобы выявлять ложь, придумайте что-то поинтереснее, мистер Сэллоу, — Шарп скептически хмыкает и на скорую руку делает какие-то отметки в журнале, — Ну а вы, мистер Мракс? Вас тоже свалил невероятный невиданный ранее недуг?
— Я проспал, сэр, — спокойно отвечает Оминис. Придумывать какие-то отговорки и отмазки никогда не было его стилем.
— Вот чего вам не занимать, мистер Мракс, так это честности, — Шарп поднимается со своего кресла и обходит стол, — похвальная черта, но я не уверен, что вы понимаете всей важности предмета, который я преподаю, господа.
Он обходит провинившихся студентов и идёт, предположительно, к доске, Оминис ориентируется по звуку его каблуков. Профессор берет мел и что-то пишет размашистым почерком — об этом Оминису говорит шелест ткани на его рукавах.
— Мистер Мракс не увидит, поэтому смотрите внимательнее, мистер Сэллоу.
Шарп размашистыми движениями набрасывает какую-то схему, и Оминис не имеет ни малейшего понятия, что он делает. Новый знакомый рядом складывает руки на груди. Шарп продолжает.
— Вы — вот эта точка в центре. Окружность — это окружающая вас реальность. Это, — предположительно, Шарп указывает на какие-то схематические изображения, — окружающие вас в данный момент возможности. Если вы не поменяете вектор своего движения на тот, который позволит вам эти возможности забрать, — скрип мела о доску заставляет по коже пронестись волне мурашек, — вы так и останетесь пустой неподвижной точкой в центре регулярно движущейся реальности.
Оминис слышит глухой стук мела о пластиковый держатель. Даже забавно, как при современных возможностях этот человек оказывается приверженцем старых вещей. Все в университете давно используют маркеры.
— Третий курс, господа. Вы забыли, что такое будильник? — мистер Шарп возвращается к ним и останавливается строго напротив. — Давайте для профилактики вашей памяти от ранних признаков старения вы вдвоем подготовите мне командный проект. Я хочу, чтобы вы рассказали мне, кем вы себя видите в нашей прекрасной профессии и что вам нужно делать, чтобы этой цели добиться.
— Простите, сэр, — Оминис сжимает лямку своей сумки. — Вы сказали, что работа командная?
— Всё верно, мистер Мракс. Рад, что хоть со слухом у вас всё в порядке. — Шарп, судя по звукам, садится на своё место. — Хочу, чтобы в течение недели вы проанализировали способности друг друга и дали критический анализ того, что каждый из вас напишет по данной тематике. Вы свободны.
И, как ни в чём не бывало, возвращается к своим делам. Оминис хмурится так, что чувствует, как его брови образуют глубокую морщинку на переносице.
Как это понимать вообще? Эссе на академическую тему хотя бы имеет за собой хоть какой-то смысл — изучаемая тема откладывается на подкорке и оказывается полезной на экзамене.
Эссе на тему «кем я вижу себя в судебной системе»? Это что, сочинение в школе на тему «как я провёл летние каникулы»? И что ему писать вообще, если он себя в судебной системе совсем не видит?
— Пойдём, — вдруг раздаётся тихий шёпот прямо у его уха, — пока он ещё не придумал чего-то сумасшедшего.
Оминис кивает, понимая, что действительно слишком задержался перед чужим столом. Он прощается кивком головы, абсолютно уверенный в том, что такой человек, как Эзоп Шарп, уж точно это заметит, и следует за другими, слегка шаркающими шагами.
Сэллоу останавливается буквально через пару минут, но этого вполне хватает, чтобы покинуть зону отчуждения.
— Я всегда говорил, что Шарп сумасшедший, но это просто венец его безумия, — естественно, он начинает с главного — собственного недовольства, и Оминис его прекрасно понимает. — Будто у нас есть время на этот чёртов детский сад. Может, ещё презентацию сделать на тему «мой любимый цвет»? Или сразу лучше принести раскраску в качестве наглядного материала?
Оминис вздыхает, давая понять, что разделяет чужие чувства.
— Беру свои слова назад, — он спокойно поправляет сумку, потому что лямка с плеча при ходьбе сбилась. — Я бы с удовольствием написал ему два километровых эссе вместо одного рефлексивного психоанализа.
Себастьян шмыгает носом и начинает шарить в кармане, доставая оттуда, судя по следующему за этим стуку пальцев, телефон.
— Что он там сказал? — он задумчиво тянет слова. — Неделя? Чёрт, знать бы, будет ли это влиять на наши проходные баллы. — Оминис пожимает плечами, в целом ему действительно нечего на это ответить. — Есть предложение расправиться с этой чепухой как можно быстрее. Можем встретиться и пожертвовать одним свободным вечером, скажем... — Сэллоу задумчиво подвисает, будто пытаясь вспомнить какие-то свои планы. — О, в четверг? Что скажешь?
— Нет, четверг никак, — Оминис не совсем понимает, зачем им встречаться ради этого специально. — Разве не проще будет написать о себе всё, что считаем нужным, а потом просто поменяться?
— Ты явно попадался Шарпу с нарушениями куда реже, чем я, — довольно изрекает Сэллоу, словно нашёл очередной повод гордиться собой, после чего поучительно добавляет: — Считай, у тебя ещё один экзамен. Ты же сдавал ему экзамен на первом курсе?
Оминис кивает, будто бы Сэллоу не спросил откровенную глупость — как иначе по его мнению он оказался бы на третьем курсе?
