«Burning Bright, Falling Hard» — Часть 3

Джерард громко сглотнул и нерешительно переступил порог комнаты. И теперь Фрэнк, казалось бы, должен был наслаждаться его растерянностью, но на деле всё было иначе. Уэй нервно поджимал губы, и, когда их взгляды в очередной раз встретились, напряжение лишь усилилось. Фрэнк отчаянно вглядывался в знакомые, почти породнившиеся золотые крапинки вокруг радужки глаз Уэя, надеясь уловить хоть какую-то подсказку, но вместо этого он раз за разом натыкался на потупленный, ничего не значащий, пустой взгляд. Вопрос Айеро повис в воздухе, словно невысказанный упрёк. Все его ожидания, признаться честно, рухнули в одно мгновение. Блядь, и почему он решил, что Джерарду вправду было до него какое-то дело? Самовлюбленный мудак — вот кто ты, Фрэнк Айеро. Мысль о равнодушии Джерарда жгла больнее любых ран, нанесённых словами или кулаками. Но самым невыносимым было снова и снова искать в его глазах хоть что-то, хоть какой-то намёк на понимание, хоть малейший признак внутренней борьбы. — Скажи хоть что-нибудь, Джи, — прошептал Фрэнк, и его руки судорожно сжали край джинсов. — Не знаю, что ты там думаешь, но мне от твоего молчания не по себе. Он потупил взгляд, словно разглядывание своих ботинок было для него чем-то увлекательным. Из-за этого жеста Фрэнк был до боли похож на нашкодившего мальчишку, а Джерард казался строгим родителем, который его отчитывал. Внезапно, словно ледяная вода, Айеро окатил стыд. Не за конкретный поступок, а за всё вместе: за свою нарочитую беспечность, за вызывающее поведение, за каждый вычурный жест и колкое слово, которыми он отчаянно пытался привлечь внимание. Все эти ухищрения, казавшиеся такими остроумными, сейчас предстали жалкой клоунадой. Ему захотелось исчезнуть, раствориться в воздухе, лишь бы избежать этого взгляда. Он готов был отказаться от своей привычной маски, от своего любимого, пусть и болезненного, развлечения, лишь бы в глазах Джерарда появилось хоть что-то, кроме этого… пугающего, мертвенного безразличия. Фрэнк был неузнаваем. Ни тени былой дерзости, ни того огня, от которого у Джерарда сжималось сердце и кровь стучала в висках. Перед ним стоял чужак. Ранимый, беззащитный, будто подменили того, кто всегда шёл напролом с вызывающей ухмылкой. И в глазах этого незнакомца, в их тёмной глубине, читалось то, что Джерард отчаянно отказывался признавать. Взгляд Айеро, немой и острый, словно кричал: «Ну же, скажи это. Скажи, что я ошибся. Скажи, что я тебе не нужен». Джерард яростно тряхнул головой, словно отгоняя навязчивую мысль. Нет, это невозможно. Это наверняка игра света и тени, его собственное воображение, рисующее то, чего нет. Не может быть, чтобы за всем этим Фрэнк скрывал такую потребность… такую уязвимость. Он не мог позволить себе поверить в это. И слова Айеро лишь усугубили замешательство Джерарда, лишая его любой возможности понять истинные мотивы Фрэнка. Что это? Откровенное признание или всего лишь маленький этап в извечной игре Айеро? Уэй не мог быть уверен ни в одной из своих догадок. Слишком долго они обменивались колкостями, чтобы Джерард мог вот так просто поверить во внезапное преображение Фрэнка. Сбитый с толку, он прищурился, пытаясь отыскать хоть что-то знакомое в этом новом Айеро. — Охренительно, Фрэнк. Серьёзно? — резко отрезал Джерард, глядя в упор. Фрэнк замер, словно его парализовало, и это резкое изменение в его обычно уверенной манере заставило сердце Джерарда биться быстрее. — Ты думаешь, я не вижу чего ты добиваешься? — Он провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть следы усталости. — Мне прекрасно известны твои уловки, поэтому молю, давай без этого дерьма. Я не в настроении. Последняя фраза сорвалась в хрип; голосовые связки, пережжённые часами скрима, отказывались слушаться. Заметив, как Фрэнк собирается сократить дистанцию, Джерард инстинктивно отступил на шаг, стремясь сохранить личное пространство. Потупив взгляд на обшарпанный пол кладовки, он резко произнёс, давая последний шанс Айеро объясниться: — Я не собираюсь вестись на