«My Chemical Lust» — Часть 1

Сцена буквально пульсировала от энергии, пронизывающей всё тело, знакомой до боли и одновременно такой пугающе чужой. «Helena» — песня, чья популярность граничила с одержимостью, чьё звучание моментально въелось в подкорку слушателей, для Джерарда, тем не менее, являлась одновременно и его детищем, и его проклятием. Она взрывалась из колонок, словно насмехаясь над ним, болезненно напоминая о том, как он когда-то вложил в неё свою душу, а теперь она стала не менее чем гимном для обезумевших псевдофанатов. Горькая усмешка невольно искривляла губы Уэя, теряясь под маской сценического грима. Кажется, даже он сам уже не мог вспомнить, когда она перестала быть его личной трагедией и стала частью «общего ритуала». Каждая нота давалась ему через силу. Фальшивые эмоции оседали в горле комом, заставляя чувствовать себя чужим на собственной сцене. Осознание того, что некогда эта песня была способом самовыражения и неким источником гордости, теперь же превратилась в бездушную визитную карточку, вызывало у него ещё большее чувство разочарования. Несмотря на то, что Джерард, движимый ностальгией, настоял на «Helena» как на завершающем аккорде тура, это нисколько не снизило накала шоу. Концерт гремел на полную мощность, будто заряженный адреналином и электричеством. Рэй активно тряс своей головой, отчего его кудри ещё сильнее растрепались, утратив прежнюю форму. На удивление, этот хаос не затронул его лица; на нём по-прежнему застыло выражение полной сосредоточенности, а пальцы с безупречной точностью перебирали аккорды. Майки, словно воплощение гармонии и безмятежности, находился где-то в глубине сцены, отдавая всего себя басовой партии. В отличие от них, Фрэнк казался просто-напросто умалишенным: его движения были максимально резкими и непредсказуемыми, он бешено метался по сцене и то и дело бросал взгляды в сторону вокалиста. А Боб, скрытый за барабанной стойкой, являлся источником этого хаоса. Его игра была сравнима с землетрясением, и сцене оставалось лишь дребезжать от его мощных ударов, в которые он выкладывал всё своё существо. Фанатки захлёбывались в восторженных криках, вторя пронзительным воплям Джерарда. В этой какофонии, в этом управляемом хаосе и заключалась суть концертов MCR. Люди, словно единое существо, двигались в такт музыке, охваченные мощным потоком энергии. Их глаза сияли фанатичным восторгом, словно на них действовал некий гипноз. Это было единственное объяснение столь очевидному щенячьему восторгу, который читался на их лицах. И вновь, оставаясь верным себе, в самый напряжённый момент Фрэнк добавил свою неподражаемую партию в этот эмоциональный шторм, полный неподдельного восторга. И нет, он не просто лениво перебирал струны, как бывало на репетициях, когда его одолевала «лёгкая осенняя хандра». Он, напротив, как будто стремился выплеснуть наружу все свои давно накопившиеся эмоции. Его пальцы скользили по грифу гитары с таким пьянящим азартом, что казалось, будто инструмент вот-вот расплавится от его таких жадных, в какой-то мере даже рьяных прикосновений. Он с наслаждением закусывал собственные губы, с головой погружаясь в состояние эйфории. Вся эта нарочитая театральность, эти наигранные страдания, которые Джерард, по какой-то причине, так тщательно выставлял напоказ, были глубоко чужды Фрэнку. Он не корчил скорбных мин, не пытался изобразить безутешное горе. Не делал вид, будто тащит неподъёмный гроб на плечах, как диктовала того песня и культовый клип, где он на самом деле лишь делал вид, что нёс его по причине своего низкого роста. Фрэнк не пытался, как Джерард, прожить песню через слова — он растворялся в своей почти интимной связи с электрогитарой, стремясь отрешиться от всего. Вопреки своей привычке, на этот раз Джерард смотрел не на Майки. Желание быть хорошим старшим братом резко перешло на второй план. Переломным моментом стало то, как Фрэнк раскованно опустился на колени. Поза показалась Уэю настолько двусмысленной, настолько откровенно вызывающей, что ему вероятно следовало бы отвернуться и не будоражить своё и без того испорченное воображение. Но что-то необъяснимое заставляло его снова и снова поднимать