— Тогда ты помнишь эти мучительные минуты страданий и насилия над твоей психикой, — продолжает он, а Оминис нехотя про себя соглашается, выдавая это кивком головы. — Так вот, командные проекты — ещё хуже. Его не обманешь, а если попытаемся, то уйдём с ещё одним проектом и так до конца наших дней...
— Я понял, понял, — вздыхает Оминис. — Думаю, один вечер я смогу на это выделить. Но только не в четверг.
Во вторник, четверг и воскресенье он ведёт стримы, потому что в эти дни у Ноктуа выходной. Встреча со странным напарником по проекту не просто не вписывалась в его картину жизни — он вообще не имел ни малейшего понятия, как её туда впихнуть.
— Окей, — тянет его собеседник. — Кстати, я — Себастьян. Себастьян Сэллоу. Мы нормально не представились.
Оминис слышит улыбку на чужом лице и немного тупит, на что получает ехидный комментарий.
— Игнорировать собеседника — дурной тон, молодой человек, — от поучительности собственного голоса ему, кажется, становится смешно. — Тем более, его приветственное рукопожатие.
Оминис шутку не оценивает, потому что она холодной пощечиной врезается в его щеку ладонью мадам Лестрейндж в далеком детстве. Уж о чём, а о «дурном тоне» он явно знает получше этого выпендрежника.
— Меня зовут Оминис, — его холодный голос отличается от прежнего нейтрального, но Себастьян, кажется, целенаправленно ничего не замечает. — Не вижу смысла жать тебе руку. Нас просто поставили в групповой проект, который мы только что решили закрыть за свободный вечер. Мы не друзья. Мы даже не одногруппники.
— Ага, — Себастьян хмыкает и складывает руки на груди, кажется, совершенно не впечатлённый его недружелюбной выходкой. — Дай мне свой номер телефона. Вдруг всё-таки смогу тебя переубедить.
Они обмениваются номерами после десяти минут тщетных попыток со стороны Оминиса им не делиться.
Телефон у него, как у любого современного человека, естественно, был, но не то чтобы он слишком часто им пользовался. Ему он нужен был скорее для связи с тётей, чтобы она лишний раз не беспокоилась о том, как у него дела, или для входящих голосовых сообщений от родителей, братьев и сестёр, которые были настолько редкими, что он и не вспомнит, когда в последний раз на что-то отвечал.
Сэллоу всё же побеждает, замучив его за это непродолжительное время до такой степени, что единственным решением в голове Оминиса становится всё-таки контактом поделиться, лишь бы тот от него отстал. По всей видимости, на другие пары он и вовсе не торопился.
Оминис протягивает ему смартфон, спокойно выдерживая стук чужих подушечек пальцев об экранное стекло. Себастьян вводит символы бегло, обещая в процессе записывать исключительно голосовые сообщения и исключительно по вопросам проекта. Оминис в ответ ультимативно обещает игнорировать любые другие темы, на что Сэллоу лишь улыбается краем губ.
Он возвращает ему телефон, после того как сбрасывает входящий звонок на своём. На рингтоне Оминис узнает песню собственного старшего брата.
— Это... — Себастьян, уже успевший отключить звонок, поднимает бровь, — Pure Blood?
— Ага, «Ginger-minger», — Сэллоу прячет телефон в задний карман джинс и улыбается, — вообще этот трек у меня на Уизли стоит. Не представляешь, насколько он ему подходит. Потом найду у них что-нибудь для тебя.
— «Disgrace to the family», — вырывается у Оминиса раньше, чем он успевает подумать. Он сжимает в пальцах свою трость и выходит из положения быстрее, чем осознаёт, — одна из любимых песен в их альбоме.
«Позор для семьи». Если быть более точным — это песня, написанная специально для него.
Марволо, лучезарно улыбаясь, подарил её ему на двадцатый день рождения, любезно обратив внимание на то, что песня настолько выстрелила, что тут же стала бессмертным хитом, поэтому теперь Оминис может слушать «приятные» строчки в свой адрес абсолютно повсюду.
— Думаю, тебе больше подходит эта, — Сэллоу что-то кликает на телефоне, пока не находит нужный трек.
Из динамика льётся знакомый мотив, и Оминис тоже его узнаёт. Интересно впервые в жизни встретить человека, который не знает, какая на самом деле Марволо сволочь. Наверное, его музыка звучит потрясающе для того, кто не в курсе, что у каждой его песни есть подтекст и прямой адресат.
— «Silk cocoon»? — Оминис удивлённо поднимает бровь. — Почему?
— Первое впечатление, — мягко поясняет Себастьян. — «I'll wrap my heart in a silk cocoon, no one can find me weck and sick.»
Оминис ничего ему не отвечает. Но вечером, зачем-то, всё-таки включает трек снова, чтобы внимательнее вслушаться в слова.
***
Первое голосовое сообщение приходит Оминису рано утром во вторник. Он, всё ещё сонный, долго не может понять, что это за «Себ-дьявол-звёздочка» произносит голосовой помощник.
На шум и спасение племянника приходит Ноктуа. Она, в отличие от Оминиса, уже давно не спала и, судя по мягкому шлейфу косметических средств, исходящему от её кожи, начала своё утро с бодрящего душа. Хотел бы Оминис иметь такую же силу воли в девять утра.
— Доброе утро, дорогой! — тётя оказывается рядом быстрее, чем он успевает подумать. Она треплет его взлохмаченные после сна волосы и мягко подхватывает с прикроватной тумбы телефон. — Смотри-ка, кто у нас тут такой настырный. Что за Себ, дорогой? Новый друг?