это, так что лучше сразу говори что тебе нужно. В этот момент взгляд Айеро на мгновение дрогнул. Лёгкая тень промелькнула в глубине его глаз, выдавая едва заметную растерянность, которая не осталась незамеченной Джерардом. Внутри него томилась надежда, что Айеро был честен с ним, и он хотел верить, что это не очередной шаг в его извечной игре. Ему искренне хотелось доверять ему. Однако сомнения по поводу «неблагонадёжности» Фрэнка не покидали его. Он до боли знал все его трюки, ибо выучил их за годы безотказного попадания в грамотно расставленные сети. Джерард осознавал всё с мучительной ясностью: Фрэнк играл с ним, как кошка с мышью, намеренно растягивая удовольствие. Каждый взгляд, каждый намёк, каждый похабный жест были рассчитаны на его реакцию. И самое отвратительное? Он знал. Знал и всё равно подчинялся как загипнотизированный. Это было унизительно. Это было неправильно. Но, чёрт возьми, он не мог без этого жить. Он давно стал собственностью Айеро. С тех самых пор как его джинсы невыносимо натягивались при одном лишь взгляде на эту чёртову ухмылку. С того момента как он начал ловить себя на мысли, что ждёт этих грязных шуток, этих двусмысленных намёков, после которых Фрэнк смотрел на него так, будто мог заглянуть в самую душу. Будто знал какие мысли роятся в голове Джерарда, какие образы вспыхивают перед его глазами. И он ненавидел себя за это. Ненавидел за то, как предательски реагировало тело, за то, как кровь стучала в висках, когда Фрэнк нарочито медленно проводил языком по микрофону или наклонялся так, чтобы оголить полоску кожи на животе. Ненавидел за то, что даже сейчас, понимая всю эту игру, он всё равно следовал за ним, как собака на коротком поводке. Потому что Фрэнк владел им. И Джерард уже даже не пытался это отрицать. Он жаждал внимания Айеро до животного остервенения, до тошноты, до спазмов, сжимавших грудь болезненными судорогами. Больше всего он хотел быть единственным, кому дозволено прикасаться к нему. Мечтал стать тем, кто рвёт эту дурацкую одежду, сковывающую движения, мешающую увидеть, ощутить, завладеть. Рассудок мутился от одной мысли — впиться зубами в бледную кожу, оставить свои следы: ярче, глубже, больнее всех этих жалких чужих отметин. Чтобы никто не сомневался: Фрэнк — его. И пусть мир содрогнётся. Пусть шепчут за спиной, тычут пальцами, осуждают. Ему было наплевать. Плевать, что он этими мыслями лишь сильнее себя разрушает. Фрэнк услышал Уэя, но ответил лишь нервным подёргиванием уголка губ. Глаза, обычно такие дерзкие, на миг стали прозрачными, обнажив что-то хрупкое, почти беззащитное. Но он тут же резко отвёл взгляд, словно боялся, что Джерард успеет разглядеть слишком много. — Мне ничего не нужно, Джи, — голос Фрэнка сорвался, будто он наконец сбросил маску вечного шута. Он отвернулся, пряча глаза, но Джерард всё равно заметил, как дрогнули его ресницы. — Просто… — пауза затянулась, и в тишине кладовки стало слышно как стучит его сердце. — Я думал, может, ты тоже устал от этого дерьма… Его голос дрогнул и зазвучал так жалобно, будто у брошенной на произвол судьбы собаки. Он рискнул взглянуть вверх, и в этом взгляде было что-то такое, от чего у Джерарда перехватило дыхание. Не вызов, не привычная дерзость, а что-то голое и беззащитное, что Фрэнк никогда никому не показывал. Айеро, чёрт возьми, играл не хуже самого Джерарда — его мимика, жесты, интонации были безупречно точны. Возможно, все эти фанатские восторги по поводу актёрского таланта Уэя достались совершенно не тому человеку. И Джерард в самом деле верил. Верил, что Фрэнку действительно осточертела собственная игра. Верил, что тот вот-вот сорвётся, устало проведёт рукой по лицу и скажет: «Хватит». Но это было лишь одним из эпизодов в их нескончаемом представлении, где Фрэнк давно взял на себя роль постановщика. Не позволяя сомнениям взять верх, Айеро продолжил, не отрывая пристального взгляда от зелёных глаз Уэя. Каждое слово он подчёркивал интонацией, и в его голосе всё явственнее проступало раздражение: — Ты правда не замечаешь, Джи? Или тебе