глаза на Айеро. Он был словно прикован взглядом к раздвинутым ногам гитариста, его слегка приоткрытым губам, которые казались влажными от собственных укусов. Да, ему стоило отвернуться сразу — ещё когда Фрэнк только опускался на колени, кожу которых он до крови содрал своими безумными выходками. Эти раны были прямым следствием его откровенно-провокационных движений на сцене, и вовсе не имели ничего общего с сексуальным подтекстом, как могли бы предположить особо бдительные фанаты. Ему нужно было отвернуться. Сразу. Ещё до того, как Фрэнк притянул микрофон к своим губам. Ведь теперь этот жест казался ему чем-то на грани неприличия. Но Джерард промедлил. Заворожённо наблюдал, как тот опускался на колени, как полурасстёгнутая поло обнажала бледную кожу с каплями пота. Как Фрэнк неторопливо опускал стойку с микрофоном, словно нарочно растягивая время. И это не могло не вызвать у Уэя внутреннего трепета. Он внутренне содрогнулся и с трудом сглотнул. Айеро приоткрыл губы в вызывающей ухмылке, выпустив на свободу розовый влажный язык. С насмешливой небрежностью он провел им вдоль микрофона от самого основания к кончику, оставляя блестящую дорожку слюны. Язык скользил с неприличной настойчивостью, иногда задерживаясь на мгновение, слегка надавливая, будто пробуя на вкус. Он прикрывал веки в притворном блаженстве, будто в самом деле получал неземное удовольствие от металлического привкуса у себя на языке. Джерард же почувствовал, как слюна предательски скопилась во рту, как сердце билось где-то в горле. Он должен был петь. Должен был делать вид, что это часть шоу. Но все его мышцы напряглись, реагируя на это вульгарное представление куда откровеннее, чем он мог себе позволить на сцене. Он чувствовал, что воздуха в лёгких становилось всё меньше, а голос его явно переставал слушаться, срываясь, как на припеве «Vampires Will Never Hurt You», только сейчас это было совершенно неожиданно и совсем некстати. Джерард изо всех сил старался не показать, что творилось у него на душе. Он пытался сосредоточиться на своих мыслях, которые, как назло, были заняты тем, как вызывающе и откровенно вёл себя Айеро. Здравый смысл затуманивался, а тело словно наэлектризовалось от подобного зрелища. Перед глазами Уэя предательски прокручивалась несколько секундная сцена, которая граничила по смыслу с каким-то грязным сном подростка в острой фазе пубертата. Каждое движение Фрэнка было отточено до совершенства, будто Айеро годами тренировался соблазнять неодушевлённые предметы. Шероховатая поверхность языка оставляла на микрофоне мокрые следы и… Блядь! Джерард с ужасом осознал, что подсознательно представил, каково это — ощущать влажную дорожку поцелуев Фрэнка на внутренней стороне бедра. Тело выдало его мгновенно: сухость во рту, предательская дрожь в пальцах, тепло, против воли разливающееся внизу живота. Ему отчаянно хотелось прикоснуться к Айеро, и от этого желания он испытывал жгучий стыд. Стыд за свою слабость, за то, как легко его организм поддался этой наглой провокации Айеро. И самое ужасное, что он знал — Фрэнк делал это специально. Эти полуприкрытые веки, этот стон, сорвавшийся с губ прямо в микрофон после особенно развратного движения — всё было рассчитано. И он, как последний идиот, вёлся на эту дешёвую провокацию. Каждый жест Фрэнка был выверен до миллиметра — настолько пошлый, настолько осознанно-откровенный, что Джерард физически ощущал, как воздух застревает у него в горле. Грудь предательски вздымалась чаще, чем следовало, а в висках стучало: «Отвернись. Сейчас же». Но было поздно. Айеро поднял взгляд и… Эти проклятые карие глаза, всегда умели изображать детскую невинность. Сейчас в них читалось фальшивое недоумение, будто он и правда не понимал, почему Уэй смотрит на него шокированным взглядом. Губы растянулись в улыбке, слишком ангельской для человека, только что устроившего микрофону откровенный минет. Перед глазами Уэя намертво запечатлелось, как уголки его губ медленно поползли вверх, складываясь в ту самую непринуждённую, невинную улыбку, словно в его мыслях он не делал ничего такого, что можно было бы охарактеризовать, как… что-то сложное для понимания?.. Джерард точно не