Оминис сводит брови, борясь с необходимостью оторвать свою голову от подушки, пока не стало слишком поздно. Ноктуа — любопытный ребёнок, и оставлять её наедине с его мобильным телефоном — плохая идея, даже если скрывать ему от неё, по сути, и нечего.
— Моё наказание на ближайшую неделю, — бурчит он и зевает, усаживаясь на кровати.
— Ты дал телефон кому-то кроме МС, дорогой? — Ноктуа улыбается, он слышит это в её движениях. — Четыре голосовых сообщения за десять минут, кто-то явно любит поболтать.
— Давай сюда, — протягивает Оминис руку. — Только ничего себе не придумывай, пожалуйста. Он просто мой партнёр на проекте у профессора Шарпа.
Оминис на ощупь находит нужную кнопку и обращается к голосовому помощнику.
— Проиграй голосовые.
Из динамика раздаётся бархатистый и, до непозволительного, позитивный для девяти утра голос Себастьяна Сэллоу:
— Хэй, Оминис! Доброе утро, надеюсь, не разбудил тебя! — он слышит фоновый шум шуршащего пакета и звон приборов, видимо, Себастьян готовит себе завтрак. — Долго думал над своим необычайно загруженным расписанием и решил, что завтра после трёх — идеальное время для прогула пар и встречи с моим деловым партнёром, — в его голосе слышны нотки довольства. — Что скажешь? Искренне не хочу сидеть над шарповским дз все выходные... Эй, ты что делаешь, ненормальная? Полож.... — интонация чужого голоса вдруг меняется, и сообщение обрывается, не оставив возможности узнать, что же случилось.
Оминис слышит, как Ноктуа открывает занавески в его комнате и, кажется, складывает его небрежно брошенный на пол кардиган на спинку стула. Она всегда уважала его личную жизнь, поэтому ему не кажется странным то, что её интересует содержание голосовых сообщений куда больше, чем самого Оминиса.
Голосовой помощник включает следующее сообщение уже через три секунды.
— ....ки оторву. Извини, извини, отбил нападение на свой бутерброд. — Оминис поднимает бровь. У него создаётся впечатление, что Себастьян никогда никуда не спешит, о чём свидетельствует шуршание пакетов на фоне и продолжительная пауза. — Так вот. — Сэллоу, наконец, берёт трубку в руки, и его голос становится ярче, видно, что динамик приблизился к говорящему. — Что думаешь о том, чтобы пересечься завтра после трёх? Или вечером?
Для Оминиса кажется диким, что собеседник позволяет себе столько отвлекающих от сути действий. За пару коротких голосовых с одним полезным предложением он усвоил много другой, абсолютно не нужной ему информации: он понял, что Сэллоу прямо сейчас готовил завтрак и на завтрак у него был бутерброд; что кто-то при этом покусился на его еду; что он слишком близко держит телефон, когда записывает голосовые; а ещё — что там, где он находится, два этажа.
Оминис вздыхает и тянется, разминая затёкшие после неудобной позы сна плечи. Сколько он себя помнит, он всегда спал, как минимум, в странных для понимания позах.
— Забавный малый, — просто комментирует тетушка, хотя Оминис предпочёл бы, чтобы она просто его проигнорировала.
— Разрешу себе не согласиться.
Телефон заговаривает снова, но в этот раз голос звучит куда тише. Ноктуа, которая явно хотела ему что-то сказать, вновь оказывается во внимании.
— Пока ты не успел ответить и проигнорировать другие темы, хочу посоветовать тебе послушать стримы violin touch. Я только недавно наткнулся на его музыку, — Сэллоу, похоже, начал жевать свой бутерброд, — точнее, мне Анна показала, это моя сестра, — он ложится на кровать, судя по скрипу матраса, скорее всего, сделанного на пружине. Оминис готов рвать на себе волосы от того факта, что звуки всегда дают ему слишком много лишней информации. — Если тебе нравятся Pure Blood, ты оценишь, у них очень похож вайб, хоть на первый взгляд абсолютно разные.
Голосовая запись обрывается, а волнение, которое захлестывает Оминиса после этих слов, кажется, пятнами проступает на его лице. Ноктуа прыскает то ли с его реакции, то ли с содержимого голосового сообщения, но Оминис готов поклясться, что она еле сдерживает смех.
— Знал бы твой новый друг, насколько на самом деле у тебя общего с солистом Pure Blood, — Ноктуа всё-таки не удерживается от небольшой колкости. — А мальчик-то умный. Не все могут провести такую параллель.
— Это просто предположение, — пресекает её Оминис, босыми ногами вставая на мягкий ковролин перед кроватью. — Вряд ли он вообще способен на какие-то глубокие мысли.
— Разве не приятно, что кто-то приравнивает твою музыку к группе, которую слушают по всему миру? — Ноктуа остаётся на месте, кажется, рассматривая деревянные узоры на поверхности его стола. По крайней мере, на него она точно не смотрит. — Ты ведь всегда понимал, насколько он хорош.
— Это не значит, что я хочу быть на него похожим. Это не комплимент. — Он поворачивает голову в сторону своей тёти. Она от этого вдруг меняется, теряя свою излюбленную беззаботность; это читается по напряжению её плеч.
— Что?
— Твой отец звонил, — Оминис неосознанно вздрагивает, и, чтобы успокоиться, впивается ногтями в собственную ладонь. — Завтра нас ждут на семейный ужин.