нравится делать вид, что тебе плевать? Пальцы нервно потянулись к шее, к тем самым багровым отметинам, которые теперь казались такими жалкими. Он злобно указал на них и продолжил: — Думаешь, я стал бы устраивать весь этот цирк, если бы… — кадык Айеро нервно дёрнулся, словно внезапно тот осознал как это звучит. Но пути назад уже не было. — Если бы ты был мне безразличен? В кладовке повисла тяжёлая тишина, нарушаемая только их прерывистым дыханием. Фрэнк чувствовал, как дрожат его пальцы — странное ощущение для человека, который обычно излучал бесшабашную уверенность. — Никакой магии, просто крышка от бутылки и пять минут унижений с вакуумом. Потому что настоящие… — он резко вдохнул, впиваясь взглядом в Джерарда, — настоящие можешь оставить только ты, блядь! Его пальцы сжались в кулаки, костяшки побелели. — Сколько ещё мне нужно лизать этот грёбаный микрофон? Сколько раз бежать хер пойми куда, надеясь, что ты наконец схватишь меня за шкирку? — Фрэнк резко выдохнул, и в его глазах вспыхнуло что-то дикое. — Может, мне нахуй раздеться посреди сцены? Или прямо здесь, перед тобой, упасть на колени? Что ещё я должен сделать, Джи, чтобы ты наконец поверил, что это — не игра для меня? Фрэнк стоял, как натянутая струна, каждый мускул его тела дрожал от сдерживаемых эмоций. В его обычно насмешливых глазах горело что-то невыносимо острое, немой крик: «Ну сколько же можно, Джи? Неужели ты до сих пор не видишь очевидного?» Слова пришлись для Уэя пощечиной. Он почувствовал как перехватило дыхание, а сердце начало колотиться с бешеной скоростью, будто пытаясь вырваться из груди. — Что ты несёшь? — на выдохе произнёс он, делая шаг вперёд, заставляя Фрэнка вновь пригвоздиться к стене. Ярость вспыхнула мгновенно, затуманивая рассудок, разрывая на части все сомнения разума. Не давая Фрэнку опомниться, Джерард продолжал наступление, пока спина того не коснулась отрезвляющей прохлады бетонной стены. Его лицо, искажённое яростью, нависало над ним, и даже тусклый свет из крошечного окошка в двери не мог скрыть его пылающего гнева. — «Плевать»?.. — повторил громче, с какой-то животной яростью, будто само это слово обжигало язык. Все остальные слова Фрэнка пролетели мимо; в ушах стоял гул как после громового удара. — Да я… Он внезапно оборвал фразу, понимая, что чуть не выдал себя. Чуть не признался в своей слабости перед Айеро. — Заткнись, — внезапно прошептал Уэй, и в этой грубости оказалось столько надтреснутой нежности, что Фрэнк непроизвольно замер. — Ради всего святого, просто… заткнись. Джерард впился пальцами в его лицо, сжимая щёки, заставляя Фрэнка слегка поморщиться. Удовольствие мигом расползлось по его телу, и Айеро едва сдерживал чертовски довольную ухмылку на губах; игра явно шла по его идеально продуманному плану. Слабая боль лишь добавляла остроты ощущению, как считал Фрэнк. Поддавшись напору Уэя, он почувствовал, как колени начинают подгибаться, и позволил себя вести. Он жадно впитывал каждый оттенок ярости на лице Джерарда, каждый хищный блеск в его золотистых крапинках у каёмки зрачков, что становились только ярче. — Никогда. Слышишь? Никогда больше не смей так говорить, — его пальцы впились в плечи Фрэнка, не оставляя пространства для отступления. Фрэнк замер, почувствовав, как под ладонями Джерарда дрожит его собственное тело. В глазах Уэя теперь бушевала настоящая буря. Ни следов сценического образа, ни привычной меланхолии. Только сырая, неотфильтрованная ярость, вырвавшаяся наружу после нескольких лет заточения. Фрэнк аж задохнулся от восторга. Джерард, всегда такой собранный, вечно прячущийся за своими проклятыми масками, стоял перед ним голый душой. Без грима, без этих дурацких защитных слоёв. Чёрт побери, да это же именно то, чего он так бешено добивался все эти месяцы! Настоящий Джерард. Злой, дрожащий от ярости, с золотыми искорками в глазах, которые в полумраке кладовки горели как сумасшедшие звёзды. Фрэнку было плевать, отчего они так сверкали — от гнева, от возбуждения, от всего этого дерьма сразу. Главное, что наконец-то перед ним