мог назвать его действия неправильными хотя бы по той причине что, что они вызвали в нём вихрь искренне положительных, пусть и смущающих, эмоций. Но это было так в стиле Айеро: что-то безбашенное, дерзкое и исключительно безрассудное, от чего у Уэя кружилась голова и сжималось сердце. В тот момент мысли Джерарда и остатки здравого смысла окончательно покинули его. Наматывая провод микрофона на руку, он шагнул ближе к Айеро, продолжая петь, зная, что это вызовет фурор у аудитории. И он не ошибся. Толпа взорвалась истошными криками, едва увидев развязного Фрэнка, всё ещё сидящего на коленях, с каплями пота, блестящими на его лбу, и Джерарда, с влажными висками и чёрной, слипшейся челкой, которая закрывала глаза. Рубашка последнего предательски облепила его тело, а алый галстук был слегка ослаблен, иначе он грозил бы удушением. Знаменитый пиджак, кстати, уже давно валялся где-то в глубине сцены, забытый и брошенный, как ненужный аксессуар. И хотя Джерард и Фрэнк всегда были невероятно близки — как на чувственном, так и на физическом уровне, — сейчас, когда Джерард остановился в каких-то десяти сантиметрах от него, он всё равно чувствовал себя сторонним наблюдателем. Как будто он случайно подсмотрел что-то глубоко личное, что-то, что не было предназначено для чужих глаз. Где-то на подсознательном уровне он надеялся, что это не просто очередной сценический «выкидон» Айеро, не просто его безумная выходка для толпы. Нет, он хотел верить, что это было нечто большее. Что-то нечто откровения, признания, адресованного именно ему. Ведь, согласитесь, стал бы кто-то после такого откровенного облизывания микрофона поднимать глаза на просто коллегу по группе? На человека, который для тебя всего лишь ещё один музыкант в коллективе, а не тот, кто заставляет твоё сердце биться чаще, а мысли путаться? Джерард тряхнул головой, словно пытаясь стряхнуть наваждение, и с ещё большим остервенением продолжил тянуть ноты, пытаясь забыться, уйти в музыку, в звук, в крики толпы. Однако его взгляд, как будто против его воли, снова скользнул в сторону Айеро, и напряжение в воздухе стало почти осязаемым. Наконец Айеро отстал от бедного микрофона и наконец соизволил продолжить игру на гитаре, тем самым заставив Уэя облегчённо выдохнуть. Пальцы Фрэнка с бешеной, невиданной вне сцены скоростью плясали по грифу электрогитары. Он прижал её почти вплотную к своему паху и начал более откровенно ласкать шестиструнный предмет. И Айеро нарочно сделал этот жест настолько вызывающим, чтобы у девушек в первом ряду вырвался невольный визг. В его действиях читалась такая самоотдача, такая неприкрытая страсть, что у Джерарда в очередной раз перехватило дыхание. От пота чёлка Фрэнка слиплась, а волосы, обычно такие небрежные, сейчас выглядели особенно растрёпанно. Это была привычная для Айеро неряшливость, но сейчас, на фоне общего хаоса, она казалась особенно развязной. В этом, казалось бы, не самом опрятном виде Фрэнка было нечто завораживающее, что заставляло Уэя чувствовать, как тот бесцеремонно лишал его остатков самообладания. В опьянённое и очевидно затуманенное сознание Джерарда настойчиво просачивались дурные мысли. Поскольку в любом другом состоянии в голове вокалиста (по его мнению) никогда бы не возникла мысль о том, как мокрая насквозь футболка-поло гитариста предательски облепила его тело, вырисовывая каждый изгиб. О том, как тонкая ткань скинни джинс даже не пыталась скрыть, а лишь сильнее подчёркивала его неразрывную связь с гитарой. О том, как Фрэнк вожделенно вжимался своими бедрами в заднюю деку гитары. И, конечно же, его воспалённому сознанию не удалось не заметить, как Айеро с животной жадностью ловко перебирал пальцами, меняя аккорды. Затаив дыхание, Джерард облизнул пересохшие губы и тут же, словно устыдившись собственных мыслей, прикусил щеку изнутри. Всё это, разумеется, не могло не смутить Уэя. Он почти не сомневался, что кончики его ушей предательски покраснели, но поспешил списать (скорее, придумать отмазку для фанатов) свой внезапный румянец на удушающую духоту помещения. Ведь признать истинную причину своей реакции значило выдать самую сокровенную тайну. С каждой секундой, пока