— Вот как. Что ты ответила? — спрашивает он непринуждённо, как будто ещё не знает ответа. Здесь он может быть только один.
— Ты знаешь правила, дорогой.
Напряжённую атмосферу сбивает последнее голосовое сообщение:
— Анна говорит, что не верит, что у меня появился новый друг. — Себастьян, кажется, улыбается, — говорит, что сомневается в том, что в универе есть ещё один дурак вроде меня, которому хватило бы мозгов разозлить Шарпа. Жду твоего ответа!
Оминис тяжело вздыхает.
На горизонте маячила проблема куда страшнее навязчивости Себастьяна Сэллоу и дополнительного задания от Эзопа Шарпа.
***
Вечер опускается на вычурный каменный дом с идеально подстриженной лужайкой, окутывая его мраком и тишиной.
Родной дом Оминиса язык не повернётся назвать уютным — так было всегда, но это ощущение стало особенно ярким после того, как его забрала к себе Ноктуа.
Здесь, конечно же, есть всё и на любой вкус; старшие Мраксы просто не могут представить свою жизнь без коллекции редких диковинок, на половину из которых потратили просто неприличные суммы из семейного бюджета.
В этом доме действительно есть всё — от старинной мебели и дорогого столового серебра до античных статуэток и оригиналов самых редких полотен. Здесь даже хранятся орудия пыток, которыми интересовалась миссис Мракс и которыми Марволо в детстве запугивал Оминиса, так, для лучшего усвоения слов.
В доме Марксов действительно всегда было всё, кроме, разве что, любви и уважения к собственным детям.
За столом, накрытым расписной скатертью, уже собрались все члены семьи, каждый из которых представлял собой переполненную склянку со смертоносным ядом. «Гнездо змей» — именно так Оминис охарактеризовал бы свою семью, если бы кто-то его об этом спросил.
Он не понимал, почему из года в год его родители настаивают на подобных ужинах. Каждый раз это ощущалось так же, как и сейчас — нахождение без кислорода в замкнутом кругу. Все сидели, избегая взглядов друг на друга, и лишь звуки столовых приборов нарушали гнетущую, скользкую тишину.
Оминис и Ноктуа прибыли на этот раз последними; вместо родителей их встретил дворецкий. Сейчас они сидели рядом на краю стола, в углу — это всегда было его выделенное отцом место. Лицо Оминиса было спокойным, но в его внутреннем мире бушевали дикие штормы. Нельзя было не почувствовать напряжение, которое витало в воздухе.
Его руки медленно скользили по столу, изучая знакомые предметы — текстуру скатерти, бокал, тарелку, столовые приборы. Ему нужно было то, что его заземляет — взять за руку Ноктуа сейчас было бы верхом неблагоразумия с его стороны — в его семье не было принято проявлять привязанность через тактильный контакт.
Оминис знал, что его присутствие здесь никогда особо не вызывало ни у кого радости, да и это чувство было абсолютно взаимным.
Необычайно тяжело всю жизнь держать себя в руках, когда каждый из них пытается не выдать своих истинных чувств друг другу.
— Как дела на работе, отец? — спрашивает Риона, его самая старшая сестра, и её голос звучит так же холодно, как зимний ветер. Вопрос повисает в воздухе, словно тяжелый камень, и никто, казалось, не спешил на него ответить.
Ликорус, средний из Мраксов, сидящий напротив, лишь пожимает плечами, откровенно избегая взгляда старшей сестры. Он прекрасно понимает, что за вопросом Рионы скрывается недовольство многими решениями Мракса-старшего, которое с каждым годом лишь нарастает.
— Всё стабильно, дочь, — спустя некоторое время отец все же отвечает ей, снисходительно бросая холодный взгляд в её сторону. — О подробностях можешь спросить Арктуруса. Если, конечно, у тебя есть адекватные вопросы.
Все браки в семье Мраксов — фиктивные. Риону отдали замуж ещё в девятнадцать лет за уважаемого в городе верховного судью, который был старше её вдвое, если не втрое; поэтому было абсолютно неудивительно слышать сейчас от его супруги невысказанное недовольство политикой, которой до сих пор придерживались Мраксы в юридической практике.
Оминис не любил вдаваться в подробности, потому что уж что, а кресло директора юридической фирмы ему по наследству точно не достанется.
— Только если у господина Розье найдётся время на аудиенцию со мной, — скрипучий голос старшего брата вызывает у Оминиса волну неприятных мурашек по спине. Арктурус — высокий, сухой, жилистый и неприятный, но ему на младшего брата абсолютно наплевать; ещё бы, с их-то разницей в возрасте в шестнадцать лет.
— Всенепременно, — парирует Риона и возвращается к прерванной трапезе.
Оминис чувствует, как напряжение нарастает. Он не мог видеть, но прекрасно слышит, как за столом пересекаются взгляды, полные неприязни и недовольства.
Каждый из них, казалось, ждал, когда кто-то другой кинет перчатку — одно неосторожное слово, и за столом вспыхнет привычная буря завуалированных оскорблений и старых обид.
Оминис знал: этот семейный ужин — лишь очередная попытка отца сгладить острые углы, только и у этого действия есть скрытый мотив. Кадмус Мракс дрессировал своих детей с самого рождения, держа каждого на жесткой привязи, давая им столько свободы, сколько сам посчитает нужным.
Лисандра и Элладора, в отличие от их старшей сестры, на рожон совершенно не лезут. Видимо, слишком свежими были воспоминания о неконтролируемой жестокости отца, оставившей долговечные следы на нежной коже.