был не сценичный образ, не придуманный персонаж, а живой Уэй, с его дрожащими руками и перехваченным дыханием. И этот вид действовал на Айеро сильнее любого наркотика. Фрэнк облизнул пересохшие губы. Чёрт возьми, быть прижатым к стене самим Джерардом-чёртовым-Уэем — это был лучший подарок за все годы их знакомства. Чувствовать, как под его пальцами дрожит этот всегда такой контролируемый голос — полнейшее безумие. Видеть как золотые искры в глазах Джерарда вспыхивают от ярости, ощущать его грубые пальцы, впивающиеся в кожу — чистейший восторг. Но особенно опьяняющим было замешательство, промелькнувшее в лице Джерарда, когда Фрэнк признался в том, что тот был ему не безразличен. Эти едва заметные, но такие красноречивые приподнятые брови, эта вспышка надежды, которую Уэй так отчаянно попытался похоронить на своём лице, окончательно добили Айеро и заставили его сердце бешено колотиться, отдаваясь гулкой пульсацией в висках. Взгляд исподлобья Айеро, полный нарочитого вызова, был идеальным прикрытием, скрывающим восторг, который в данный момент охватил всё его существо. Фрэнк ни за что не вырвался бы из этих цепких рук; это было бы равносильно самоубийству. Ведь именно в этом плену, в этой тесной кладовке, ставшей для него личным раем, он утолял свою жажду, и за это был готов благодарить этот Богом забытый чулан до конца своих дней. Иронично, но, несмотря на весь свой провокационный стиль, признание Айеро было абсолютно искренним. Это, однако, не отменяло его цели. Напротив, эта откровенность стала важным, возможно, даже решающим фактором для полного подчинения Джерарда. Уэй же нахмурился ещё сильнее, вглядываясь в глаза Фрэнка, словно пытаясь утонуть в их глубине и найти там ответ. Его пальцы сжали щёки Айеро до боли. Как, чёрт возьми, Фрэнк мог видеть в его глазах лишь безразличие? Неужели он действительно считал, что Джерарду плевать? Это казалось абсурдным, чудовищной несправедливостью. Голова гудела то ли от шотов, опрокинутых перед выходом на сцену для храбрости, то ли как одно из последствий антидепрессантов. Джерард чувствовал как реальность плывёт перед глазами, оставляя только жгучую, мучительную тяжесть внизу живота. Брошь с летучей мышью впивалась в кожу, и каждый вдох заставлял металл глубже врезаться в плоть, как будто его собственные брюки пытались остановить его, напомнить о контроле. Но было уже поздно. Контроль ускользал сквозь пальцы, и Джерард с удивлением осознавал, что ему плевать. Плевать, что двигало Фрэнком. Плевать, что двигало им самим сейчас, когда каждый нерв в теле кричал о необходимости прикоснуться, впиться зубами, завладеть. Но в то же время ему хотелось ударить Фрэнка, заставить его замолчать, выбить из головы эту нелепую мысль. Но вместо этого… Он впился в губы Фрэнка жёстким, отчаянным поцелуем. Это не был поцелуй любви, не признание, не откровение. Это была яростная попытка доказать, прежде всего самому себе, что Фрэнк не был для него пустым местом. Его губы нежно коснулись губ Фрэнка, сначала едва ощутимо, словно исследуя границы дозволенного, как будто опасаясь нарушить хрупкую тишину, что витала между ними. Его язык настойчиво скользнул между приоткрытыми губами гитариста. Руки крепко обняли Фрэнка, пальцы вцепились в его плечи, не позволяя ни на миг отдалиться, хотя Фрэнк и не думал сопротивляться. Фрэнк ответил с такой же неистовой яростью, вцепившись в чёрные пряди Джерарда, втягивая его глубже в поцелуй. Всем телом он прижимался к Уэю, бесстыдно, отчаянно, следуя какому-то первобытному инстинкту. Когда их тела слились в одном порыве, Фрэнк почувствовал жёсткую выпуклость в районе бедра Джерарда. В его глазах помутнело от этого осознания. Он действительно заставил Уэя потерять контроль. Заставил почувствовать себя грязным, неправильным, но при этом чертовски живым. И в этом была какая-то извращённая победа, от которой кровь в груди разливалось липкое, сладкое торжество. Джерард чувствовал как ярость тает под натиском переполняющего его возбуждения. Гнев растворился, оставив после себя только