Глава 1. Пустошь

Солнце находилось в зените. Перед Ки Хуном простиралась выжженная, бесплодная пустошь, уходившая далеко за горизонт. Когда-то здесь, возможно, кипела жизнь: стояли города, тянулись шумные шоссе и дороги, превратившиеся в руины, наполовину погребенные под песком. Желтая, иссушенная земля покрылась трещинами, словно кожа умирающего великана, а в воздухе витал запах пыли, металла и чего-то еще — еле уловимого и тревожного. Редкие порывы горячего ветра не приносили ни облегчения, ни прохлады. Вместо этого они лишь поднимали песчаные вихри, закручивали их и уносили прочь — к видневшимся вдали холмам, за которыми не было ничего, кроме еще большего запустения. Но где-то там, среди радиоактивной пустыни, лежал небольшой городок Филли. Именно туда Ки Хун и держал путь. Он шел уже третий день. Начав путь от того, что недавно было Лос-Анджелесом — когда-то ярким и многолюдным городом, а теперь превратившимся в кладбище ржавых каркасов машин и обугленных небоскребов, — он двигался к Филли, маленькому городку, лежавшему по дороге к Лас-Вегасу. В голове Ки Хуна была лишь тишина, которая, казалось, стала частью этой мертвой земли. Он не спешил: усталость сковывала движения, не давая возможности думать ни о чем, кроме собственного тела и боли, сковывавшей каждую мышцу. Вся его жизнь теперь превратилась в бесконечный путь по пустоши, за горизонтом которой, как надеялся Ки Хун, он найдет ответы на свои вопросы. Он мало что помнил — или не хотел помнить — о своей жизни до войны. Она казалась ему далеким, призрачным сном, существовавшим лишь в его мыслях. Ки Хун был потомком корейских переселенцев, которые в начале двадцатого века эмигрировали в США в поисках лучшей жизни. Они обосновались на Западном побережье этой необъятной страны, где Ки Хун родился и прожил тридцать пять лет. Он окончил университет, женился, работал менеджером среднего звена в небольшой автомобильной компании на окраине Лос-Анджелеса и жил в пригороде вместе с женой и дочерью. Ничем не примечательная жизнь обычного человека, лишь временами омраченная тревожными новостями о нарастающей политической и военной нестабильности. Тогда Ки Хун редко задумывался об этом: политика мало его интересовала. Он знал, что где-то идет война, правительство готовится к тяжелым временам, цены растут, а обстановка становится все напряженнее. Но больше всего в этой жизни его интересовали простые житейские радости: воскресный баскетбол с друзьями, вечерние барбекю с семьей, время с женой и дочерью. Иногда он обсуждал это с Сан Ву, своим лучшим другом, но это были лишь разговоры за стаканом пива в ближайшем баре, и мысли о происходящем вылетали у Ки Хуна из головы, едва он переступал порог собственного дома. Сан Ву часто говорил ему, что скоро случится что-то страшное, что он и его семья должны стать волонтерами программы жизни в убежищах «Волт-Тек» — корпорации, где он работал. Но Ки Хун обычно лишь отмахивался: какое еще убежище, боже правый. Тем не менее, когда на границе Канады и США произошли первые вооруженные столкновения, а в соседних штатах объявили военное положение, Ки Хун, поддавшись панике, сломался под натиском уговоров друга и зарегистрировался в программе. В день, когда все изменилось, он оказался дома. Часом ранее его жена и дочь уехали за покупками, и Ки Хун, предвкушая спокойный выходной с семьей, развалился перед телевизором со стаканом лимонада в руках, когда в дверь настойчиво постучали. За порогом стоял взволнованный Сан Ву, который без предисловий потребовал, чтобы Ки Хун взял только документы и немедленно следовал за ним. На все вопросы он отвечал лишь, что с минуты на минуту что-то произойдет и им нужно в убежище. — Мы должны идти. Пожалуйста, пойдем, — повторял Сан Ву, пока Ки Хун, судорожно пытаясь дозвониться до жены и дочери, не знал, что делать. — Но Ка Ен и Ын Джи... — растерянно бормотал Ки Хун. — Нам некогда. Я обещаю, им помогут. Пожалуйста, пойдем. Ка