— Как великолепно видеть всё моё драгоценное семейство в сборе, — этот сладковатый голос Оминис узнал бы даже в кромешной тьме. Наивно было надеяться, что Марволо продержится в молчании дольше двадцати минут. Лёгкий звон хрусталя — он явно поднял бокал. — Все как обычно безупречны в своём лицемерии.
То, насколько Марволо выбивался из семьи, было даже заметнее, чем непринадлежность к ней самого Оминиса.
Оминис — брак на производстве, поломка генетического кода, неуспешное вложение. Марволо же, напротив, с рождения имел все шансы занять место любимчика отца, которое сейчас почетно занимал Арктурус.
Почему не стал — до сих пор загадка, но одно о своём брате Оминис знал точно — с ним считались. Видимо, потому что Марволо единственный полноценно унаследовал садистическую натуру их матери Элоиз.
Несмотря на своё утонченное имя, женщина, давшая им жизнь, совершенно не ассоциировалась с данным именем. Её тяга к насилию и жестокости смешивалась с презрением ко всему живому — точь-в-точь как у Марволо.
— Риона, — он поднимает бокал с вином в сторону сестры, но та даже не удосуживает его взглядом, — неужели мистер Розье до сих пор не смирился с ролью марионетки в руках более значимых игроков? Для человека его уровня и это — уже большое достижение.
— На твоём месте я бы придержала язык, Марволо, — Риона аккуратно откладывает вилку с характерным металлическим лязгом, — Не стоит говорить о том, в чем не разбираешься, это дурной тон.
— Разве ты не рада возвышению Арктуруса и Ликоруса? — Он салютует бокалом в сторону братьев, — Как же так, мы же одна семья.
— Отец сделал свой выбор, — Риона поднимает на Марволо взгляд, и лёд в её голосе ощутим даже с края стола. — Моё мнение не требуется. А уж твоё — и подавно.
— Это так грубо, сестрица, — пальцы Марволо медленно скользят по краю бокала, издавая противный звук, — Была бы ты так же мила, как Элладора, может быть, отец нашёл бы тебе жениха помоложе.
— Достаточно, Марволо, — Ликорус, до этого хранивший молчание, поднимается на ноги. — Ты в родительском доме. Прояви уважение.
— К кому? — Холодно отвечает Марволо. — К тебе? Понимаю, почему отец поставил Арктуруса выше тебя. Он хотя бы знает, когда следует промолчать.
— К отцу и матери, — слова брата, очевидно, задевают его за живое; об этом Оминису говорит дрогнувший тон его голоса.
Ликорус никогда особо не отличался хорошей выдержкой, именно поэтому становился, наверное, второй любимой мишенью Марволо после Оминиса. Ему могло бы быть его даже немного жаль, если бы Ликорус не ненавидел Оминиса не меньше самого Марволо.
— Разве я проявляю неуважение? — удивляется Марволо, окидывая взглядом стол. Естественно, его взгляд просто не может не зацепиться за Оминиса. — О, посмотрите на нашего любимца, — его улыбка тут же меняется на елейную. — Как же приятно видеть, что ты всё ещё жив, Оминис. Скажи, разве я не почтителен?
Оминис стискивает зубы, стараясь не поддаваться на откровенную провокацию, и едва заметно вдыхает чуть глубже, чем оно необходимо. Нет разницы в том, что он скажет — любой ответ лишь подольёт масла в огонь.
Ужин скоро закончится, нужно продержаться ещё немного.
— Твои шутки по-прежнему остроумны, брат, я рад, что ты не теряешь хватку, — его голос звучит неестественно ровно. — Но, возможно, лучше поднять бокал? Мы так редко собираемся вместе.
Марволо сверлит его взглядом, Оминис чувствует этот скользкий взгляд на своём лице.
— Бокал? Может, ещё все в щёчку поцелуемся? — Марволо издаёт нелепый смешок. — Ох, Оминис. Сколько раз я говорил, твоя чрезмерная доброта однажды сыграет с тобой злую шутку.
Марволо опускает бокал на стол, судя по звону хрусталя, задевшего столовую тарелку.
— Будь осторожен, мой маленький братишка. В мире полно голодных акул.
Оминис не успевает ничего ему ответить, потому что в разговор вступает сохранявшая до этих пор молчание Ноктуа.
— Достаточно. Давайте не будем превращать ужин в арену для боев, — произнесла она пониженным тоном, как будто это могло остановить её племянника. — Мы здесь, чтобы поужинать, а не выяснять отношения.
— Ужин? — с издевкой повторяет Марволо. — Это не ужин, дорогая тётушка, а семейная терапия. Каждый из нас чувствует себя чуточку лучше, узнавая о промахах и тайнах других. Так ведь, Оминис? Приятно ведь иметь маленькие тайны?
Оминис замер, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди. Он знает. Он ведь не просто так завёл этот разговор.
Марволо знает – и это только начало. Он не остановится. Никогда не остановливался.
Громкий стук кулака по столу вырывает его из панических мыслей.
— Достаточно. — скрипучий голос Кадмуса Мракса, ниже, чем у Арктуруса, ставит точку во всех разговорах. — Сейчас подадут десерт.
Оминис никогда не любил отца. Но не уважать его было просто невозможно. Так быстро усмирять шипение змей в этом доме умел только он.
***
— .... Господи, Себ, ты вообще нормальный? — девушка повышает голос так, что Оминис опасается, что она сорвёт себе голос. — Ты что, не мог меня предупредить, что у тебя гости?
