Глава 1. 9-11 февраля

***

      — Любовь — это не значит наносить друг другу травмы! — восклицает Жан, слыша, как ломается его голос на конце. Он на мгновение зажмуривается, а после оборачивается и натыкается на пустоту.       Дыхание чуть сбивается, пока перед глазами возникает образ девушки, что должна стоять здесь и слушать пылкие признания Жана. Но его голос эхом отскакивает от стен пустого актового зала, теряясь где-то между кресел. Моро тихо вздыхает и опускает плечи, понимая, что всё ещё недостаточно хорошо звучит, а сердце всё также замирает от мысли, что ему предстоит стоять на сцене перед огромным количеством людей совсем скоро.       Жан поджимает губы и косится на пустые кресла, осознавая, что уже через пять дней, в День святого Валентина, здесь соберётся толпа, внимание которой будет нацелено на него. На него, на его героя, что занимает важное место в этом представлении. Благо Кевин всё-таки не отдал ему главную роль, как хотел изначально. И всё же слова Жана в сценарии занимают почти четыре с лишним страницы, и потому ему придется быть на сцене больше, чем того хотелось бы.       Пробегаясь глазами по бумагам, Жан выцепляет выделенные маркером фразы, которые принадлежат его герою. Он тихонько усмехается, находя крайне забавным, что играет того, кто страдает от безответной любви. Это чертовски смешно, ведь, признаться, Жану хорошо знакомо, каково это — когда тебя оставляют на втором плане. И потому сыграть юношу с неразделенными чувствами ему проще простого.       Сжимая немного помятый сценарий, который Моро каждодневно носит с собой в школу, зная, что в любой момент Кевину может приспичить отрепетировать, Жан тяжело вздыхает. У их клуба есть официальные дни, когда они собираются и прогоняют всё от начала до конца, но Кевин любит собирать их намного чаще. Быть может, всё из-за того, что Дэй чересчур переживает на счет своего первого спектакля, который полностью ставит самостоятельно, без чьей-либо помощи. Жану, как никому другому, известно, что это то, к чему стремился Кевин почти два года, беспрерывно находясь в их школьном театральном клубе.       А Жану репетировать приходится ещё чаще, порой даже без Кевина, да и без всех остальных. В одиночестве, чтобы никто не увидел, что его до сих пор колотит, как только он оказывается на сцене. На общих репетициях Моро старается как можно тщательнее скрыть все свои переживания, пытается убедить сам себя, что ничего не боится. Потому, возможно, так никто и не догадался, что театральный клуб — это вовсе не то, на что Жан хотел бы тратить свои годы в старшей школе. Но Кевин говорит, что он хорош, что прекрасно чувствует своих героев, что у него есть к этому талант, потому-то Жан всё ещё здесь.       Жан собирается вновь повторить пару реплик, которые даются ему тяжелее всего, но осекается, когда за дверью в актовый зал начинают раздаваться знакомые громкие голоса вперемешку со смехом. Его соклубники прибыли на репетицию, а Жан даже и не заметил, что провел на сцене кучу времени, повторяя одно и то же раз за разом.       Разочарованно кривясь, Жан сворачивает сценарий в трубочку и, подхватывая оставленную у края сцены сумку, юркает за кулисы. Быстрее, чтобы никто не успел увидеть его, чтобы никто случайно не догадался, что он пришёл сюда за час до официальной репетиции. Никому, даже Кевину, не стоит знать, что такое происходит регулярно, что Моро требуются дополнительные одиночные репетиции, чтобы окончательно привыкнуть к сцене.       Жан спешно пихает сценарий в сумку и решает, что сделает вид, будто сам только-только пришёл отдохнуть в тихое место. Актовый зал давно отдан их клубу в почти свободное пользование, потому неудивительно, что участники часто оккупируют комнатку за кулисами. Это место с удобным диваном, огромным столом и множеством настолок стало лучшим, что случалось с их клубом. Когда Кевин только вступил в него, он рассказывал, как им приходилось выискивать свободные классы, чтобы немного порепетировать. А сейчас же их клуб начал получать награды, и руководство школы наконец заметило самостоятельно организованный учениками кружок и официально выделило им место.       Плюхаясь на мягкий диван, Жан тянется за телефоном и старательно делает вид, что увлечен чем-то на экране. Он закидывает ноги на подлокотник и слышит, как дверь в комнату распахивается, являя за собой почти всех одноклубников во главе с Кевином.       — Отлично, ты уже здесь, — кивает Дэй и, бросая свой рюкзак рядом с Жаном, довольно мычит. — Значит, начнем пораньше. Пока все подтягиваются, отрепетируем первые сцены.       — У меня не было последнего урока, так что я сидел здесь, — спокойно проговаривает Жан, надеясь, что никто не различит в его голосе фальшь. Не то чтобы он врал, так оно обычно и бывает: ему часто приходится ждать здесь Кевина, который учится на класс старше. Но всё равно кажется, что Дэй в любой момент прознает о его тайне.       Кевин в ответ лишь снова кивает и достает папку со своим сценарием, в котором нет пометок для отдельных реплик, как в бумагах Жана, например. Сценарий Дэя отличается тем, что в нем собраны абсолютно все сцены, и потому тот выглядит в разы толще, чем у других. Такова участь постановщика. Кевин уже пару раз жаловался, что ему надоедает таскать всю эту кипу повсюду. Но когда Жан предложил оставлять сценарии в клубной комнате, Кевин возмутился и обвинил его в том, что тот не учит слова дома. Моро пришлось промолчать, хотя комментарий, что он и без того выучил всё настолько, что тошнит, так и чесал язык.       — Начинаем с первой сцены, — командует Кевин, пока Жан тяжело вздыхает и достает свой недавно убранный сценарий.       Он проходится пальцем по выделенной маркером строчке и снова и снова повторяет ее про себя. Слова уже эхом звучат в ушах, перебивая вновь заколотившееся сердце. Но Жан всё равно отчего-то думает, что забудет всё, когда выйдет на сцену. На него будут смотреть.       Плевать, если это будет Кевин, Рене, Нил или ещё кто-то из клуба, а вот мысль, что через пять дней зал будет ломиться зрителями — напрягает. На них придет посмотреть, вероятно, большая часть школы. В День святого Валентина. Даже праздник не спасает ситуацию, хотя Жан искренне надеется, что у всех появятся более важные дела. Но, кажется, одиноких людей, не считающих этот праздник за праздник вообще, безумно много. Жан должен радоваться, что не один такой. Но у него не выходит. Не тогда, когда это значит, что обычно полупустой зал будет полон таким количеством зрителей, которые будут пожирать его глазами.       — Привет, Жан, — раздается тихий девичий голос за спиной, пока Моро старается успокоить свои потряхивающие руки. — Готов сегодня выложиться по полной?       Он быстро оборачивается и натыкается на мягкую улыбку, от которой неосознанно становится чуточку легче. Опуская плечи, Жан издает тихий вздох и, копируя улыбку Рене, как можно спокойнее отвечает ей:       — Привет, — он кивает и косится за спину девушки, начиная выискивать того, кто обычно приходит на репетиции вместе с Рене. — Джереми не придёт?       — Задерживается, — ее тихий смешок заставляет Жана смутиться и потупить взгляд, чтобы не выдать себя. Хотя, судя по тому, как теплеют глаза Рене, та, возможно, давно его раскусила. — Написал, что ему нужно доделать какие-то дела, но потом он придет. Разве он может пропустить репетицию? Никогда такого не было.       — У него всего четыре фразы в конце, — комментирует Жан и пролистывает свой сценарий, чтобы дойти до той сцены, где герой Джереми отговаривает его персонажа от совершения преступления во имя любви. — Ему не обязательно всегда приходить к самому началу.       — Но Джереми любит бывать на репетициях, — Рене тихонько обходит Жана и, бросая на него взгляд через плечо, расплывается в ещё более очаровательной улыбке. — Постараемся сегодня как следует, партнёр.       Жан кивает и тихонько улыбается девушке в ответ до тех пор, пока та не выходит на сцену, чтобы подготовиться к репетиции. Но после того, как парень вновь остается один, он тяжело выдыхает и начинает хмуриться, глядя расфокусированным взглядом на яркие пятна на бумаге.       Шарлотта, что играет Рене — девушка, в которую по сценарию безответно влюблен соседский мальчишка. Ее лучший друг с детства, который наивно полагает, что однажды та посмотрит на него другими глазами. Валентин — тот самый страдалец с неразделенной любовью, который и подумать не может, что девушка так и не ответит на его чувства. Честно, это даже смешно, что роль Валентина досталась Жану, потому что, вероятно, он как никто другой может понять своего героя. Ведь быть безответно влюбленным в Рене ему знакомо. И всё же Кевин продолжает из раза в раз заставлять Жана проигрывать романтичные сцены, приговаривая, что тот выглядит недостаточно влюблённым. Быть может, это из-за того, что с момента, как он и правда что-то чувствовал к Рене, прошел уже год. И потому-то, вероятно, Валентин всё никак не может понравиться Кевину. Нужно было получить эту роль год назад, тогда и играть особо-то и не пришлось бы.       