жгучую, всепоглощающую потребность. Все тревоги, все сомнения исчезли в одно мгновение, когда Фрэнк снова прикусил его губу, вырвав из груди сдавленный всхлип. Он приоткрыл глаза и перед ним был Фрэнк. Настоящий, дышащий, разгорячённый. Его Фрэнк. Тот самый Айеро, который только что довёл его до белого каления, теперь прижимался к нему всем телом, без тени сопротивления. Джерард резко отстранился, словно обжёгшись. Нет, этого не могло быть. Это была какая-то галлюцинация, бред, вызванный переутомлением и алкоголем. Неужели он действительно прижал Фрэнка к стене? Неужели тот действительно отвечал ему с такой же яростью, с такой же ненасытностью? Он моргнул, ожидая, что видение рассыплется. Но Фрэнк никуда не исчез. Он стоял перед ним, с опухшими от поцелуев губами и тем самым взглядом, от которого Джерарда всегда бросало в жар. И самое прекрасное, он выглядел так, будто ни о чём не жалел. Когда Джерард попытался отстраниться, Фрэнк оскалился. Это был тот самый хищный оскал, что был так знаком Уэю ранее. Свет скользнул по клыку, по влажной нижней губе, которую он нарочито закусил, делая губы блестяще мокрыми. Чёрт возьми, он точно знал, что делал. Знал, как Джерард терял голову от этого вида. Джерард шумно сглотнул, ком в горле мешал дышать. Чёрт возьми, Айеро выглядел… будто сошёл с его самых постыдных фантазий. Припухлые влажные губы от поцелуев, футболка с глубоким вырезом, взъерошенные волосы и этот вызывающий вид, который ну просто умолял Джерарда трахнуть его, не смогли не быть не замеченными Уэем. Фрэнк знал. Чёрт возьми, он знал слишком хорошо. Играючи выгнул спину, намеренно замедляя дыхание так, чтобы Джерард видел, как дрожит его грудная клетка. Каждый жест, каждый вздох, каждый нервный взгляд исподлобья — всё было рассчитано, отточено до совершенства. Он ловил каждую реакцию Уэя, его расширенные зрачки, сжатые челюсти и дёргающийся кадык. И продолжал давить, зная точно где та граница, за которой Джерард уже не сможет себя контролировать. Джерард осознал это с горькой ясностью; он проиграл. Снова. Фрэнк играл, как всегда, по своим правилам, и добился-таки своего. Уэй стоял теперь весь на нервах, с трясущимися руками и одной-единственной мыслью в голове: сорвать с этого чёртова провокатора всю одежду и прижать к стене так, чтобы тот забыл все свои дурацкие игры. Он проиграл. И, чёрт побери, как же ему было плевать. По всем законам жанра он должен был чувствовать себя униженным. Обыгранным. Использованным. Но, чёрт возьми… Это было такое облегчающее чувство… Может, Фрэнк и дёргал за ниточки, но последний шаг Джерард сделал сам. Собственными руками. По своей воле. И в этом был какой-то извращённый триумф — да, Айеро его разводил, но Уэй сам захотел быть разведённым. Наглая ухмылка Айеро вспыхнула словно искра, поджигая уже готовый взорваться порох внутри Джерарда. И вот он снова прильнул к этим манящим губам. Но в мгновение ока роли поменялись. Земля ушла из-под ног, и теперь уже спина Джерарда болезненно врезалась в холодную стену. Но протеста не последовало. Настолько не последовало, что его член в предвкушении дёрнулся, а по спине прошла томительная дрожь. Фрэнк вновь нарушил дистанцию между их губами и постепенно углубил поцелуй. Пальцы, слегка подрагивающие от нахлынувшего возбуждения, принялись за пуговицы рубашки Джерарда, расстёгивая их с неумолимой медлительностью, обжигая кожу. Когда он уже наполовину справился с пуговицами, то прильнул своими губами к шее Уэя и тот поддался всем нутром. Он словно предлагал себя, выставляя шею более открыто, даруя Фрэнку полный доступ. Этот жест не мог не завести Айеро. Он жадно закусывал и посасывал чувствительную кожу, оставляя влажные следы, вызывая у Уэя лёгкое головокружение, словно обрывая последние нити, связывающие его с реальностью. В этот момент ничего больше не имело значения. Ничего, кроме этих горячих, влажных губ, ласкающих его ключицы, больше не существовало. Мир сузился до этих прикосновений, до одной нарастающей, всепоглощающей потребности. Джерард запрокинул голову, глаза закатились