Себастьян, судя по звуку откатывающегося кресла, встаёт и пересекает комнату. Его шаги уверенные и быстрые, а на фоне слышится лёгкий шорох ткани, когда он берёт девушку под руку.
— Вот как раз появился повод тебе сказать, — произносит он, и Оминис ощущает, как воздух в комнате меняется, когда они возвращаются к дивану. — Оминис, это — моя сестра Анна, ты мог слышать её крики в голосовых. Анна, это — Оминис Мракс, мой друг по несчастью и ненависти к Эзопу Шарпу.
— Эй, — девушка, кажется, не намерена терпеть подобные комментарии в свой адрес. В её голосе звучит раздражение, которое Оминис улавливает даже без визуального контакта. — Хватит меня позорить, мне и так достаточно того, что ты мой брат.
Себастьян, на удивление Оминиса, в ответ смеётся, кажется, его совершенно не задевает сказанное сестрой.
Оминис не до конца понимает, как в итоге после тяжёлого семейного ужина оказался в доме семьи Сэллоу. Голосовое сообщение застало его в машине по пути домой, и что-то дернуло его спросить, не свободен ли Себастьян прямо сейчас.
Он оказался свободен, а Оминису было слишком неловко отказываться от своих слов.
Ноктуа, конечно, удивилась столь спонтанной просьбе, но племянника по указанному адресу всё-таки подвезла, обещая приехать за ним сразу же, как только будет нужно.
Теперь Оминис сидел, очевидно, в чужой гостиной, становясь свидетелем общения двух абсолютно незнакомых ему людей. Он прислушивался к звукам, стараясь представить, как выглядит эта комната.
— Ну, раз уж вы здесь, — Анна выдыхает, и Оминис слышит, как её шаги удаляются в сторону кухни, оставляя за собой лёгкий шорох тапочек по полу. — Хоть чай будете? Ты же как обычно, Себастьян, не догадался предложить гостю хотя бы воду.
Он ещё не успевает дать ответ, а уже слышит звуки чашек, которые она, вероятно, ставит на столешницу, и лёгкий шёпот воды, льющейся в чайник.
Себастьян снова смеётся, легко и почти беззвучно, но Оминис улавливает это по едва заметному движению воздуха.
— Оминис, прости за этот бардак, — говорит Себастьян, возвращаясь на кресло. Колесики мягко шаркают по полу, оставляя Оминису вопрос о том, зачем кому-то вообще в гостиной кресло на колесиках. — Анна у нас слегка… экспрессивная.
— Это я-то экспрессивная? — раздаётся из кухни звон чашки, поставленной на столешницу с излишней силой. — Тогда ты — ходячая катастрофа! Представляешь, на днях притащил в дом какой-то грязный череп и оставил его на обеденном столе.
Оминис невольно морщится. В его воображении возникает не самый приятный образ. Он понимает, что Ноктуа, вероятно, отреагировала бы так же.
— Это учебный материал, — парирует Себастьян, но в его голосе слышится ухмылка. — И, кстати, ты сама потом его рассматривала.
— Только потому что он почти неделю стоял на полке рядом с моими хлопьями!
Оминис прикусывает губу, чтобы не рассмеяться. В его семье подобные диалоги были бы немыслимы — у Мраксов всё решалось холодными взглядами и ядовитыми перебранками. В лучшем случае — тотальным игнорированием друг друга. А в доме Сэллоу было… громко. Очень громко. И как-то… по-домашнему.
— Ладно, — говорит Анна, возвращаясь, и по звуку Оминис понимает, что она ставит перед ним чашку. — Мне нужно положить тебе сахар? Или ты справишься сам?
— Я… — Оминис на секунду теряется. Он не привык, чтобы с ним обращались так… прямо. От нахлынувшего дискомфорта он сильнее сжимает свою трость, ощущая, как она холодит его ладони.
— Он слепой, Анна, а не беспомощный, — сухо замечает Себастьян.
— Не пойми меня неправильно, ты ни при чем, — отмахивается она от брата, и Оминис слышит, как она садится рядом. Ложка стучит о её фарфор, создавая домашнюю мелодию. — Просто я всегда предпочитаю говорить прямо. Это Себастьян может месяцами делать вид, что всё отлично, хотя готов повеситься от того, как всё плохо.
— Наглая ложь, — ехидно парирует Себастьян её выпад.
Оминис неожиданно для себя осознаёт, что ему нравится их слушать. Перебранки новых знакомых совершенно не похожи на то, что он слышал сегодня в доме родителей. Иногда он забывает, что семьи могут быть другими. Даже с этой какофонией голосов, даже с этой странной, почти агрессивной заботой, брат и сестра Сэллоу кажутся Оминису в тысячу раз комфортнее любого из его братьев и сестёр.
— Так о чём ваш проект? — спрашивает Анна, делая глоток из чашки. — Или мне лучше не знать?
— Лучше не знать, — тут же отвечает Себастьян. — Не уверен, что твой неокрепший спортивный мозг поймёт, с чем мы будем работать.
— Я вообще-то на стипендии, умник, — фыркает она, и Оминис ощущает, как её уверенность наполняет комнату. — До почетного звания задрота в этой семье мне далековато, конечно, но, поверь, если бы на неё можно было попасть, просто забивая голы, этот мир был бы куда проще.
Оминис слегка прикрывает глаза (старая привычка) и прячет улыбку в чашке чая, которую аккуратно снимает с рельефного фарфорового блюдца. Возможно, его спонтанное решение о визите к Себастьяну неожиданно пойдёт ему на пользу.