Репетиция начинается и затягивает Жана с головой, отчего тот всего-то пару раз ловит себя, что ожидающе поглядывает на дверь. Его герой подключается к середине, когда Рене сталкивается с непониманием в семье, где от нее требуют быть сильнее, когда взваливают целую гору ответственности на хрупкие молодые плечи девушки. Герой Жана должен быть для нее лучиком света в этой непроглядной тьме, в которой оказывается Шарлотта. Тот, кто покажет ей, чего та стоит, что ей необязательно всё тащить одной. Валентин готов разделить с Шарлоттой все тяготы, все тревоги и поделиться своей любовью с потерянной в этом мире девушкой. Но героиня Рене так и не сможет посмотреть на Валентина иначе, чем просто как на отличного друга. Ведь ее сердце занято другим мужчиной, который, по мнению Жана, совсем не ценит ее.       Жан почти кричит, доказывая девушке, что та достойна лучшего, что любовь не должна приносить все те страдания, которые она испытывает. И пускай в моменте Жану начинает казаться, что его герой звучит чересчур жалко и неестественно из-за обилия слащавых фразочек, он всё равно старается отыграть сцену должным образом. Но он не верит в слова Валентина, который уверяет Шарлотту, что любовь не должна приносить боль, что любые чувства рано или поздно станут взаимными. Стоит только находиться рядом, чтобы тебя заметили.       Но Валентин, как и Жан, в итоге остается ни с чем. Любовь, как и в жизни Жана, оставляет рану в сердце героя. А Шарлотта продолжает находить свое счастье с мужчиной, который рано или поздно уничтожит ее. Но таков сценарий, который Кевин посчитал самым лучшим из всех возможных вариантов. Дэй уверен, что любовь Шарлотты с Саймоном, которого играет Нил, идеальна, что она преодолеет все трудности. Но Жан до сих пор продолжает задаваться вопросом: что же будет с Валентином?       Моро умолкает, завершая свою последнюю сцену с Рене, и косится в сторону Кевина, что всё это время стоит у края сцены и раздает указания. Взгляд друга придирчиво проходится по Жану, отчего тот ждёт кучу замечаний, после которых им придется отыграть этот момент еще как минимум раза два. Но Кевин ничего не произносит, чем заставляет парня удивленно усмехнуться и выпрямиться.       Пока Кевин начинает листать свой сценарий, что-то выискивая, Жан фокусирует внимание на нем и задумывается, что Кевин до сих пор не в курсе, что Жан вступил в этот клуб из-за него. Моро никогда не тянулся к актерскому мастерству, никогда не любил сцены, театры и всё подобное, но пару лет назад Кевин вступил в созданный старшеклассниками клуб. Он так заразительно рассказывал о своем увлечении, что Жан не мог не последовать за ним. Ведь это значило, что так они смогут проводить больше времени вместе.       Их дружба с Кевином началась ещё в младшей школе, и, хотя Дэй на год старше, тот всегда находил повод и время побыть с Жаном. Переход в старшие классы всё чуточку испортил, потому что Кевина рядом стало в разы меньше. Хотя, быть может, это всё из-за самого Жана, которому перестало хватать внимания друга. Друга, к которому слишком неожиданно переменились его чувства, хотя Жан старался переубедить себя, что он испытывал подобное к Кевину всегда. Просто его чувства повзрослели, так же, как и сам Жан, для которого Кевин стал первым лучшим другом, а после, вероятно, первой влюбленностью.       Кевин был причиной, по которой Жан вступил в этот клуб, но не смог стать причиной, чтобы он захотел остаться.       — Где Джереми? — шипит Кевин, оглядываясь в поисках парня. Но в ответ он получает лишь пожатие плечами от одноклубников и тихий комментарий Рене, что тот должен был уже прийти. — Следующая сцена должна быть с ним!       Жан выдыхает и прикусывает губу, фокусируя взгляд на двери, которая в этот же момент распахивается. Сначала Жан замечает яркую, бесподобную улыбку, с которой влетает в актовый зал светловолосый парень, а затем уже цепляется за широкую красную толстовку, глядя на которую хочется фыркнуть. Быстро отводя глаза в сторону, Жан делает вид, что увлекается чем-то в своих бумагах, ведь если он этого не сделает, то точно потонет с головой в очаровании прибывшего парня. А ему это не нужно, точно не сейчас.       — Простите, я опоздал, — голос Джереми, кажется, заполняет собой всё пространство, заставляя все другие звуки заглохнуть. Посмеивания срываются с губ парня, который, Жану даже не нужно оборачиваться, чтобы в этом убедиться, продолжает ярко улыбаться. — Были дела, которые нужно было быстрее закончить. Только моя сцена осталась?       — Только твоя, — даже Кевин смягчается, обращаясь к Джереми. А что уж тогда говорить о Жане? Потому-то он не находит ничего лучшего, чем погрузиться в свои бумаги, зная, что если поднимет взгляд, то непременно попадет под чары Джереми. Весь его тщательно выстроенный образ героя, который не должен поддаваться на уговоры персонажа Нокса, рухнет. — Перерыв пять минут, и продолжаем. Отыграем последнюю сцену с Жаном и пойдем дальше.       Кевин что-то говорит Джереми, на что тот смеется и, судя по сбитому ответу, всё также продолжает растягиваться в улыбке. Неудивительно, что Кевин плавится рядом с этим парнем, что прощает ему опоздания или еще что-то, за что другим бы давно снёс голову. Джереми Нокс, вступивший в клуб около полугода назад, когда Жан всё-таки понял, что так и не нашел себя в актерской деятельности, даже понятия не имеет, что на самом деле сделал с ним. Джереми, который умудряется совмещать и командование в футбольной команде их школы, и активистскую деятельность в совете класса, и репетиции в актерском клубе, вызывает лишь сплошное удивление.       Кевин познакомился с ним, когда только перешел в старшие классы, и Жану еще год пришлось слушать о неизвестном однокласснике, который восхищает Кевина настолько, что тот пытается равняться на него. Признаться, тогда это было дико слышать для Жана, ведь не бывало прежде такого, чтобы друг настолько сильно кем-то восхищался. И даже когда Жан встретился с Джереми, ничего, кроме жуткой ревности Кевина к нему, он не испытал.       Джереми Нокса было слишком много в жизни Кевина. Но потом Жан не понял, как так вышло, под его чары попал и сам. Быть может, когда Нокс впервые заявился на репетицию и заболтал Жана до такой степени, что тот, не замечая, начал рассказывать, как сильно он не любит играть. А быть может, Жан пал перед ним в тот момент, когда Джереми, после ненавистной для Моро сцены, начал восхищенно нахваливать его игру. И в словах парня не было ни капли фальши, от которой Жана обычно воротило с самого начала вступления в клуб. Ведь, кажется, одноклубники пытались всеми силами заставить Жана остаться, но делали только хуже, продолжая льстить. И только улыбка Джереми произвела нужный эффект, после чего тот вдруг понял, что не так уж хочет уходить.       Моро успевает заметить знакомый сладковатый запах духов Джереми, а после краем глаза видит движения рядом с собой. Жан, словно стараясь отрезать себя от происходящего, пододвигает сценарий ближе к лицу, но яркий аромат Нокса окутывает его быстрее, чем тот успевает сосредоточиться на другой строчке. Жан ничего не может с собой поделать, когда всё-таки отодвигает бумаги и смотрит на ярко улыбающегося Джереми. Его светлые волосы, как обычно, красиво лежат. Это всё время забавляет Жана, потому что он уверен, что Джереми вообще не тратит время на прическу, как это делает Кевин, но всегда умудряется выглядеть бесподобно.       — Привет, Жан, — тихо говорит Джереми, понижая голос так, словно не желает, чтобы его услышал кто-то, кроме Жана. Он не прекращает тянуть губы в улыбке, отчего Моро задается вопросом, не сложно ли постоянно так лыбиться, не сводит ли щеки парня так же, как обычно это бывает у него.       Жан понимает, что его губы тоже непроизвольно изгибаются в легкой улыбке, только тогда, когда Джереми облегченно выдыхает и произносит:       — Ох, всё в порядке, да? Ты просто так хмурился, что я думал, что у тебя что-то случилось.       — Осталось пять дней, — тихо проговаривает Жан и качает сценарием, замечая, как глаза Джереми становятся еще мягче. — А Кевин всё ещё очень много требует. Делает из нас профессиональных актеров, будто в зале будет сидеть какой-нибудь Джеймс Кэмерон. Так что продолжаю учить, а то складывается ощущение, что всё забуду, когда выйду на сцену. Кевин потом задушит меня где-нибудь за кулисами, если такое случится.       — Но ты ведь и так всё выучил, Жан, — Джереми засовывает руки в карманы широкой яркой толстовки с эмблемой его команды по футболу и, покачиваясь на пятках, делает пару движений к Жану. — Просто играй, как чувствуешь. Мне очень нравится, когда ты говоришь про травмы и любовь. Так громко и чувственно, будто на душе твоего персонажа столько ран, что в этот момент они начинают разом кровоточить и приносить ему боль.       Жан сбивается, забывая, что хотел ответить. Получать комплименты от Джереми оказывается все еще чертовски сложным испытанием. Ведь когда сердце начинает стучать с такой силой, что вот-вот пробьет грудь, крайне трудно оставаться бесстрастным. Невозможно не поверить в слова Нокса, даже представить, что тот пытается врать, лишь бы успокоить Жана. Потому от каждой фразы, обрамленной яркой улыбкой, что свойственна только Джереми, в груди Жана возникает что-то такое давящее, отчего собственные губы самопроизвольно мягко изгибаются. И словно нет никаких оснований не верить ему, что Жан и вправду хорошо справляется со своей ролью.       