Ен и Ын Джи действительно помогли: уже на подходе к убежищу, сквозь оглушительную сирену, Ки Хун услышал пронзительное «Папа!», но успел лишь увидеть, как толпа вынесла его жену и дочь прямо ко входу в убежище. Последнее, что он помнил из того дня, — это свои попытки вырваться из рук Сан Ву, который заталкивал его в одну из криокамер. Очнулся он уже в пустом убежище. Его криокамера, похоже, перестала работать в какой-то момент, что и позволило ему прийти в себя. Осознание этого пришло не сразу. Открыв глаза, Ки Хун несколько минут лежал неподвижно, пытаясь понять, что происходит, прислушиваясь к своему телу. В нем не было ни боли, ни сил — только тупое оцепенение и полная дезориентация. Когда туман в голове наконец рассеялся, Ки Хун приподнялся и с трудом открыл тяжелую дверь криокамеры. Выбравшись, он сделал несколько неуверенных шагов, осматривая помещение. Пустая, мертвая комната с рядом таких же капсул... И только его дыхание эхом разносилось по заброшенному убежищу, нарушая гнетущую тишину. Ки Хун долго бродил по безжизненному убежищу, пытаясь найти хоть кого-нибудь. Он открывал двери, заглядывал в пустые лаборатории, брошенные комнаты и склады, но каждое помещение встречало его молчанием. Предметы вокруг, отслоившаяся краска на стенах, пыль на полу — все это казалось частью гигантской замурованной гробницы. Спустя несколько дней бесцельного блуждания по этим холодным помещениям Ки Хун понял, что ему нужно выбираться отсюда, если он не хочет провести остаток жизни в этом подземном кошмаре, медленно сходя с ума от одиночества. Поверхность встретила его руинами и палящим солнцем. Разруха была повсюду: обугленные здания, покореженные машины и пустые улицы. Везде, куда ни падал взгляд, все было выжжено огнем, словно сама Земля пыталась стереть следы пребывания человечества с лица планеты. Ки Хун был один среди этой бездны. За его спиной болтался военный рюкзак, который он нашел в том, что когда-то, вероятно, было командным центром. Он был набит консервами, патронами, водой и немногочисленной одеждой. В руках он держал ружье — свою единственную защиту. Новый мир выглядел недружелюбным и откровенно пугающим, и первое время Ки Хун не выпускал оружие из рук даже во сне. В каждой тени он видел угрозу, в каждом шорохе — возможную смерть. Ки Хун не знал, куда идти. Первые дни он держался у входа в Волт, боясь отойти дальше, чем на несколько кварталов, — призрачная надежда найти выживших из своего убежища не отпускала его. Кто-то должен был вернуться и рассказать, что случилось. Но дни шли один за другим. Каждое утро начиналось с новой надежды, а вечера приносили лишь разочарование. — Кто-то должен быть... — повторял он про себя, но постепенно эти слова теряли смысл. И в конце концов он отправился в путь. Привалившись спиной к стене полуразвалившегося дома, Ки Хун с облегчением выдохнул. Подобие уцелевшей крыши отбрасывало тень, и он тихо застонал от удовольствия, сбрасывая с плеч тяжелый рюкзак и опускаясь на землю. Солнце клонилось к горизонту, унося с собой удушающую жару и принося долгожданную прохладу, которая с наступлением ночи в пустыне превращалась в холод, пробиравший до костей. Ки Хун стянул с головы капюшон накидки, защищавшей его от песка, который так и норовил забиться в уши, нос и рот, и подставил лицо легкому порыву ветра. Ночь обещала быть спокойной, и он опустил рюкзак на землю: здесь можно было остановиться. Обойдя по периметру свое временное пристанище и убедившись, что поблизости нет незваных гостей, мужчина расстелил на песке снятую накидку и открыл консервную банку. Еды оставалось совсем немного, и, медленно пережевывая тунец, Ки Хун с тоской думал, что, если не доберется до Филли завтра, ему придется растягивать оставшиеся две банки консервов и пол-литра воды как минимум на два дня. До города оставалось всего несколько десятков миль, и Ки Хун надеялся, что, несмотря на нестерпимую жару, ему