под веки, когда зубы Фрэнка впивались в его шею. Каждый алый выпуклый след заставлял его выгибаться навстречу, предлагая всё новые участки кожи. И в этой яростной игре, в этом безрассудном предательстве контроля, Джерард обнаружил странное, дикое наслаждение. Фрэнк торопился, пальцы, дрожа от нетерпения, скользили по последним пуговицам, срывая их в нетерпении. Галстук уже был сброшен, забыт, валялся где-то в пыли, и скоро к нему присоединится всё остальное — рубашка, ремень, эти чёртовы джинсы, сковывающие движения. Джерард знал это, чувствовал каждой клеткой, но уже не мог остановиться. Не хотел. Он волнующе закатывал глаза, когда Фрэнк, как и желал, оставлял на его коже краснеющие отметки. Он уже представлял как будет пытаться скрыть их под толстым слоем белоснежного грима, но сейчас это казалось таким далёким, таким неважным. Сейчас имело значение лишь одно: его тело, выгибающееся навстречу Фрэнку, его руки, цепляющиеся за плечи Айеро, его губы, жадно ищущие ответные прикосновения. Джерард не думал о последствиях. Не думал о том, что кто-то может войти, что скажут потом, как они будут объяснять эти следы. Единственное, что имело значение сейчас это горячие губы Фрэнка на его коже, его руки, рвущие ткань, его бедра, прижимающиеся к Джерарду с такой силой, что тот едва мог дышать. Когда последняя пуговица наконец поддалась, он простонал, чувствуя как холодный воздух кладовки касается обнажённой груди, но лишь на секунду, потому что следом были губы Фрэнка, его язык, его зубы, и Джерард уже не мог вспомнить зачем вообще сопротивлялся. Он знал лишь одно: в ближайшем будущем они, задыхаясь от возбуждения, будут убегать с места преступления, оставив после себя лишь хаос и фант в виде утерянного алого галстука для следующих, кому позарез захочется потрахаться в кладовке во время тура. Фрэнк провёл языком по обнажённому прессу, заставляя кожу Джерарда покрываться мурашками. Каждый поцелуй, каждый влажный след оставлял за собой дрожь и сдавленные стоны, вырывающиеся из сжатых зубов. А потом — о, чёрт — Фрэнк опустился на колени. Джерард аж подпрыгнул от неожиданности, глаза округлились, губы разомкнулись в немом вопросе. И это выражение, это чистое, неприкрытое потрясение, казалось, доставило Айеро особое удовольствие. Его губы растянулись в той самой ухмылке, от которой у Джерарда перехватывало дыхание ещё на сцене. Только теперь между ними не было микрофона. Не было зрителей. Не было причин сдерживаться. Пальцы быстро расстегнули брошь, металл со лязгом упал на пол, но никому не было до этого дела. В его глазах горело что-то дикое, необузданное. Это был тот самый огонь, который Джерард видел только на сцене, когда Фрэнк впадал в транс от музыки. Слова действительно были лишними. Всё и так было понятно по дрожи рук, по прерывистому дыханию, по тому, как Джерард бессильно впился пальцами в плечи Фрэнка, когда тот намеренно медлил с молнией джинсов. Уэй тяжело сглотнул, не отрывая взгляда от пальцев Фрэнка, играючи скользящих по молнии его брюк. Туда-сюда, медленно, дразняще, заставляя Джерарда задыхаться от нарастающего желания. В каждом вздохе, в каждом движении глаз читалась отчаянное мольба. И Фрэнк, смиловавшись над ним, не стал больше тянуть. Резким движением расстегнул молнию, спуская брюки. Зрачки Джерарда заметно расширились, и это не осталось незамеченным Айеро. Под брюками скрывались алые боксеры, цвета крови, как и галстук, валяющийся где-то в пыли. Безумная мысль пронзила сознание Фрэнка: неужели Джерард нарочно подбирал бельё под цвет аксессуара? Смешно до абсурда, но в этот момент, чёрт возьми, ему показалось, что это вполне в духе Уэя. Фрэнк пальцами уже зацепил резинку боксеров, когда Джерард вдруг впился в его волосы нежно, но достаточно твёрдо, чтобы остановить. В глазах Уэя читалось сразу всё: испуг, возбуждение, немой вопрос, мольба о пощаде и одновременно жажда. Губы дрожали, готовые сорваться в крик, но слова так и не родились. Только: — Блядь, Фрэнк… — раздался его скулёж. Голос его был сдавленный, хриплый, как будто