Джерард следил за разгоряченным Фрэнком, его и без того хриплый голос становился все грубее. Слова песни, полные тоски, сейчас же приобретали всё более чувственную и такую не нужную сейчас двусмысленную окраску. А злополучная строка «Well, I've been holding on tonight» прозвучала как «Well, I've been hoping on tonight», но, кажется, никто этого даже не заметил. Никто, кроме самого Джерарда, который конечно же, сделал это нарочно. Сейчас его взгляд, несомненно, принадлежал никому иному, как чертову Фрэнку Айеро. Он впивался в него глазами, словно стремился разгадать секрет этих узких скинни, так безупречно облегающих его тело, представляя собой лакомый кусочек для поклонников и, чего уж там скрывать, для самого Джерарда. И это было опасно. Это был тот самый взгляд, которым фанаты, ослепленные идолопоклонством, смотрели на своих кумиров, готовые на всё, вплоть до убийства. Резкими движениями он стал разматывать провод микрофона, который он обвил вокруг своей ладони. Толпа, ревущая вокруг, перестала существовать. Для него остался лишь Фрэнк и эта невыносимая дистанция между ними в ничтожные десять сантиметров, которую он, словно одержимый, жаждал преодолеть. Рэй, Майки и Боб — всё это не больше, чем галлюцинация, вымысел, в который сейчас он охотно верил. Больше не в силах скрывать свой интерес за взглядами украдкой, Джерард решительно развернулся к Фрэнку всем телом. Вероятно, это было настолько очевидно и заметно, что, ощутив на себе пристальный взгляд Уэя, Айеро резко повернулся в его сторону. И в тот момент, когда их взгляды встретились, на лице Джерарда появилось легкое смятение, которое он попытался скрыть за кривой неубедительной полуулыбкой. И эта реакция Уэя вызвала искреннее удовольствие на лице Айеро. В его плотоядной усмешке (какой её увидел Джерард) сквозило предвкушение, а в карих глазах горел огонёк восторга. И, казалось, сквозь грохот музыки прорвался короткий довольный смешок, адресованный лично ему. Чёртов ублюдок! Айеро очевидно наслаждался этой игрой, словно купаясь в лучах солнца, которых ему всегда так не хватало. С каждым мгновением придуманная им же забава становилась всё более захватывающей, и он очевидно не собирался отступать, готовый на риск, несмотря на всевозможные последствия. Фрэнк получал истинное наслаждение от власти над Уэем, от возможности разрушать стены, воздвигнутые самим Джерардом вокруг себя, открывая его душу нараспашку. Ему нравилось быть тем, кто выставлял на показ истинное «я» Уэя, без возможности на притворство и привирания. И даже осознавая это, Джерард не мог сопротивляться. Он знал, что Айеро делал это намеренно, но раз за разом не мог противиться его искушениям, безоговорочно восхищаясь его дерзкой способностью идти наперекор всему. Фрэнк был для него словно воплощение хаоса, буря, сметающая всё на своём пути. Он не задавал вопросов, а просто брал, и брал смело, без колебаний. Его не заботило, что могло последовать за его действиями, он не замечал границ, которые были установлены другими. В его мире не существовало преград, кроме тех, что могли помешать его собственным желаниям. Он жил моментом, позволяя инстинктам вести его за собой. Его энергия словно пронизывала всё вокруг, даря окружающим людям ощущение свободы и беспечности, словно они тоже могли стать частью этого захватывающего танца хаоса. И Джерард не мог не завидовать. Зависть буквально съедала его изнутри, когда он наблюдал за Фрэнком — воплощением смелости и безрассудства. Он завидовал свободе быть собой — настоящим, необузданным, не скованным никакими ограничениями. В каждом движении Фрэнка чувствовалась уверенность, с которой он преодолевал груз ожиданий, возлагаемых на него окружающими. Он не пытался соответствовать стандартам, навязанным социумом; просто жил, полагаясь на свои инстинкты. А Джерард чувствовал себя загнанным в угол, увязшим в бесконечной рутине и чужих ожиданиях. Каждый день был похож на предыдущий, как бесконечная череда серых будней. Фрэнк же, со своим заразительным смехом и легкостью, казался ему чем-то недостижимым, как вспышка яркого света в кромешной тьме. Так что, словно ослеплённый, Уэй отчаянно желал забыть обо всём, вырваться