Взгляд Джереми так мягок, и тот даже не понимает, что смущает Жана тем, что подолгу смотрит на него. Порой Нокс может заставить Жана утонуть в его глазах даже с другого конца коридора и не разрывать зрительный контакт до тех пор, пока они не окажутся рядом. Моро всегда кажется, что Джереми смотрит так только тогда, когда хочет сказать что-то важное. Но когда Жан подходит, тот просто здоровается с ним и говорит что-то несущественное, заставляя голову парня идти кругом.       — Тогда, — начинает Жан, слыша, как глохнет его голос за бумагами, когда он вновь поднимает сценарий к лицу, стараясь скрыть одолевшее смущение. — Сыграю сцену с тобой, как чувствую. У Валентина много ран, мне просто нужно их вскрыть в разговоре с твоим персонажем.       Глаза Джереми, и без того, кажется, нежные, становятся еще мягче, отчего Жан чувствует, как со всех сторон его окутывает нечто похожее на пушистое теплое облако, на которое хочется повалиться и позволить ему унести себя куда угодно. Нокс кивает и, делая один широкий шаг, чтобы оказаться прямо напротив лица Жана, шепчет:       — Верно. Вскрой все свои раны, а я сделаю всё, чтобы залечить каждую.       Жан улавливает, что сказанные парнем слова звучат чересчур странно и, кажется, несут за собой какой-то подтекст. Но Моро не успевает ни ответить, ни обработать полученную информацию, теряясь в сверкающих глазах Джереми. Жан приходит в себя только тогда, когда парня окликают и тот наконец разрывает с ним зрительный контакт. Джереми, виновато морщась, оборачивается к подоспевшим к нему костюмерам и пару раз оборачивается к Жану, корча ему смешные лица.       Сжимая пальцы на помятом сценарии, Жан понимает, что так и не сводит глаз с удаляющегося Джереми. Его широкие, красивые плечи запрятаны под ужасной красной толстовкой, которая из-за своего огромного размера бесстыдно крадет у Жана возможность чуточку полюбоваться фигурой Джереми. Тот спортсмен, и Моро пытается убедить себя, что это нормально, что он не один, кто заметил его формы. Ведь тело Джереми настолько красиво, что на него точно засматривается полшколы. Сложно не восхищаться Джереми Ноксом. Жан, поначалу не возлюбивший его, тоже, к сожалению, не стал исключением.       Джереми — сгусток яркой, всепоглощающей энергии, которая затягивает, хочешь ты этого или нет. Джереми — свет, способный осветить всё вокруг. Разговоры с ним отодвигают все переживания на второй план, а даже самые угрюмые из угрюмцев непроизвольно смягчаются. Джереми заполняет собой пространство так легко и стремительно, что даже сейчас несколько нервозная атмосфера из-за, очевидно, всеобщего волнения перед выступлением растворяется. Джереми всего лишь заводит разговор с костюмерами, заставляет их отчего-то смеяться и улыбаться, а в актовом зале уже становится в разы теплее и светлее. Люди тянутся к Джереми, так что совсем не удивительно, что Жан тоже поддался на эти чары. И все-таки порой с ним тяжело. Но это сугубо проблемы Жана.       Ведь, вероятно, ни у кого рядом с Джереми Ноксом не возникает чувство, что от его яркости можно ослепнуть и раствориться навсегда. Вероятно, другие, кто говорит с Джереми, просто наслаждаются этими потрясающе мягкими вибрациями, исходящими от парня, но не Жан. Моро всякий раз, когда понимает, что начинает улыбаться при виде Джереми, когда верит ему на слово, когда вдруг успокаивается и начинает верить в собственные силы, тут же одергивает себя. Ведь в какой-то момент возникает ощущение, что Жан находится на краю пропасти под названием «влюбиться в Джереми Нокса». И это, вероятно, самое худшее, что может случиться. Джереми Нокс — яркая звездочка в их школе, которая освещает жизни, кажется, всех своих знакомых, вероятно, устал от количества людей, что признаются ему в любви. Джереми, которому, кажется, достаточно просто улыбнуться, пройтись в своей джерси и подмигнуть с поля, очевидно, не страдает от недостатка чужого внимания. А Жан уже устал безответно влюбляться.       Потому держать Джереми на расстоянии, чтобы не утонуть в нем окончательно, для Жана — самое верное решение. Они не друзья. И Жан не нуждается в том, чтобы Нокс был в его жизни 24/7, как Кевин, потому порой Моро предпочитает пойти другой дорогой, повернуть в другой коридор или прийти позже, чтобы не пересекаться с Джереми. И, вероятно, чувство вины, что начинает грызть, когда Нокс всё-таки вылавливает Жана и зажимает его в угол со своей ярчайшей улыбкой из всех, что вообще существует в мире, не должно так сильно сбивать Моро с толку.       — Начинаем сцену Валентина и Сальвадора, — громкий голос Кевина заставляет Жана наконец вынырнуть из размышлений.       Он почти вздрагивает, понимая, что так и остался на том же месте, где его и оставил Джереми. Жан теряет того из виду, но это ненадолго, ведь сгусток из тепла и света возникает под боком и мягко предлагает переместиться за кулисы. Моро кивает и косится краем глаза на Джереми, вероятно, совершая ошибку, потому что натыкается на его сверкающие глаза, и после словно теряет связь с происходящим. Джереми Нокс не должен стать очередной невзаимной любовью Жана.       Репетиция проходит чуточку легче, быть может, за счет появления Нокса, который, безусловно, положительно влияет на Кевина. Криков, ругани и замечаний становится меньше, а даже когда Дэй пытается вновь вернуться к тирании, Джереми достаточно только усмехнуться, и Кевин вдруг становится лапочкой. Потому у Жана всего раз возникает желание запулить сценарий кому-нибудь в лицо и уйти. Сцена все-таки безумно выматывает его, а играть человека, которого Жан так чертовски понимает, еще труднее. Валентин в итоге не находит своего счастья, а лживые слова Сальвадора, что тот рано или поздно обретет все то, чего желает, проходятся лезвием и по груди Жана. Словно Сальвадор, в лице Джереми, врет именно ему.       — Мы отлично постарались, — Жану нет необходимости оборачиваться, чтобы убедиться, что губы Джереми изогнуты в его фирменной улыбке. — Я считаю, что в награду за это мы должны сходить поесть тех вафель, про которые я говорил.       Жан продолжает собирать свою сумку, решая, что Джереми, вероятно, говорит с Кевином, который что-то мычит себе под нос. Прямого ответа от друга не следует, что, наверное, значит, что Кевин думает, как отказать, или всё-таки обдумывает, что выбрать — вернуться домой и заняться домашкой, про которую недовольно жаловался весь день, или провести пару часов с Джереми Ноксом. Вероятно, они будут обсуждать футбол и баскетбол, в который Нокс в последнее пытается погрузиться.       — Так, — голос Джереми звучит тише, а когда Жан поворачивает голову, то вздрагивает, обнаруживая его совсем рядом. — Что скажешь, Жан? Помнишь те огромные вафли, которые готовят в кафе неподалеку от школы? Я про них говорил. В которые можно добавить, что только захочешь. Кстати, в День святого Валентина там будет акция для влюбленных. Давай сходим?       Жан самопроизвольно усмехается, что, если честно, даже для него выглядит, словно издевка. Но это всего лишь удивление, которое застигает Моро врасплох. Джереми не должен знать, что его глаза, аккуратные предложения влияют на Жана так, что тот готов забыть свой план «не влюбиться в Джереми» и отправиться за ним куда угодно. Нокс обращается с этим предложением именно к нему, и это удивляет настолько, что Жан не находит ни ответа, почему всё решается не через Кевина, ни сил задать этот вопрос. Он бросает быстрый взгляд на друга, замечая в его несколько прищуренных глазах напор, который можно принять как за «скажи нет», но Жан слишком хорошо знает Кевина, и это точно обозначает «соглашайся немедленно». Кевин точно тайно влюблен в Джереми. Жан его в этом не винит, но этот факт чертовски раздражает. Только из-за чего? Что Кевин не рассказывает Моро об этом или просто из-за осознания, что Кевин может быть влюблен в Джереми?       — С Кевином? — закидывая сумку на плечо, Жан вопросительно изгибает бровь и смотрит на Джереми, который тут же энергично кивает и, кажется, начинает сиять сильнее. — Тогда можно ненадолго. Если понравится, то Кевину нужно начинать прямо сейчас отчаянно искать себе пару ко Дню святого Валентина, чтобы получить скидку. Он любит халяву.       Довольный выдох, что срывается с губ Кевина, смешивается с немного запоздалым возмущенным фырканьем:       — Я могу попросить любого стать моим валентином на день, и тот сразу согласится. И я вообще-то могу и без акций оплатить свои вафли.       — Нил занят Эндрю, — вторит Жан, разворачиваясь к другу, чтобы не смотреть на Джереми, взгляд которого почему-то всё ещё сосредоточен на нем, и направляется к выходу. — Мисс Рейнольдс не отдаст тебе Рене. А остальные тебя просто боятся. Сложно будет найти кого-то, кто пойдет с тобой поесть вафель не из-под палки.       Комнатка слишком незаметно опустела. Жан не уверен, где находился, что упустил, когда они остались только втроем. Всего мгновение назад Моро, кажется, слышал голос Нила и смех Дэн, а теперь они одни. Он между Кевином, который продолжает кидать восторженные взгляды на Джереми, и Джереми, что так сияет, что поднимать на него глаза опасно.       