— До звания почетного футболиста в этой семье мне, конечно, далековато, — возвращает Себастьян, — но, поверь, если для сдачи дополнительных заданий Шарпу надо было просто забивать мячи, я бы отправил к нему тебя, он бы нас не различил.
Анна улыбается, очевидно, довольная его шуткой.
— Надеюсь, Шарп задал вам задание раздобыть новые черепа, трупы или написать конспект кровью вместо чернил, — произнесла она, делая очередной глоток. — Если нет, он теряет хватку.
— Ты учишься в нашем институте? — спросил Оминис, слегка поворачиваясь в сторону девушки, стараясь уловить её голос.
— Слава богу, нет, — Анна ёрзает на месте, и диван под её весом издает тихий скрип. — Себастьян так часто получает допы от Шарпа, что я будто бы сама у него учусь.
— Пока самое интересное, что он придумал, — это случай с фальсификацией вещественных доказательств через подмену образцов крови в прошлом семестре, — добавляет Себастьян, шаркая ногами по полу, пододвигая откатившийся стул ближе к дивану.
— О, Боже… — Анна закатывает глаза; Оминис догадывается об этом по тому, как её голос резко уходит вверх. — Ты что, сейчас пытаешься произвести впечатление?
— Нет, просто констатирую факт.
— Ладно, ладно, — она машет рукой, и браслет на её запястье позвякивает. — Так о чём ваш проект?
Оминис ощущает, как Себастьян поворачивается в его сторону, будто передавая слово. Он слегка кашляет, собираясь с мыслями.
— Нам нужно оценить ключевые качества друг друга, важные для судебной криминалистики, — говорит он ровным, академическим тоном, каким привык говорить исключительно на лекциях. — Аналитический склад ума, внимание к деталям, стрессоустойчивость…
— У Себа-то стрессоустойчивость? — Анна фыркает. — Он же паникует, если кофе остывает раньше, чем он его допьёт.
— Это не паника, это рациональное недовольство, — парирует Себастьян.
— Ага, особенно когда ты будишь меня в три часа ночи, потому что «забыл, как выглядит формула расчёта времени смерти».
— Я уточнял! Это было важно, а я помню, что говорил тебе. Я же не виноват, что ты так рано ложишься спать.
Оминис прикрывает рот рукой, чтобы скрыть улыбку. Бороться с желанием рассмеяться от их диалогов становится все труднее.
— В общем, — продолжает он спокойно, возвращая к себя внимание, — мы должны провести взаимную оценку. И… честно говоря, я не ожидал, что это будет так…
— Хаотично? — подсказывает Анна.
— Живо, — поправляет Оминис.
На секунду в комнате повисает тишина. Потом Себастьян хмыкает.
— Ну что, Мракс, — его голос звучит почти игриво, — готов признать, что я в перспективе могу быть не только идеальный напарником, но и отличным другом?
— Готов признать, что ты… необычный, — осторожно отвечает Оминис.
— Теперь будешь слушать от меня все голосовые? — Себастьян наклоняется вперёд, это слышно по едва уловимому скрипу его кресла. По тону его голоса Оминис понимает, что он улыбается.
— «Необычный» всё ещё не значит «настолько интересный, чтобы три минуты слушать шуршание пустой упаковки от сандвича», — парирует Оминис.
— Кстати, — Анна внезапно перебивает их диалог. Оминис пользуется случаем, чтобы поставить опустевшую чашку обратно на блюдце на столике, — Себ, тебе не надо на репетицию сегодня? Или у вас с группой снова «творческий поиск»?
Оминис настораживается.
— Группа? — он поворачивает голову в сторону Себастьяна. — Ты играешь?
— Ну, если можно назвать игрой наши потуги не разогнать последних слушателей, — смеётся Себастьян, но в его голосе слышится гордость. — Мы не слишком популярны. Играем рок, альтернативу, иногда каверы. Я солист.
— Он скромничает, — вмешивается Анна. — Их пару раз звали на разогрев в местные клубы. Правда, после одного такого выступления хозяин клуба сказал, что больше не хочет «этого ада в своём заведении».
— Мы просто немного увлеклись… — Себастьян пытается оправдаться, его голос звучит с лёгким смущением.
— Ты разбил гитарным грифом лампу.
— Она сама упала!
— Ты отвалил за неё двенадцать долларов.
— Как называется твоя группа? — Оминис слегка нервничает. Повезло же из всех людей мира познакомиться с действующим музыкантом. Вдруг он знаком с Марволо или кем-то из его команды?
— «Скрещённые палочки»? — спокойно отвечает Себастьян. В отличии от Оминиса, не способного расслабиться даже не секунду, он кажется максимально спокойным.
— Ты точно уверен, что секрет вашей непопулярности не в названии? — не выдерживает Оминис скептического комментария.
Анна заливается смехом от его слов.
— Ну наконец-то кто-то ещё сказал это вслух!
Оминис улыбается. Ему вдруг становится очень интересно — как звучит эта музыка? Скорее всего громкая, хаотичная, живая… совсем не то, что он обычно играет.
— А ты слушаешь что-то кроме классики? — неожиданно спрашивает Себастьян, будто угадав его мысли. — Думаю, Pure Blood стали исключением из правил.
— Иногда, — осторожно отвечает Оминис.
— О, тогда тебе точно надо заценить violin touch!— Анна оживляется. — Ты знаешь его? Принц скрипки, стримит каверы на классику. У него просто божественная техника!
Оминис слегка замирает. Пальцы его левой руки непроизвольно сжимаются на собственном колене, будто ощущая гриф скрипки.