из этого уныния, прикоснуться к «лучу света», который манил его где-то вдалеке. И это желание, вопреки доводам разума и воле, проявлялось в каждой ноте, в каждом взгляде, в каждом слове, с которым Уэй обращался к ритм-гитаристу. Музыка продолжала звучать в его сердце, и слова, которые он произносил, стали лишь предлогом для того, чтобы упиваться взглядом Фрэнка. В глазах Уэя искрились не только вожделение, но и глубокая, удушающая ревность. Ревность к этим непонятным фанаткам, которые, казалось, полностью завладели мыслями Айеро, уводя его внимание прочь, словно Джерард не имел для него никакого значения. Слова теряли смысл, превращаясь в нечленораздельные гортанные звуки, походившие больше на стоны, и это, казалось, вновь никого не волновало. А Фрэнк, словно отвечая на этот призыв, запрокидывал голову, открывая взгляду шею, на которой чётко выделялись бордовые засосы, словно трофеи с прошлого вечера. И это не могло не заставить Уэя вновь закусить щеку изнутри, ощущая болезненное чувство где-то в области живота. И нет, дело было не в онигири с заправки, в которой они в очередной раз забыли Рэя, а в съедающей его заживо ревности. Пальцы Уэя крепко сжимали микрофон, а на его лице появилось недовольное выражение, которое ему, к сожалению, не удалось скрыть. Снова и снова Джерард убеждался, что Фрэнк был единственным, кто способен пробудить в нем настоящий ураган эмоций, не оставляя ни единого шанса на спокойствие. Лишь рядом с ним его тщательно выстроенная маска всемирной грусти и меланхолии таяла без следа, словно никогда и не была той визитной карточкой, что первой приходила на ум при упоминании его имени. Айеро, в свою очередь, внимательно наблюдал за реакцией Джерарда, ловя каждый укол ревности в его глазах. Видел, как невольно сжимались его желваки, как мертвой хваткой он вцепился в микрофон. Самодовольная ухмылка не покидала губ гитариста, а казалась даже ярче, когда он заметил и мысленно подчеркнул эту резкую перемену в поведении Уэя, эту жадность в его взгляде. Но вся комичность ситуации заключалась в том, что эти «трофеи» Фрэнк создал себе сам, нарочито и расчетливо, наслаждаясь процессом. Яркие багровые отметины на коже — всего лишь результат его умелой игры с вакуумом и крышкой от бутылки. И, конечно, без футболки с глубоким вырезом сегодня было просто не обойтись. Иначе это стало бы досадным упущением, ведь главным было заставить Джерарда в полной мере вкусить эту ядовитую горечь ревности. Возможно, это и не самое зрелое поведение, но Фрэнк, словно наркоман, уже плотно сидел на этой игле и не собирался соскакивать, да и, если честно, не особо-то и хотел. Реакция Джерарда была для него самой ценной наградой, и Фрэнк был готов пойти на любые ухищрения, лишь бы заполучить этот главный приз в качестве взгляда Уэя, в котором бешеная ярость смешивалась с тайным, изголодавшимся вожделением. И Джерард, наверное, не был бы собой, если бы не позволил Фрэнку вновь добиться своего. Ярость и ревность, как и всегда, обрушились на него, лишая разума и воли. Их яд проникал в кровь, отравляя и без того немногочисленные остатки здравого смысла. Теперь ему оставалось лишь прожигать гитариста взглядом, полным невысказанной, обжигающей ненависти, и сам не находил этому объяснения. С какой стати его так волновало, с кем спал Айеро, когда ему должно было быть на это наплевать с высокой колокольни? Все это казалось абсурдным, ведь уже тогда, на том прослушивании, когда этот парень с горящими глазами заявил, что обожает их демки, Джерард понял, что не сможет устоять перед ним, искренне желая, чтобы этот хаос стал частью их группы. Кажется, прокручивание воспоминаний только усугубило состояние Уэя, раздувая пламя его навязчивых мыслей и пронзая сердце жгучей ревностью, которая оставляла после себя лишь горький привкус боли. Вцепившись в микрофон, он с удвоенной силой размахивал руками, активно жестикулируя, полностью отдаваясь наигранным эмоциям. Этот спектакль, каким бы фальшивым он ни был, стал его единственным спасением, и он отчаянно цеплялся за него, моля о продолжении. Да, он соврал на том интервью, заявив, что никогда не играет на сцене, но сейчас это его не