Краем уха слыша, как Кевин начинает расспрос по поводу предстоящего матча Нокса, Жан задумывается о том, что будет через пять дней. День всех влюбленных. Праздник, который никогда не был понятен Жану. Быть может, это из-за того, что у него никогда не было того, с кем можно было провести этот день. Но, задумываясь, Моро доходит до мысли, что и будучи в отношениях с кем-то, он, наверное, не стал бы праздновать его. Это ведь не такой праздник, чтобы справлять его всей страной, как, например, Рождество. Даже не все пары его признают. Нил и Эндрю, вероятно, как раз из таких. Жан вообще не уверен, что в их отношениях есть хотя бы капля романтики. Так что да, 14 февраля — обычный день, в который Жан не будет чувствовать себя одиноко. Он не станет думать о том, что, быть может, его никогда не полюбят в ответ. Это, честно, начинает казаться невозможным. Бывает ведь такое, когда человек остается одиноким на всю жизнь?       Голос Джереми, уверенный, спокойный и в то же время яркий, звучит так громко в ушах Жана, что тот фокусируется только на нем. Ни Кевин, который отчего-то недовольно фыркает, ни звонок, который обозначает конец последнего урока, не заглушает эти бархатные посмеивания парня. Жан выныривает из плена только, когда замечает собственный шкафчик. Он думает о том, что стоит оставить сценарий там, ведь завтра всё равно будет очередная репетиция, а дома он уже, вероятно, не будет учить слова. Нет необходимости, ведь Джереми сказал, что он и без того знает все наизусть.       Жан решает не прерывать, вероятно, безумно увлекательный разговор парней и тихонько направляется к своему шкафчику. Он замечает что-то голубое, что торчит из-под дверцы, и начинает вспоминать, что это могло бы быть, когда вдруг чувствует, как чужие пальцы сжимаются на его плече. Кто-то легко дергает его на себя, заставляя Жана немного пошатнуться от неожиданности и кинуть вопросительный взгляд через плечо.       Предположительно, это должен был быть Кевин, но, встречаясь с чуточку кривоватой, подрагивающей улыбкой Джереми, Жан останавливается. Пальцы Нокса сжимаются на его руке чуть сильнее, и Жану кажется, что он может почувствовать легкую дрожь, но отгоняет от себя эти мысли. Джереми Нокс, отчего-то подрагивающий и нервно улыбающийся — всего лишь плод его воображения.       — Что? — хмуря брови, Жан косится на руку Джереми на своем плече, находя что-то привлекательное в том, как смотрится узкая ладонь парня на его теле. — Я хочу положить сценарий, чтобы не таскать его с собой. Он и так помятый весь. Порвется еще. Кевин голову оторвет, если такое случится.       — Но ты ведь можешь захотеть повторить что-то дома, — Жан замечает, как странно звучит смешок Джереми, но отвлекается на легкое поглаживание по коже, когда парень опускает руку к его локтю.       — Но я и так всё уже знаю наизусть, — Жан хмурится, вспоминая подбадривающие слова Джереми, и чувствует себя несколько сбитым с толку.       — Я так хочу поесть вафель, — резко меняет тему Джереми и страдальчески хнычет, не отпуская локоть Жана. — Давай поспешим. Я ужасно голодный. Там будет такая гигантская очередь, если мы задержимся.       — Я быстро положу его, и пойдем. Несколько секунд, — Жан пытается высвободиться из хватки парня, но чувствует несильный рывок, от которого замирает. Он находит поведение Джереми чуточку странным, но, честно, его улыбка, которая вдруг становится еще в разы ярче, путает все мысли.       — Я запрещаю не брать с собой сценарий, — вдруг вклинивается Кевин, кидая строгий взгляд на Жана из-за спины Джереми. — Ты всё ещё проседаешь в диалоге с Шарлоттой в первом акте. Так что не тебе его оставлять в школе. Давай, пойдем уже. Я тоже голодный.       Жан смотрит на Кевина, находя оскорбительными его слова. При всей многолетней их дружбе, это впервые, когда Кевин настолько строг к нему. Становится чуточку сложно справляться с напором из замечаний друга, его вечным недовольством и исправлениями. Даже слова Джереми, что он хорошо справляется, никак не влияют на мнение Кевина, которому всё ещё есть к чему придраться в игре Жана. Хотя он и не профессиональный актёр и ходит в кружок лишь потому, что туда ходит Кевин, Моро всё равно старается соответствовать ожиданиям.       — Меня уже тошнит от слащавых фраз Валентина, — Жан выдергивает локоть из хватки Джереми и, чувствуя, как обида неприятно скапливается в горле, направляется к выходу. — Я скоро возненавижу его, и в итоге ваш этот Валентин в конце сбросится со сцены из-за того, что он такой жалкий.       — Ничего, осталось всего пять дней, а потом ты сможешь забыть об этом сценарии, как о страшном сне, — Джереми усмехается и тихо выдыхает, и Жану кажется, что он может расслышать в этом вздохе что-то похожее на облегчение. Быть может, Джереми и впрямь так безумно голоден, что не вытерпит больше ни единой потраченной минуты.       Вафли оказываются действительно вкусными, отчего Жан даже не обращает внимание на вновь разошедшегося Кевина, что берется критиковать его игру. Обида на это смягчается, когда сладость оказывается во рту Жана, заставляя забыть обо всех переживаниях. О Валентине, о Кевине, который продолжает давить на него из-за плохой игры, и о Джереми, который продолжает обращаться к нему. Жан по первой пытается включаться в разговор Джереми и Кевина, что, конечно же, так идеально ладят друг с другом, что становится чуточку тошно. Моро старается говорить про баскетбол, который ему, честно, мало интересен, но как только разговор смещается к обсуждению предстоящего праздника, Жан сосредотачивается на вафлях. Он не большой любитель сладкого, но это действительно оказывается очень вкусно, особенно, когда его перестают расспрашивать на счет валентинок. Завернутые фрукты и ягоды, политые сиропом и посыпанные стружкой шоколада, делают свое дело, отчего даже Жан, для которого такая еда не приносит обычно удовольствие, тайно соглашается, что будь у него пара на День святого Валентина, он точно воспользовался бы этой акцией.       В какой-то момент Жан фокусируется на яркой листовке, которую им дали вместе с заказом, и чуть усмехается. Большая вафля для влюбленных стоимостью как самый дешевый напиток из ассортимента — звучит очень заманчиво. Как только доказывать работникам, что вы настоящая пара, а не парочка любителей халявы?       Моро рисует картинку в голове, как на 14 февраля кафе наполнится парочками, которые будут делать фото и есть одну вафлю на двоих. Вероятно, это должно быть милым, но что-то заставляет Жана скривиться. Это не для него, и он всё-таки не хотел бы в этом участвовать, даже ради дешевой сладости.       Легкое прикосновение к щеке заставляет Жана вздрогнуть. Покосившись, Моро замечает рядом со своим лицом яркие рукава толстовки Джереми, отчего замирает и спешит бросить удивленный взгляд на парня. Нокс, сидящий всё это время почти плечом к плечу к Жану, оказывается чуточку ближе, чем казалось до этого. Потому Моро ничего не может с собой поделать, когда задерживает дыхание, чувствуя, как обжигает его плечо ровно там, где прижимается к нему Джереми. Щеки предательски нагреваются, а попытка опустить глаза обратно к флаеру проваливается, когда Джереми, расплываясь в мягкой улыбке, говорит:       — У тебя все лицо в сиропе.       Жан замечает в красивых руках Джереми скомканную салфетку, которой тот снова проходится по его щеке, задевая уголок рта. Эти движения, вероятно, не несут за собой ничего такого, от чего в груди Жана должен появляться трепет. Щекочущее ощущение, похожее на порхающее перо, проходится по животу Моро, заставляя его вжаться в стену позади. Джереми, что оказывается чересчур близко, не дает Жану и шанса сбежать: его парфюм, который, Жан знает, ему подарила сокомандница по футболу, окутывает так сильно, что даже перебивает запах вафель; улыбка Джереми, что изгибается чуть сильнее, стоит ему вновь пройтись уголком салфетки по щеке Жана, заставляет потерять связь с реальностью.       Кое-как отрывая взгляд от парня, Моро отворачивается и стирает сироп со своего рта рукой. Он чувствует, как кончики ушей обдает жаром, и надеется, что Джереми этого не замечает.       — Какое расточительство, — фыркает Жан, вновь повторяя движение пальцами по губам, после чего быстро облизывает их. — Так много сиропа в рот не попало. Наверное, те огромные праздничные вафли будет вообще невозможно есть.       — Влюбленные будут слизывать всё с лиц и губ друг друга, — сухо произносит Кевин, отчего Жан кривится и неловко усмехается, представляя, как с его лица кто-то будет слизывать сироп. — Но нам троим это не светит. Хотя кто знает? Может, кто-то найдет себе пару к 14 февраля.       — Слабо в это верится, — выдыхает Жан и трет губы рукой снова, словно пытаясь избавиться от навязчивой картинки, как язык Джереми проходится по его щеке. Пора вновь держать дистанцию, которая сокращается слишком стремительно. Ему нельзя влюбляться в Джереми Нокса. — Мне нужно домой. Мы уже задержались, так что я пошел.       Он задевает столик, когда подскакивает, заставляя подставку с салфетками завалиться на бок. Кевин что-то говорит ему, что пойдет позже и напишет вечером, а Джереми так и не произносит больше ни слова. Жан спешно закидывает сумку на плечо, едва ли не задевая Нокса, и, стараясь не думать, что это очевидно, что он сбегает, направляется к выходу. Бросая быстрое «до завтра», Жан знает, что это относится только к Кевину. С Джереми, он надеется, ему предстоит встретиться только на пять минут в конце репетиции.

***

10 февраля.