— Слышал, — говорит он нейтрально.
— Слышал? — Анна возмущённо фыркает. — Да он же сейчас везде! Весь интернет ломает голову, кто этот парень. Ни лица, ни интервью — только руки и скрипка. Загадочный тип.
— Может, он просто стесняется? — Оминис пожимает плечами, стараясь, чтобы голос звучал совершенно естественно, будто бы сейчас обсуждение не строится вокруг его личности.
— Или он вампир, — серьёзно заявляет Анна. — Подумайте сами: выходит в сеть обычно ближе к ночи, никогда не показывает лицо, играет так, что у людей мурашки…
— Может, он слепой, — вдруг говорит Себастьян.
Оминис пропускает вдох. В его голове раздаётся гулкий звук, как будто он не услышал, а почувствовал это слово.
— Что?
— Ну… если он не показывает лицо, может, у него есть на это причина? — Себастьян пожимает плечами. — Я читал, что у некоторых незрячих музыкантов слух и чувство инструмента просто бешеные. Да и получается, это ему и не нужно.
— Глупости, — Анна машет рукой. — Если бы он был слепым, кто-то бы уже это раскопал. Интернет всё знает. К тому же, он же запускает как-то стримы. Как, по-твоему, он ведёт канал без зрения?
«Слава Богу, что интернет знает далеко не всё», — проносится у него в голове. Никогда в жизни он не задумывался, как действительно выглядят его стримы со стороны.
— Кстати, — Себастьян внезапно меняет тему, — а у тебя есть музыкальное образование? Ты же из семьи Мраксов, наверняка тебя с пелёнок учили игре на чём-то дорогом и вычурном.
Оминис не удивляется вопросу. Быть из семьи таких влиятельных и богатых людей — это регулярно встречаться с подобными вопросами лицом к лицу. Они давно перестали его смущать, только вот отвечать на них Оминис так и не полюбил. Чрезмерное внимание вызывает раздражение, именно поэтому он вряд ли когда-то лично раскроет кому-либо тайну violin touch.
— Фортепиано, — быстро отвечает Оминис. И даже не врёт. По желанию матери он освоил несколько дисциплин. — Но… не сложилось. Не совсем моё.
— Жаль. А то я думал… — Себастьян замолкает на секунду, затем продолжает с усмешкой, будто не совсем уверен в том, что хочет сказать. — Ладно, бред, конечно, но у тебя такие пальцы длинные. Вот и подумалось — вдруг ты наш загадочный скрипач?
В комнате повисает тишина. Оминис чувствует, как по спине пробегает холодок. Что сегодня за день такой? Сначала тонкие намёки от Марволо, теперь ещё и едва знакомый ему человек?
— Если бы, — он нарочито медленно пожимает плечами, стараясь не выдать, как вспотели его ладони. — Будь я им, давно бы бросил институт и купил бы себе личный остров.
— Это точно! — Анна хлопает в ладоши, такая искренняя в своих эмоциях. — У violin touch же миллионы подписчиков! Он наверняка зарабатывает кучу денег. Вот бы с ним познакомиться!
— И всё равно прячется, — задумчиво произносит Себастьян, и Оминис слышит, как его пальцы мягко постукивают по деревянной поверхности подлокотника. Звук тактильный, ритмичный, он словно резонирует в воздухе. — Всё ещё совершенно не понимаю, почему?
Оминис наклоняет голову в сторону открытого окна — оттуда доносится мягкий шум листвы. Звуки природы заземляют его, возвращая самообладание.
— Может, ему просто нравится музыка?— тихо говорит он. — Без всего остального.
Себастьян странно затихает, будто что-то обдумывая. Потом вдруг встаёт со своего места и лениво потягивается, издавая тихий вздох.
— Ладно, хватит о загадочных личностях. Давай лучше разберёмся с нашим проектом, а то я уже чувствую, как начинаю засыпать.
Оминис незаметно выдыхает и кивает. Кризис миновал. Он позволяет себе откинуться на спинку дивана, слушая окружающие звуки. Тишина комнаты наполняется легким шуршанием бумаги, когда Себастьян начинает копаться в своих заметках. Оминис ощущает, как усталость накрывает его, впервые за весь день.
Пока Себастьян занят, Анна подсаживается ближе, ткань дивана шуршит от её движений. Она внезапно наклоняется ближе — её дыхание тёплое у самого его уха, а запах ванили от шампуня смешивается с лёгким ароматом мятного чая, который она только что выпила. Оминис невольно напрягается — личное пространство очень много для него значит.
— А ведь было бы круто, если бы ты и правда был violin touch, — шепчет она так тихо, что Оминис едва разбирает слова.
Его сердце на секунду замирает.
— Почему? — он старается, чтобы его голос звучал ровно, но пальцы снова непроизвольно сжимаются на коленке, ощущая текстуру ткани.
— Потому что тогда мой брат наконец-то узнал бы, какой красавчик скрывается по ту сторону экрана. — довольно продолжает девушка.
Оминис чувствует, как по его спине пробегают мурашки.
— Он никогда не признаётся, но он по нему сохнет. Только о нём и говорит, когда не занят своими задротскими делами, — продолжает Анна, и в её голосе слышится ухмылка. — Вот что значит настоящий талант.
Оминис совершенно не знает, что на это ответить. Но в голове уже звучит мелодия — та, которую он обязательно сыграет на следующем стриме. Лёгкая, быстрая, хаотичная... как Анна и Себастьян Сэллоу.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!