волновало. Ведь этот наигранный порыв был единственным, что приносило ему хоть какое-то утешение. И даже то, что концерт вот-вот подойдёт к концу, его не заботило; он был полностью поглощён происходящим, будто пытаясь убежать от реальности в этот искусственный, но такой спасительный мир. Джерард, вошедший в раж, смотрел на Фрэнка с таким выражением, будто предлагал ему новые правила игры. Их не нужно было произносить вслух, чтобы понять. И, как всегда, Айеро безоговорочно соглашался, принимая вызов с той самой дерзкой ухмылкой, которая сводила Джерарда с ума. Ответ гитариста не заставил себя ждать. Он выгнулся назад так, что полоска бледной кожи на животе соблазнительно обнажилась, а футболка задралась ещё выше, открывая изгибы тела, которые Джерард знал слишком хорошо. Уэй невольно сглотнул, чувствуя, как горло пересохло, а взгляд прилипал к Фрэнку, словно загипнотизированный. В этот момент для него не существовало ничего, кроме Айеро. А самое главное, его многозначительного взгляда, этого лёгкого прищура, который крал последние крохи его самоконтроля, и той едва уловимой улыбки, которая обещала больше, чем слова. Эта игра была безумной, опасной, ведущей к погибели, но Джерард уже не мог остановиться. Он бы не позволил этому концерту закончиться, даже если бы мир вокруг рушился. Ведь каждый взгляд, каждый жест Фрэнка был как огонь, который разжигал в нём что-то неконтролируемое, что-то, что он давно перестал пытаться понять. Он был готов сгореть дотла, лишь бы этот момент длился вечно. Сложно сказать, в какой момент они перешли грань, но теперь они словно соревновались, подталкивая друг друга к краю. Голос Уэя звучал всё громче, а стоны уже не скрывались. Мокрая чёлка прилипала ко лбу, а лёгкий слой грима безнадёжно потёк. Но Айеро не отводил взгляд. Ему нравилось всё: и эти потёки бледного тона, и размазанные алые тени, и чёрная линия подводки, скользящая по щеке вокалиста. И когда, наконец, прозвучали последние аккорды проклятой «Helena», ознаменовав конец концерта, Джерард едва мог отдышаться. Внутри него словно разверзся ад, и черти метались по всему телу, разрывая его на части. Лишь теперь он позволил себе взглянуть на Майки, который, как всегда, двусмысленно ухмылялся, переводя взгляд то на Фрэнка, то на старшего брата. И по его наглой роже было очевидно, что тот хотел сказать что-то, до чего не должен был догадываться. Уэй-старший сжал зубы и демонстративно отвернулся от брата, чувствуя, как внутри него закипал гнев. А Фрэнк… Блядь, видеть бы его поменьше… Казалось, купался в какой-то извращённой нирване, иначе Джерард не мог объяснить это неописуемое блаженство на его лице. Майка насквозь пропиталась потом, щёки заливал неестественный румянец, капли пота блестели на шее, а чёрная подводка расплылась под глазами, добавляя ему ещё больше харизмы. И, боже, как же Джерарду нравилось наблюдать за этим настоящим, живым состоянием гитариста. Он испытывал неподдельный восторг от этого зрелища, от этого откровения, которое, казалось, было адресовано только ему. Но внутри него разгоралась борьба. Разум кричал, что это всё лишь игра, лишь часть их сценического безумия, что за пределами концерта всё это не имело значения. Но сердце, чёрт возьми, сердце отказывалось слушать. Оно рвалось вперёд, требуя прикоснуться, почувствовать, доказать, что это не просто иллюзия. Джерард мысленно выругался, проклиная себя за эту слабость, за это неконтролируемое желание, которое, как он знал, никогда не должно было выйти за пределы его мыслей. Но чем сильнее он пытался оттолкнуть эти чувства, тем ярче они вспыхивали, оставляя после себя лишь горькое осознание того, что он уже давно потерял контроль над собой. Отряхнувшись, Уэй по привычке заорал в микрофон: «Вы, Нью-Джерси, самые охуенные!». И тут же группа покинула сцену. Хотя «покинула» — это было слишком мягко сказано. Фрэнк, словно одержимый, просто вылетел со сцены, выкрикнув что-то нечленораздельное, и скрылся в лабиринте коридоров. И что-то в этом резком побеге встревожило Джерарда. Внезапно он почувствовал себя ответственным за этого придурка. К черту толпу фанатов, жаждущих автографов! К черту Майки с его идиотскими намеками!