      День всех влюбленных — это, вероятно, худшее время в году. Жан старается убедить себя в том, что ему ни капли не одиноко, что ему не завидно, когда он видит, как парочки готовят друг другу подарки. Вся лента в сети начинает пестрить тематическими картинками, а разговоры вокруг вдруг сводятся только к обсуждению предстоящего праздника. Убежать от этого оказывается невозможно: по школе начинают развешивать афишу с их выступлением, приурочивая его ко Дню святого Валентина, а на первом этаже возле входа ставят ящик для анонимных валентинок.       Всё то же самое, что и в прошлом году. Вероятно, такое происходит каждый год. Но Жан, если честно, старался пропускать эту неделю из года в год. Поначалу это было всего лишь совпадение, а потом переросло в традицию. Так что, увидев ящик, возле которого уже выстраивается очередь, Жан лишь на мгновение ловит себя на осознании, что мог бы забросить туда валентинку тоже, и никто бы не узнал. Но быстро приводит себя в чувства трезвой мыслью, что он ни в кого не влюблен. Даже в Джереми, в которого, очевидно, тайно влюблена половина школы. Он и без Жана получит кучу подарков в этот день.       Огибая очередь, Моро направляется к своему шкафчику, вновь замечая заинтересовавшую его голубую ленту. Вчера ему не показалось. Та всё еще торчит из-под дверцы, и Жан даже не может примерно вспомнить, что это могло бы быть. Вероятно, какая-нибудь выбившаяся из блокнота закладка. Шкафчик Жана забит такими вещами — полупустыми записными книжками, разнообразными блокнотиками и тетрадями. Они ему просто нравятся, и Жан не может остановить себя от очередной покупки, когда Кевин тащит его за канцелярией.       Распахивая шкафчик, Жан тут же опускает взгляд на ленту и замирает. Он надеялся, что та и впрямь будет торчать из страниц какого-нибудь блокнота, но никак не обвязывать небольшую белую коробочку. Хмурясь, Моро быстро осматривается и подходит ближе, чтобы никто не смог подглядеть за тем, что он делает. Пальцы вдруг становятся чуточку непослушными, когда Жан тянется к ленте и подхватывает подарок. В голове возникает куча мыслей, среди которых различается понимание, что кто-то мог ошибиться шкафчиком, и то, что кто-то, черт возьми, залез в его вещи.       Переворачивая коробочку, Жан натыкается на своё имя, написанное круглым, аккуратным почерком. Не ошиблись. В ушах начинает шуметь, заглушая разговоры прибывающих на занятие школьников, пока Жан принимается развязывать подарок дрожащими пальцами. Нет ни единого представления, от кого и по какому поводу он мог бы быть. Но что-то странное, похожее на смесь удивления, радости и даже страха, возникает в груди, заставляя Моро замедлиться.       Внутри коробочки оказывается записка, написанная всё тем же круглым почерком, но, отодвигая ее в сторону, Жан издает тихий удивленный вздох: черные глазки-пуговки смотрят прямо на парня, пока приятное чувство расплескивается в груди. Это оказывается небольшая, связанная плюшевой пряжей лягушка с ромашкой на голове.       Вероятно, после блокнотов по очереди идет любовь Жана к лягушкам. Эндрю как-то комментировал, что это все корни Жана дают о себе знать, но Моро предпочел проигнорировать маленькую язву. Жан не любит живых лягушек, и уж тем более есть их. Но мультяшные, нарисованные на блокнотах, на одежде и прочем — выглядят очень мило. И кто-то, кто оставил для него подарок, знает о его любви к лягушкам.       Вновь бросая взгляд через плечо, Жан убеждается, что никто за ним не наблюдает, и, разворачивая записку, старается унять вдруг бешено забившееся в груди сердце. Безусловно, это мило, но мысль, что кто-то залез в его шкафчик, заставляет Жана напрячься.       /Смотреть, как ты сияешь, когда увлечен чем-то — лучшее, что я могу увидеть за день./ — аккуратные округлые буквы, написанные красной ручкой, заставляют Жана почувствовать, как щеки начинают нагреваться.       Тихий удивленный писк срывается с губ, когда он слышит голос Кевина, окликающий его, и спешит затолкать подарок под тетради. Он дает себе пару мгновений, чтобы прийти в себя, и, растирая щеки, которые начинает сводить от улыбки, что Жан до этого не замечал, оборачивается к другу. Кто-то подарил Жану игрушку, оставил милую записку, и все это в преддверии Дня всех влюбленных. Неужели кто-то может быть влюблен в Жана? Мысль об этом заставляет его издать тихий смешок, который тут же комментирует Кевин:       — Что с тобой?       Жан закусывает губу, прекращая улыбаться, и хмурится, стараясь сделать лицо более серьезным. Вероятно, у него не выходит, потому что друг только усмехается и удивленно приподнимает брови.       — Кто-то оставил для меня подарок, — признается Жан, не привыкший врать или скрывать что-то от Кевина. За годы дружбы Моро скрыл только одно от Кевина — что он боится влюбиться в Джереми Нокса.       — Покажи, — шепчет Кевин, глаза которого чуточку сверкают, когда тот беспардонно отодвигает Жана в сторону и достает припрятанную лягушку. — О, мило.       Голос Дэя звучит сухо, словно он не впечатлен увиденным, но, честно, Жану плевать, что думает Кевин на этот счет. Моро, пока друг отвлекся на разглядывание подарка, перехватывает записку и прячет ее в карман, решая, что это он сохранит только для себя. Кевину не обязательно читать что-то, что посвящено только Жану. Тем более, когда в голове навязчиво заседает мысль, что он будет представлять, что это записка от Джереми.       — Есть мысли, кто это мог бы быть? — интересуется Кевин, перебрасывая игрушку Жану, который тут же прижимает Реми к груди. Он решил назвать лягушонка именно так.       — Были мысли, что кто-то ошибся, — признается Жан и поднимает Реми к своему лицу, чтобы найти в глазах-пуговках схожесть с мягкими глазами Джереми. Вероятно, было бы так прекрасно, если бы этот подарок был от него, но это всё где-то на грани фантастики. Джереми Нокс никогда не влюбится в кого-то вроде Жана. — Но там мое имя.       — Где твое имя? — голос Нокса, что появляется, как только Жан позволяет себе о нем подумать, заставляет парня испуганно вздрогнуть и прижать Реми к груди, быстро захлопывая шкафчик свободной рукой.       — На коробке, — Моро прячет глаза, словно Джереми сможет легко различить в них надежду Жана на то, чтобы этот подарочек был от него. Даже мысль, что Нокс когда-то узнает о предположениях Жана, заставляет его почувствовать себя чересчур жалко. — Кто-то подарил мне лягушонка.       — Странный пучеглазый лягух, — комментирует Кевин, звуча явно недовольно, словно это ему не угодили с подарком. — Если признаваться в чувствах, то выбирать какой-нибудь более стоящий подарок, а не это.       — Реми милый. Мне нравится, — шикает Жан, бросая строгий взгляд на друга. — Похоже, кто-то сделал его самостоятельно. Наверное, это делает его еще более красивым.       — Реми? — тихо спрашивает Джереми, прислоняясь к шкафчикам плечом, и склоняет голову в сторону Жана, словно пытается поймать его взгляд. — Ты назвал его так? Милое имя. А что оно значит?       — Просто Реми, — Жан чувствует себя чуточку загнанным в угол, словно его вот-вот поймают на непристойных мыслях, что легко раскусят его чувства. Потому всё-таки заглядывает в глаза Джереми, будто всё хорошо и он ничего не скрывает. — Просто имя. Первое, что пришло в голову.       Нежная, аккуратная улыбка, образовавшаяся на левой щеке ямочка и несколько заспанные глаза делают Джереми таким очаровательным, что у Жана начинает пощипывать язык от желания сказать комплимент. Но вдруг появившееся в груди разочарование от, вероятно, самой наиглупейшей мысли на свете заставляет его сдуться. Джереми выглядит таким радостным за него, что, очевидно, не оставляет ни единого шанса на то, что Жан мог бы ему нравиться. Иначе тому, наверное, не понравилось бы, что кто-то оставляет Моро подарки.       — Есть мысли, кто мог бы это быть? — Джереми спрашивает то же самое, что и Кевин, а Жан так и не находит ничего нового в своих мыслях. Он просто качает головой, на что получает тяжелый вздох от Нокса. — Совсем?       — Я не общаюсь ни с кем, кроме Кевина, Рене и Нила, — Жан поднимает взгляд к потолку и пытается выловить в своих воспоминаниях хоть что-то, что могло бы быть ответом на вопрос «от кого это». — В любом случае всё равно. Я, наверное, просто расстрою человека. Я ни в кого не влюблен и не смогу ответить на чувства.       Джереми ничего не отвечает, а когда Жан косится на него, то ему кажется, что он видит, как опускаются плечи парня. Встречаясь с будто бы немного потускневшими глазами Нокса, Жан осекается, когда понимает, что не замечает привычной улыбки на его губах. Он хочет спросить, что случилось, почему вдруг яркий Джереми тухнет, и, прежде чем успевает хотя бы предположить причину, Нокс вновь растягивает губы и, отталкиваясь от шкафчиков, проговаривает:       — Наверное, человек хотел сделать тебе приятно. Уверен, он рад просто видеть, что ты улыбнулся, — Джереми косится в сторону Кевина, а после, кивая, обходит Жана. — Нам пора на урок. Кевин, идем, а то опоздаем, и миссис Харрис будет снова ворчать. До встречи, Жан!       — Встретимся на обеде, — кивает Кевин, вновь опуская взгляд на игрушку в руках друга, и уходит вслед за одноклассником, оставляя Жана одного со своими размышлениями.       