его вырвали из самой глубины груди, как будто его насильно лишили кислорода. Фрэнк замер, но не отстранился. Его губы скользнули по внутренней стороне бедра Джерарда, горячей и напряжённой, чувствуя как под тонкой кожей безумно пульсирует кровь, как дёргаются мышцы в предвкушении. — Разве не ты сам пел, что надеешься на этот вечер? — заметил Айеро с доброй усмешкой и лёгким прищуром, намеренно искажая заменённую самим Уэем строчку из «Helena», и Джерард почувствовал, как предательски горит лицо. Чёрт, он же думал, что никто не заметил того крошечного случайного изменения текста… Губы Фрэнка скользнули по внутренней стороне бедра Джерарда, такие горячие сквозь тонкую ткань боксеров. Его взгляд, тем временем, не отрывался от лица Уэя; он жадно ловил каждую эмоцию, каждое изменение в его дыхании, каждое нервное подрагивание век. — Ты… — Джерард попытался что-то сказать, но слова застряли в горле, когда Фрэнк намеренно медленно провёл языком по выпирающему контуру через ткань. Айеро усмехнулся, чувствуя как дрожат бедра Джерарда под его ладонями. Он специально задерживался, делая каждый жест театрально медленным, наслаждаясь тем как Уэй теряет последние остатки контроля. Его пальцы наконец зацепили алую резинку, но не спешили стягивать её дальше. Вместо этого он просто слегка оттянул её, достаточно, чтобы резинка щёлкнула по коже, оставив розовую полоску. — Ну что, Джи, — Фрэнк дышал горячо прямо в чувствительную кожу внутренней поверхности бедра, — теперь-то ты признаешься, на что именно надеялся? Со своей фирменной дерзкой ухмылкой спросил Айеро, но в ответ получил лишь полный удовлетворения стон. Пальцы Уэя, ещё недавно цеплявшиеся за волосы Фрэнка, вдруг разжались, словно потеряв силу, предательски капитулируя перед нахлынувшей страстью. Хватка ослабла, оставляя Фрэнку полную свободу действий. Тело плавилось, словно все кости, до этого сдерживавшие его, вдруг превратились в кипящую лаву, готовую излиться наружу. И тогда бедра предательски дрогнули, неудержимо стремясь навстречу, моля о прикосновениях, о большем, о полном забвении. Его тело выгнулось, не в силах противиться нарастающему напряжению, когда Фрэнк, не отводя глаз, медленно, мучительно медленно, лишил его последней преграды, этой такой ненужной ткани. Кожа под освобождённой тканью обжигала жаром, влажная от предвкушения, словно её только что окунули в раскалённую печь. Фрэнк усмехнулся, наблюдая, как трепещет живот Джерарда, как, освобождённый от плена ткани, гордо поднимается его член, набухая кровью и отчаянной жаждой. На головке уже проступила предательская капля смазки, блестевшая в полумраке кладовки. Джерард зажмурился, словно пытаясь остановить неизбежное, но было слишком поздно. Его бедра предательски снова подались вперёд, уже откровенно, уже без намёка на стыд, отдаваясь во власть момента. Фрэнк начал с медленных, мокрых поцелуев вдоль внутренней поверхности бедер Джерарда, оставляя на бледной коже розоватые следы, которые постепенно темнели до багровых оттенков. Его зубы слегка задевали нежную кожу, оставляя едва заметные отметины — немые свидетельства того, что здесь побывал именно он. Каждое прикосновение заставляло мышцы Уэя судорожно сокращаться, а пальцы впиваться в плечи Айеро так, что ногти оставляли полумесяцы на запотевшей коже. Когда язык Фрэнка скользнул по выступающей вене, Джерард резко вдохнул, ощущая как его член пульсирует, как капли предэякулята стекают по напряжённому стволу. Он сжал зубы, но сдержанный стон всё равно вырвался наружу, эхом отразившись в тесной кладовке. Первое касание языком к головке было намеренно лёгким. Кончик скользнул по узкой щели, собирая солоноватую жидкость, затем обхватил выступающий край головки, заставляя Джерарда выгнуться дугой. Фрэнк наслаждался тем, как расширяются зрачки, как срывается дыхание, как натягивается кожа на животе, когда он, наконец, взял его в рот целиком, чувствуя, как горячая плоть заполняет горло. Фрэнк чувствовал, как подрагивает под его руками тело Джерарда, как учащается его дыхание. Этот трепет