удастся добраться туда к закату. Закончив свой скромный ужин, он решил осмотреть развалины того, что когда-то, судя по всему, было фермерским домом. В начале своего путешествия Ки Хун обходил стороной заброшенные здания, предпочитая оставаться снаружи и устраиваться на ночлег рядом с уцелевшими постройками. Однако со временем, осмелев, он стал исследовать попадавшиеся на пути руины. В некоторых ему удавалось найти консервы, воду или медикаменты. Рука без разбора и брезгливости сама тянулась к любой банке и пузырьку: пустошь быстро отучила его от привередливости. Оглядываясь назад, Ки Хун думал, что ему невероятно повезло: он по-прежнему был жив и относительно здоров, хотя мог поклясться, что некоторые из консервов, которыми он питался, заслуживали того, чтобы отправиться прямиком в помойку. Но, пережив апокалипсис, Ки Хун пришел к выводу, что если ядерная бомба не смогла его убить, то пара сомнительных консервов уж точно не справится с этой задачей. По крайней мере, ему очень хотелось в это верить. Дом, возле которого Ки Хун остановился на ночлег, когда-то, вероятно, был двухэтажным. Лестница, встретившая мужчину у бывшего парадного входа, вела наверх — к зияющей дыре, оставшейся на месте второго этажа. Слева от входа располагалась небольшая гостиная, от которой сохранились лишь три стены да груда деревянных обломков. Ки Хун собрал несколько из них для костра: оставаться ночью на пустоши без источника тепла было почти равносильно смерти. Пройдя мимо лестницы, он оказался в столовой, совмещенной с кухней, которые, к его удивлению, сохранились почти нетронутыми. С опаской оглядевшись, Ки Хун закинул ружье за спину и принялся рыться в кухонных ящиках, надеясь найти хоть что-нибудь съедобное. В одном из них он обнаружил несколько банок с неизвестным содержимым, немного муки и две упаковки заплесневелых макарон. Именно тогда он услышал едва различимое рычание. Стараясь не делать резких движений, Ки Хун снял ружье с плеча, направил ствол вперед и резко развернулся, готовый выстрелить. Он едва не закричал. Прямо на него надвигался кошмар любого путника, застрявшего на пустоши, — радтаракан. С ними Ки Хун познакомился в первый день своего путешествия. Тогда, выбившись из сил, он уснул под покосившимся деревом и проснулся от низкого рычания, раздавшегося прямо у самого лица. Открыв глаза, он оцепенел от ужаса: перед ним нависло гигантское насекомое, угрожающе клацавшее жвалами. Тогда Ки Хун едва унес ноги, поклявшись больше никогда не засыпать на пустоши, не проверив сначала местность и не разведя костер. Хотя, положа руку на сердце, он понимал, что это вряд ли спасло бы его от опасности. И вот старый кошмар снова предстал перед ним. Ки Хун попятился, не сводя ружья с брюха твари, молясь про себя, чтобы она не бросилась в атаку. Насекомое повело усиками, словно принюхиваясь, а затем уставилось своими маленькими, похожими на пуговицы, глазами прямо на него. Ки Хун замер, не в силах отвести взгляд, и пропустил тот миг, когда чудовище внезапно рвануло вперед. Запаниковав, он выстрелил несколько раз, не прицеливаясь, и промахнулся, лишь разозлив тварь. Таракан, издав утробный звук, быстро задвигал лапами по полу, словно стремясь догнать Ки Хуна. В панике он метнулся в сторону, надеясь найти хоть какой-то выход — может быть где-то сзади, скрыта щель, через которую он сможет выбраться. Но чудо не произошло. Ки Хун сжался, зажмурился, ожидая нападения и готовясь к боли. Сердце бешено колотилось, а пальцы на спусковом крючке дрожали от страха, не слушаясь его. И тогда, внезапно, прозвучал выстрел — резкий и оглушающий. Не успев осознать, что произошло, Ки Хун открыл глаза и увидел, как гигантское насекомое, словно парализованное, заваливается на бок. Он судорожно ощупал себя, словно не веря, что сумел выжить, когда его взгляд случайно упал на окно. Тень, едва различимая в полумраке, неподвижно стояла в оконном проеме. — Ты там жива, принцесса?