Как только Джереми и Кевин пропадают из поля зрения, Жан тяжело вздыхает и, упираясь лбом в холодный металл шкафчика, смотрит на Реми в своих ладонях, рисуя картинку, как Джереми мог бы вязать его в своей комнате. Но Джереми Нокс не стал бы заниматься подобным ради него, а это просто глупые фантазии, от которых Жану стоило бы избавиться. Как бы ни было приятно получить подарок, Моро, кажется, не будет рад получить признание, если это будет кто-то, кого он не знает. Кто-то, кто не Джереми. Ведь придется отказать человеку, оставить наедине с неразделенными чувствами.       Любовь делает всё таким сложным. Жан надеется, что человек, который оставил ему подарок, на самом деле окажется в него не влюблен, а просто каким-нибудь добродетелем, что утешает одиноких людей перед 14 февраля.       Весь день Жан больше не может выкинуть из головы ту мысль, что кто-то действительно сделал для него подарок. Неважно, с какими намерениями и кто это был, если честно. Главное, это не Кевин, от которого Жан и так получает подарки с самого детства по различным поводам. Это не Кевин, не его родители, не кто-то из родственников и, наверное, это даже кто-то, кого он не знает. Жан пытался убедить себя в том, что считает, что лучше было бы, если он не получил бы подарок. Ведь вероятность того, что это проявление чьих-то чувств, равняется примерно восьмидесяти процентам. А это, в свою очередь, приведет к признанию рано или поздно, на которое парень ответить не сможет. И всё-таки, как бы Жан не пытался держать в голове эту мысль, счастливая улыбка сама собой расползается на губах, стоит ему посмотреть на Реми, что теперь сидит рядом с его пеналом на каждом уроке. Кто-то проявил внимание к Жану. Кто-то, кто не Кевин, не Рене, в которую он когда-то по ошибке влюбился, приняв ее доброту за симпатию, и не семья.       Это, безусловно, приятно, как бы Жан не старался убедить себя в обратном.       То, что он получил подарок, должно было остаться тайной, но лягушонка замечает Рене, когда Жан достает свой сценарий на репетиции. Девушка посылает ему загадочную улыбку, ничего не комментируя, отчего Жан просто не может не обратить внимание на это. Он приподнимает брови, пока Рене лишь расплывается в мягкой улыбке и качает головой, вновь фокусируясь на тексте в руках.       Жан быстро окидывает опустевшую комнатку взглядом, убеждаясь, что никто не услышит его. Присаживаясь рядом с Рене, он достает Реми и показывает, тихо признаваясь:       — Я сегодня получил его от кого-то. С милой запиской. И даже понятия не имею, от кого.       Рене пару секунд молчит, а затем Жан слышит восторженное хихиканье с её стороны, чувствуя себя от этого еще больше сбитым с толку. Девушка быстро кладет сценарий на колени и, склоняясь к лягушонку, берется его рассматривать. Жан наблюдает за ней, замечая, что с каждым мгновением улыбка Рене становится всё более гордой и счастливой, а затем та наконец произносит:       — Петельки немного кривые. Кажется, кто-то делал его саморучно.       — Я тоже так решил. Это делает его таким… — Жан осекается, не находя никаких подходящих слов, кроме как «особенный», но произносить его он не хочет. Отчего-то смущение собирается в его горле, заставляя умолкнуть.       — Особенным, — заканчивает Рене и поднимает теплый взгляд на Жана. Взгляд, в который он когда-то влюбился, но теперь от него хочется только улыбаться, без трепета в сердце. Ему всё еще комфортно с девушкой, та прекрасная подруга, но теперь его прошлогодние чувства кажутся выдумкой, словно он никогда не был влюблен в Рене. — И впрямь особенный. Кто-то сделал его для тебя, думая о тебе, зная, что ты любишь лягушек. Разве это не очаровательно?       — Безумно, — выдыхает Жан и чувствует, как вновь расплывается в улыбке, с которой невозможно справиться. — Кевин посмеялся, сказал, что это так себе подарок. А мне и этого достаточно. Он милый.       Рядом с Рене он наконец может признаться вслух, что ему нравятся такие безделушки. Нравятся брелочки, ручки, подарки, которые делают для него. Своими руками или просто покупают для него — неважно. Жану безусловно приятно понимать, что кто-то думает о нем. Хоть кто-то.       — Я рада за тебя, — тихо произносит Рене, подпихивая Жана плечом. — Дай этому человеку шанс, ладно? Если он признается. Попробуй провести с ним время. Вдруг тебе понравится.       Тихонько кивая, Жан выдыхает и чувствует, как на его плечи перестает давить тот гигантский груз из тайны о его радости от подарка. Рене всегда поддерживала Жана. Даже когда тот признался ей в симпатии. Девушка тогда поблагодарила его за чувства, и Моро считал, что на этом их дружба закончится. Но Рене не стала его избегать, всегда интересовалась, как у него дела, и, кажется, чувствовала себя виноватой, что не смогла ответить Жану взаимностью. Но, честно, Моро было не так больно. Он был, конечно, расстроен, но сохранить общение с девушкой было для него важнее всего. И Жан счастлив, что он признался именно Рене, ведь та не отвернулась от него, а наоборот, кажется, стала ему ближе, когда призналась, что влюблена в их преподавательницу. Они всегда много говорили обо всем. Даже о чувствах Жана, даже о ее чувствах. И потому Жан знал, что может рассказать девушке что угодно. Как и сейчас, он прямо признается ей, что подарок, полученный сегодня, очень радует его. Даже Кевин об этом не узнает, потому что уже посмеялся над Реми. Над красивым, сделанным для него Реми.       — Привет, Джереми, — весело проговаривает Рене, когда Жан окончательно уходит в рассматривание игрушки. Он не замечает, что так и не ответил подруге вслух, и даже не слышит, как в комнату входит кто-то ещё.       — Привет, — Джереми быстро бросает сумку с, вероятно, спортивной формой в свой угол и принимается расчесывать спутанные, чуть влажные волосы пальцами. — Прямиком с тренировки к вам.       — Как ты только всё успеваешь? — Рене поднимается с диванчика, пока Жан сжимает Реми в своих руках, фокусируя взгляд на облегающей фигуру футболке Джереми. Тот сегодня не в этой злосчастной толстовке, потому Жан может разглядеть его широкие бицепсы и крепкую грудь.       Нокс в ответ только смеется, а Рене, пробегая мимо, что-то тихо говорит ему, но Жан не может расслышать. Его взгляд фокусируется на том, как мышцы на руках Джереми напрягаются всякий раз, когда тот проводит пальцами по своим светлым волосам. Это чертовски привлекательно, и Жан не станет даже стараться переубедить себя в том, что не засматривается. То, что Джереми Нокс привлекает Жана своими формами, красивым телом, изгибами, стало понятно еще тогда, когда Кевин впервые потащил смотреть Моро матч по футболу. Джереми Нокс в спортивных гольфах, в обтягивающих шортах, вспотевший и растрёпанный, стал концом для Жана. Именно в тот день он решил, что будет держать дистанцию. Только вот у него плохо выходит.       — У тебя всего четыре строчки в конце, — сухо комментирует Жан, прочищая горло, когда слышит, как ужасно звучит его голос. — Мог бы так сильно не спешить.       — Я люблю сцену, когда Валентин кричит Шарлотте о любви и умоляет ее быть с ним, — Джереми пожимает плечами и подходит ближе, отчего Жан чуточку теряется, чувствуя, как запах дезодоранта парня окутывает его со всех сторон. — Я не мог пропустить. А то из-за кулис смотреть совсем не то.       — Любовь — не значит наносить друг другу травмы, — начинает Жан, тяжело выдыхая, и взмахивает руками, стараясь сымитировать, как это должно звучать от лица Валентина. — Как ты это не поймешь, Шарлотта? Я бы мог тебя укутать, растворить в своей любви. Я мог бы сделать тебя счастливее. А он из раза в раз возращает мне тебя с израненным сердцем.       Джереми посмеивается, пока на его губах возникает улыбка, от которой Жан тоже не может оставаться серьезным. Брови разглаживаются, и такой же легкий смешок вырывается из груди Жана, когда он вдруг спокойно выдыхает, понимая, что если он скажет точно так же на сцене, то Кевин будет доволен.       — Шарлотта многое упускает, — тихо произносит Джереми, заглядывая в глаза Жана, который тут же умолкает, прекращая посмеиваться. — Но сердцу не прикажешь. Или как там говорят? Я уверен, что Валентин найдет того, кто не даст ему больше распаляться напрасно. Может, это мог бы быть Сальвадор?       Жан пожимает плечами и косится на сценарий, после чего громко вздыхает и недовольно говорит:       — Кевин не дал Валентину хороший финал. Может, и Сальвадор мог бы сделать его счастливым. Но за четыре строчки, которые он говорит, не понятно, какой Сальвадор человек. Кевин не доработал сценарий. Но, на самом деле, кому интересно, что будет с Валентином, когда есть счастливая Шарлотта?       — Мне интересно. Я буду верить, что Валентин встретился с Сальвадором потом и посмотрел на него иначе. Я играю Сальвадора, так что я могу заявить, что он точно не оставит Валентина страдать и сделает всё, чтобы он снова улыбался.       Слова Джереми звучат так слащаво, так нежно, словно тот продолжает говорить по сценарию. Но та искренность, то сочувствие к Валентину, которое четко слышится в его интонации, заставляет Жана улыбнуться и заглянуть Джереми в глаза. Кто бы мог подумать, что Джереми так обеспокоен судьбой его персонажа?       — Встретимся на сцене, Сальвадор. Спаси Валентина от одиночества.        Жан уходит, не дожидаясь ответа. Он обдумывает слова Джереми и в итоге решает, что Валентин и правда заслуживает счастья. То, как он смотрит на Сальвадора, отыгрывая сцену с ним в конце, замечает даже Кевин. Тот с восторгом комментирует, что именно этого не хватало Жану, чтобы сделать эту сцену такой, какой она должна была быть. А Жан всего лишь смотрел на Сальвадора так, как обычно смотрит на Джереми.

***

11 февраля.