власти, этот контроль над реакциями другого, пьянил его. Он видел как наливается кровью плоть Уэя, как проступает сеточка вен, рисуя причудливый узор под бледной кожей. И с каждым медленным, дразнящим движением языка, он распалял его всё сильнее, приближая к грани, за которой оставалось только безумие. Это было в тысячу раз интенсивнее, чем Джерард мог представить. Губы Фрэнка, такие мягкие и податливые, плотно обхватывали его, создавая невыносимое давление. Язык скользил по нижней стороне, выискивая особенно чувствительные места, которые заставляли пальцы Джерарда судорожно сжиматься в его волосах. Он ощущал, как напрягается горло, как покалывает кончик языка, но продолжал, неотступно, желая довести Уэя до исступления. Видеть его таким уязвимым, беззащитным, полностью отданным во власть момента было настоящим испытанием для его сердца. Когда Фрэнк опустился до самого основания, Джерард почувствовал, как его член упирается в спазмирующее горло. Слёзы выступили на ресницах Айеро, слюна стекала по подбородку, но он продолжал, пальцами впиваясь в бедра Джерарда, притягивая его ещё глубже, заставляя почувствовать каждое сокращение своей глотки. — Фрэнк, я… — голос Джерарда сорвался на хрип, когда волна оргазма накрыла его. Тело выгнулось, бедра дёрнулись, вталкиваясь ещё глубже в этот обжигающий рот. Фрэнк чувствовал как напрягается и содрогается каждая мышца в теле Джерарда, как его хватка становится невыносимой. Этот сдавленный всхлип был музыкой для его ушей. Он чувствовал как вздрагивает член в его горле, предвещая скорое извержение, и в этот момент он ощущал себя всемогущим. Фрэнк не отстранился; он принял всё, глотая с каким-то почти религиозным рвением, ощущая, как горячая жидкость заполняет его горло, стекает по подбородку. Айеро, не давая времени на размышления, встал с колен и уже скользил поцелуями по шее Джерарда, вплетая в них тихий шёпот: — Ну что, Уэй, теперь ты веришь мне? — Да, — улыбнувшись, выдохнул Джерард, прикрывая глаза от нахлынувшего удовольствия. Но чего Фрэнк точно не ожидал, так это резкого перехвата инициативы. Словно проснувшись от гипноза, Джерард приложил свою ладонь к его члену, давно забытому во внимании к нему. На его лице заиграла победная ухмылка, а в глазах вспыхнул хищный огонь. Он умело расстёгивал его скинни, дразня каждым медленным движением, специально оттягивая момент. — Блядь, Джи, ты точно с ума меня сегодня сведешь… — выдохнул Фрэнк, запрокидывая голову назад в полустоне, его тело задрожало в предвкушении. Наконец, с ширинкой было покончено, и Джерард, с лукавой усмешкой, освободил его член. Тот рванулся на свободу, пульсируя и наливаясь кровью. Пальцы Джерарда обхватили его, проводя от основания до головки, заставляя Фрэнка задыхаться от наслаждения. С каждым движением, с каждым прикосновением его дыхание учащалось, вздохи срывались, а стоны и вовсе не скрывались, вырываясь из груди. Фрэнк чувствовал как кожа горит под нежными, но уверенными прикосновениями, как напрягаются мышцы в предвкушении. Его пальцы непроизвольно впились в плечи Джерарда, словно пытаясь удержаться на краю пропасти. В самый пик наслаждения, когда Фрэнк уже не контролировал ни единого мускула, когда мир сузился до ощущений, раздался голос из-за двери, приглушённый, но отчётливый: — Ебитесь потише, ладно? Вас через стенку слышно так-то. Это был Майки. Майки, блядь! Голос младшего Уэя был старательно небрежным, но за ним явно скрывалась усмешка, которую Джерард, даже в этом состоянии, отчётливо почувствовал. Они тут же замерли, как пойманные с поличным воры, вытаращив друг на друга глаза. И не успели они сказать хоть что-то в своё оправдание, как Майки продолжил: — А… и мы уезжаем из Нью-Джерси через 10 минут, так что ну вы это… ну… кончайте. Голос Майки звучал так, словно он отдавал приказ, и одновременно насмехался над их ситуацией. И прежде, чем они успели что-либо сказать или сделать, он ушёл, оставив их наедине с внезапным осознанием того, что их «маленький секрет» был раскрыт, и с необходимостью срочно «кончить» до отъезда.