      Открывая шкафчик на следующее утро, Жан никак не рассчитывает снова увидеть там что-то. Он никак не мог предположить, что на вчерашнем подарке всё не закончится. Так что, когда Жан видит на своих книгах три сложенных из бумаги цветочка, то поначалу теряется. Он аккуратно берет связанные между собой оригами такой же голубой лентой, как и вчера, и удивленно смотрит на прорисованные сердечки на каждом лепестке.       /Даже самый яркий солнечный день не обрадует меня так сильно, как твой заливистый смех./ — всё тот же красивый почерк, но на этот раз буквы выведены жёлтой блестящей ручкой, а по углам записки нарисовано множество звёздочек.       Жан выдыхает и понимает, что кем бы ни был этот человек, его слова имеют эффект. Особенно когда перед глазами самопроизвольно всплывает образ Джереми, что сидит, сгорбившись над бумагой, и сосредоточенно вырисовывает каждое сердечко. Это всё так слащаво, слишком похоже на глупый романтический фильм, но почему-то Жан всё равно не может сдержать улыбки. Красиво сложенные розовые цветочки так хорошо вписываются в его шкафчик, что Жан легко находит им место на полке. Словно они так и должны были тут лежать, будто бы для полноты картины в его вещах не хватало именно этого.       Интерес, кто делает это второй день подряд, разрастается в груди Жана так сильно, что в итоге его день превращается в постоянные похождения к шкафчикам. Не то чтобы он думает, что кто-то снова попытается что-то подбросить ему во второй раз за день, но логика такова — вероятно, тот, кто это сделал, захочет узнать реакцию Жана и будет чаще крутиться возле его ящика. Только, конечно, если этот кто-то уже не видел то, как расплылся Жан утром. Это, если честно, более вероятно, но Моро всё равно продолжает приходить к шкафчикам каждую перемену в надежде выловить кого-то подозрительного.       За этим занятием его застает Кевин, когда приходит за ним во время обеда. Он ничего не комментирует, но Жан замечает, как тот закатывает глаза и качает головой. И всё-таки на губах друга возникает легкая улыбка, когда Жан, без требований, признается Кевину в том, что он делает. Он выкладывает весь план по поимке тайного воздыхателя.       — Мы можем подкараулить его вечером, — предлагает Джереми, который неожиданно подключается к обсуждению, присаживаясь рядом с ним в столовой.       Жан бросает на него взгляд, когда тот размещает поднос на столе, и почти издает восторженный вздох, что является, наверное, естественной реакцией на него. Джереми улыбается как ни в чем не бывало, а Моро вдруг фокусируется на мысли, что, кажется, они с Кевином обсуждают план так громко, что это слышно всем. Иначе непонятно, почему Джереми, только подошедший, знает, о чем они говорят.       — Я просто догадливый, — отвечает Джереми, пожимая плечами, когда Жан бросает на него вопросительный взгляд. Ему не нужно было озвучивать свои мысли, Джереми, кажется, и впрямь догадливый. — Так и нет никаких мыслей, кто это мог бы быть? Может, стал внимательнее смотреть вокруг и заметил, кто на тебя смотрит?       — Нет, — вздыхает Жан и горбится над баночкой колы в своих руках, начиная водить по металлу большим пальцем. — Кто-то, кто может многое делать руками. Сегодня это было оригами. Может, кто-то из кружка рукоделия? Но я там ни с кем не общаюсь.       — Почему ты не думаешь, что это может быть кто-то, кто просто видит тебя в школе? — Кевин указывает на него ложкой и косится на Джереми. — Кто-то, кто боится с тобой заговорить и просто наблюдает тайно.       Жан умолкает и начинает хмуриться, находя слова Кевина нелепыми. Он горбится сильнее и бросает на него взгляд, изгибая бровь, надеясь, что Кевин поймет его негодование. Но Дэй только хмурится в ответ и выжидающе смотрит на Жана.       — Потому что это невозможно, — Жан цокает и прикладывает руку ко лбу, убирая кудри с лица. — Я не Джереми Нокс и не Кевин Дэй, чтобы привлекать всеобщее внимание. Не капитан футбольной команды, не главный в театральном кружке. Учусь так себе. Единственное, что меня выделяет, это мой акцент. И то тот пропадает, потому что я почти не говорю на французском уже несколько лет.       — Ты тусуешься с нами каждый день, — фыркает Кевин и возвращается к своей еде, после чего снова направляет на Жана ложку, что тот находит несколько забавным. — Ты точно привлекаешь внимание, красивый французский мальчик.       — От тебя комплимент звучит ужасно, — тихо усмехается Жан и делает глоток уже теплой колы, морщась. — И всё равно представить сложно.       — Ты и правда привлекаешь внимание, Жан, — Джереми, как обычно, встревает в разговор так неожиданно, что Жану остается только покрыться мурашками от его голоса. — Ты высокий, красивый и утонченный. Уверен, точно есть кто-то, кто наблюдает за тобой тайно.       — О, прекратите, — покрасневшие щеки Жан старается прикрыть жестяной баночкой колы, морщась, чтобы ни Кевин, ни Джереми не заметили его смущение. Особенно Джереми, слова которого и возымели такой эффект. — В любом случае жутко, что кто-то лазает ко мне в шкафчик и подкидывает всякое, что я люблю. Это точно кто-то, кто знает меня. Или кто-то, кто может расспросить Кевина обо мне. Никто тебя не спрашивал, а? Может, это кто-то из твоего класса? Помнишь, та девочка, которая приходила к нам на спектакль в прошлом году и дарила каждому по розе?       — Ну нет! — резко отвечает Кевин, так громко, что заставляет Жана скривиться. — Точно не она. Почему ты думаешь, что это девчонка?       — Предположил, — сухо отвечает Жан и косится на Джереми, который вдруг начинает хихикать. — Если это парень, то у нас не школа, а сборище меньшинств.       — Прогрессивная страна, что ты хочешь? — Кевин вздыхает и кивает Джереми, делая глоток своего сока. — У нас в классе есть ребята, которые встречаются втроем.       Жан морщится, не до конца понимая, как такое возможно, но решает не расспрашивать, чтобы не показаться глупым. Он смотрит кино, обитает в интернете, так что понимает, что существует такая вещь, как полиамория, но Жану никогда не было понятно, что это и как. Хотя в период, когда ему нравилась Рене, почти идеально наложился на начало интереса к Джереми. По первой Жан думал, что влюблен сразу в двоих. Но, благо, это прошло так же быстро, как и появилось.       — Так мы будем караулить твоего тайного воздыхателя? — слишком весело интересуется Джереми, звуча даже чуточку по-издевательски.       — Нет смысла, — хмыкает Жан, чувствуя себя чуточку разочарованным, когда доходит до мысли, что тут же озвучивает. — Глупо думать, что снова что-то будет.       — Как раз есть все основания так думать, — Кевин спокойно пожимает плечами и, встречаясь с Жаном глазами, цокает, словно тот слишком глуп, чтобы понять простые вещи. — На носу День святого Валентина, Жан. Два дня какие-то подношения. Либо кто-то очень нетерпеливый и не дотерпел до четырнадцатого февраля, либо готовься, что в ближайшие дни ты будешь получать подарки, а потом приглашение на свидание в День всех влюбленных. Это романтика.       — А когда ты начал разбираться в романтике? — сухо спрашивает Жан и получает грубый пинок под столом от Дэя, на что только закатывает глаза. — Когда написал ужасно грустный сценарий для Валентина?       — Когда у всех всё хорошо — это скучно, Жан. Потом как-нибудь я и для Валентина что-то придумаю, раз ты так беспокоишься о его судьбе. Будет новый спектакль целиком про Валентина.       — Отлично, — вздыхает Жан и за несколько глотков допивает колу, морщась от сладости. — Только ищи на роль Валентина кого-то еще. Я пас. Становиться участником какого-то многосерийного тупого сериала я не собираюсь.       — Ты хочешь сказать, что мои сценарии тупые, Жан Моро? — возмущенно выдыхает Кевин, вероятно, не привыкший, что Жан может грубить ему.       Пускай с начальной школы они с Кевином множества раз ссорились, иногда обижались друг на друга так сильно, что не говорили неделями, но всё-таки Жан слишком редко осмеливается грубить Дэю. Тот, честно, не дает ему поводов, но сейчас Жан чувствует себя чуточку вымотанным, и причина тому — этот чертов спектакль, который состоится со дня на день.       — Хочу сказать, что то, как слащаво говорят герои — это неестественно. Так никто не говорит в жизни, потому твой спектакль похож на тупые сериалы, которые любит смотреть моя соседка. Кстати, ей за пятьдесят, и она всю жизнь была одинока, — Жан просто пожимает плечами, замечая, как Кевин, кажется, не находит, что ответить, просто открывая рот. — Будь всё как в жизни, Валентин давно бы сдался и не ходил бы за Шарлоттой, как жалкий преданный пёс.       — Но он так влюблен в Шарлотту, что не видит никого, кроме нее, — продолжает обороняться Кевин, поднимаясь из-за стола ровно тогда, когда это делает Жан. — Не раздражай меня, Жан. Иначе я убью Валентина в одном из сценариев.       — Так даже лучше. Хоть не будет вечно одиноким, — тихо фыркает Моро и, комкая пустую баночку колы в руке, косится на вдруг умолкшего Джереми. — У меня есть дела. Так что я пойду. Можешь идти домой после уроков без меня, Кевин. До встречи.       — Пока, Жан, — глухо произносит Джереми, и Жан успевает заметить, как тот бросает на него несколько странный взгляд, прежде чем уходит.       — Это что еще за дела такие? — вслед ему шипит Кевин, но Жан решает, что иногда стоит оставлять его без ответа.       Как глупо. Он только что ни с того ни с сего начал грубить Кевину, даже не до конца понимая, что стало причиной. Вероятно, это всё из-за напряжения, которое отчётливо считывается между ними с момента, как начались последние репетиции перед спектаклем. Оно чуточку заглохло за счёт этих неожиданных сюрпризов. Но всё-таки Кевин всё больше и больше недоволен проделанной работой, а Жан понимает, что должен был закрыть дверь в театральный кружок ещё в тот день, когда впервые подумал, что хочет проводить с Кевином ещё больше времени. Это не его страсть, хотя на несколько долгих месяцев Жан переубедил себя в обратном. Это то, чем горит Кевин, а Жан всего лишь разделяет это с ним. Как и всё детство, когда плёлся за Кевином куда только тот захочет. Моро не уверен, что знает, чем вообще он любит заниматься на самом деле. Спорт? Рисование? Может, всё-таки музыка? Вероятно, ничего из этого. Жану определённо стоит об этом хорошенько подумать.       Кевин пишет ему сообщение, когда Жан пытается сосредоточиться на последнем уроке. Тот просто переспрашивает, точно ли не нужно ждать его после занятий, на что Моро кидает быстрое «нет», а затем оставляет без ответа сообщение Кевина, что тот уже пошел домой. Вероятно, с Джереми. Конечно, ведь у Нокса сегодня нет тренировки, да и репетицию, на удивление, Кевин тоже отложил на завтра.       Так что для Жана это хорошая возможность побыть наедине с собой. Со своими размышлениями о получаемых подарках, о том, что, вероятно, на днях ему придется оставить кого-то с невзаимной любовью. О своей симпатии к парню, в которого ему ни за что нельзя влюбляться. О предстоящем концерте, о Валентине, которого ему предстоит играть снова и снова, пока Кевин не даст добро больше не репетировать. Мыслей много, и потому побыть одному — это то, чего Жану иногда не хватает.       После того как занятия заканчиваются, Моро спешно собирает вещи и направляется в актовый зал. Разнообразие из размышлений сводится к одной единственной мысли — через три дня состоится спектакль, а Жана всё ещё колотит, когда его фантазия рисует на пустых сидениях десятки зрителей. Надежда на то, что все внезапно пропадут или найдут куда более увлекательные дела в День святого Валентина, разбивается об опрос на странице их клуба. Около ста с лишним человек собирается прийти на этот чертов спектакль. И их огромный актовый зал вместит каждого, без исключения. Так что Жану стоит подготовиться к тому, что в этот раз на его выступление, в котором больше, чем три строчки, как в прошлый раз, придет посмотреть сто человек.       Моро легко взбирается на сцену и кидает сумку в ноги. Он достает из кармана Реми и, сжимая его в руках, отмеряет расстояние от края до места, где, по словам Кевина, всегда должен находиться, чтобы его было видно и слышно. Жан колеблется, заглядывая в глаза-пуговки своего новоиспеченного друга, а после возвращается к краю, чтобы посадить лягушонка на выступ. Делая два глубоких вдоха, Моро старается представить, что каждое сидение в зале занято кем-то. Где-то в углу сидят учителя физики и английского. Если посмотреть в первые ряды, то можно заметить гордый взгляд Эндрю, который пришел посмотреть на Нила. Быть может, где-то там найдется и мисс Рейнольдс, которая всё выступление не будет сводить глаз с Рене. Полный зал людей, и Жан, на которого они будут смотреть.       Писк срывается с губ, когда Моро пробует произнести свои первые слова. Сердце начинает колотиться, больно ударяясь где-то в горле, в котором предательски застревают звуки. Все заученные реплики вылетают из головы, оставляя Жана пустым. Только звук сбитого дыхания и стук колотящегося сердца отчетливо различается в тишине.       Жан с трудом отворачивается от зала и разбито усмехается, когда понимает, что страх перед вниманием никуда не девается. Он уже стоял здесь, на него смотрели люди, но тогда Жан отчего-то не боялся. Быть может, потому что ему требовалось сказать только три слова, а потом спрятаться за кулисами. Его, вероятно, даже никто не успел разглядеть, а теперь чертов Валентин появляется на сцене сорок пять процентов времени от всего спектакля. Жан, очевидно, не был к этому готов.       Он вновь предпринимает попытку спокойно выдохнуть и начать монолог. Тот самый, когда на сцене Жан останется один, когда всё внимание зрителей будет целиком на нем. Моро чувствует, как дрожат его пальцы, но, когда ногти вонзаются в ладонь, вдруг становится чуточку легче. Он глубоко вздыхает, а затем начинает полушепотом, как то требует Кевин:       — За что же мне такая участь? За что невидимый я для нее? Почём старанья все мои напрасны? Неужто такова судьба моя?       Жан фокусируется на Реми, вспоминая, что он единственный, кто сейчас находится в зале. Нет причин загонять себя в панику, когда только лягушонок видит, как Жан тут рассыпается на кусочки от волнения.       — Любовь — не значит наносить друг другу травмы, — громче произносит Жан, акцентируя внимание на том, что когда-то Валентин уже говорил Шарлотте, пытаясь переубедить ее, что она не будет счастлива со своим возлюбленным. — И сколько раз ей нужно изранить свою нежную душу, чтобы осознать, что любящий не станет так терзать ее? Неужто только мне понятно, что любовь — это про тепло, про нежные касания по утрам и про улыбку до ушей. Не знает, видимо, Шарлотта, что не рыдают от любви.       Жан слышит, как вздрагивает его голос на конце, на самом деле, непроизвольно. Но будь тут Кевин, он точно оценил бы эту игру. Моро умолкает, делая мысленную пометку, что должен произнести эту строчку на репетиции именно таким образом. Жан вновь набирает в легкие воздух и собирается продолжить, как вдруг осекается. Он замирает, когда на мгновение бросая быстрый взгляд в зал, натыкается на любопытные теплые глаза Джереми. Тот не проходит внутрь, стоит у самого выхода, вероятно, только-только объявляясь.       Жан отшатывается и начинает бегать глазами по сцене, когда замечает, что Джереми направляется к нему. Тупя взгляд, Моро пытается быстро придумать оправдание, что он здесь делает, но вместо этого фокусируется на мысли о том, что Джереми здесь делает.       — Я думал, ты ушел домой с Кевином, — Жан надеется, что парень не слышит, как пискляво звучит его голос.       Он ничего не может с собой поделать, когда так и не находит смелости, чтобы посмотреть в глаза Нокса. Жан видит, что тот оказывается рядом со сценой, видит, как тот упирается руками об край и легко поднимается. Жан успевает обратить внимание на то, как красиво выделяются мышцы Джереми, прежде чем смущение окончательно не овладевает его телом. Щеки краснеют, а сердце замирает где-то в горле, когда Нокс оказывается рядом и мягко произносит:       — У меня были кое-какие дела. Тебе нужна помощь?       Жан выдыхает и медленно поднимает взгляд с ног Джереми к его лицу, натыкаясь, как и обычно, на нежную улыбку. Тот вовсе не смеется над ним, не спрашивает, что Жан делает прямо сейчас на сцене, когда мог бы быть на пути домой. Вероятно, любой другой нашел бы странным, что Жан, который вечно недовольно комментирует почти каждодневные репетиции, жертвует своим временем, чтобы вновь отыграть ненавистную ему роль.       — Мне не нужна помощь, — Жан быстро проводит рукой по своим брюкам, чувствуя, как его ладонь становится чересчур влажной. — Я уже собираюсь идти домой. Просто решил попробовать отыграть одну сцену, пока есть время. Мы не делаем акцент на монологе Валентина на репетициях, так что я самостоятельно прогоняю его тут.       — Мне нравится, как сначала ты шепчешь, а потом срываешься на крик, — тихо продолжает Джереми, пока Жан старается не цепляться за трепет, который возникает в его груди от похвалы. Отчего-то слова Нокса, его поддержка всегда звучат так ценно, что все переживания Жана отходят куда-то на задний план и перестают иметь значения. — Может, попробуешь больше двигаться, когда говоришь? Взмахивать руками или прижимать их к груди? Валентин словно боится показаться другим.       — Валентин не привык, что сто с лишним человек будут на него глазеть, — Жан огибает Джереми и подхватывает Реми, чтобы запрятать его, хотя, вероятно, парень уже заметил, что в зале не только они вдвоем. — Но всё нормально. Он просто сделает это, как нужно, когда придет время.       — Хочешь, я посмотрю, как ты будешь играть? Я, конечно, не сто человек, но могу так внимательно на тебя смотреть, что будет казаться, что у меня несколько десятков глаз.       Жан слышит, как Джереми начинает посмеиваться, подходя ближе. Моро колеблется, не решаясь вновь обернуться к парню, зная, что тот вновь окажется так близко, что придется ловить себя за нить самообладания, чтобы не утонуть где-то в изгибах нежной улыбки.       — Нет, не нужно, — Жан хмурится и смотрит на Джереми через плечо, после чего пытается скопировать его улыбку, чтобы убедить парня, что всё хорошо. — Завтра будет одна из генеральных репетиций. И на меня будет смотреть весь театральный клуб. Так что просто пойду домой и буду к этому готовиться.       — Я тоже приду посмотреть с самого начала, — обещает Джереми и кивает сам себе пару раз, после чего отчего-то усмехается. — И я всё-таки буду смотреть очень внимательно, чтобы тебе казалось, что в зале сидят десятки людей.       — Ты не такой милый, как о тебе говорят, — тихо усмехается Жан, буквально заставляя себя это сказать. Заявить Джереми Ноксу, что тот не милый, вероятно, самая дерзкая и неправдивая вещь, какую только доводилось говорить Жану. — Так и хочешь, чтобы я расплакался от страха на сцене.       — Я буду рядом, чтобы тебя успокоить, — заверяет Джереми и даже не догадывается, что одной лишь фразой заставляет сердце Жана вновь бешено забиться.       Джереми Нокс — самый очаровательный из людей, с кем Моро доводилось когда-либо общаться. Жаль только, он такой со всеми, что его слова заставляют чувствовать себя особенным не только Жана. Любой, кто говорит с этим сгустком из поддержки, любви и обаяния, так или иначе, Жан уверен, испытывает то же самое — словно есть надежда, что Джереми не может быть таким очаровательным абсолютно со всеми. Хочется верить, что есть малейший шанс, что Жан немного особенный для него.       — Я иду домой, — сообщает Моро, подхватывая свою сумку. Он вновь старается не смотреть на Джереми, чтобы не расплыться прямо здесь от его теплого взгляда.       — Давай я тебя провожу? — Джереми спрыгивает со сцены первее Жана, так что как только тот оказывается на полу, то обнаруживает, что парень вновь слишком близко.       — Не нужно. Мне нужно еще кое-куда зайти, — сухо проговаривает Моро и быстро направляется к выходу, не заботясь о том, что Джереми поймет, что это побег.       Ему нужно держать дистанцию. Таков первоначальный план, который трещит по швам всякий раз, когда Джереми оказывается рядом.