Вернутся к фанфику
отказываю небу
1 февраля 2025, 20:23Люди не понимают друг друга
Люди пугают да врут
А любят, когда это труд и всецело невыносимо
Ты мне целовала спину
Туда же и наносила две тысячи ножевых
Хуёво не понимать, кто ты. Чуя жил с этим чувством с тех самых пор, как очнулся под мостом: исхудавший, потерянный, выброшенный в реальный мир, словно псина, которая вдруг кому-то надоела. А кому — вспомнить не может, хоть убейся.
Первое чёткое воспоминание берёт отсчёт с руки Ширасэ, протягивающей булку хлеба, что Чуя по глупости и незнанию принял за кирпич — и гордо поборол порыв заскулить и поджать хвост. Точно ждал: обязательно прилетит по худому, поросшему облезшей шерстью позвоночнику.
Та первобытная реакция — защититься, ни в коем случае не показать свой страх и держать лицо — стала с годами привычной. Знать бы, откуда в нём это, да вот незадача. До того как Юан, дрожа от холода, не накрыла найдёныша от капель дождя зонтом, а Ширасэ не показал, как нужно есть хлеб, он будто и не существовал вовсе.
Чуя знал, как его зовут. Знал свою фамилию, примерный возраст, каким-то образом всегда знал, что внутри есть что-то… кто-то, не живой и не мёртвый, существующий вне времени. Он боялся этого и одновременно желал узнать всё.
Дихотомия сопровождала его всю жизнь: он был предан Овцам, но не считал их мнение абсолютным; у него было доброе сердце, но жестокость порой прорывалась наружу — особенно, когда становился свидетелем страданий близких; Чуя готов был положить всего себя за принципы, но те отодвигались в сторону, когда на кону стояли утраченные воспоминания о прошлом.
Так и случилось, когда в его жизнь ворвался Дазай Осаму. Раздражающий, неприятный и скользкий. Интересный, интригующий и притягательный. Дихотомия усилилась.
Она возвелась в абсолют, когда Ширасэ вонзил в тело отравленный клинок, а Чуя так и не смог найти в себе сил и достаточного желания мести, чтобы сдать несчастных детей в лапы Портовой мафии. Наверное, именно это и определило всю дальнейшую жизнь, в которой Накахара научился одновременно ненавидеть и любить, обвинять и прощать, убивать и находить в себе каплю света на спасение.
А мне чудилась даже в них нежность
Я никогда так не любил прежде
Теперь же я своей рукой
Через годы по привычке за тобою повторял
И наносил уже другой
На тысячу ножевых больше
Дазай часто высмеивал его двойственность. А Чуя долго пытался убеждать себя, что испытывает к нему только ненависть, но бездарно пиздел. Искусно лгать с годами научился только Осаму. Накахаре же оставалось душить самого себя рукой в чёрной перчатке в попытке сдержать это непомерное, пышущее, горячее нечто в груди. Когда он понял, что его друзья мертвы, мир содрогнулся. Когда Верлен приоткрыл врата, его мир в очередной раз перевернулся с ног на голову. Чуе казалось: он умрёт прямо здесь и сейчас, заберёт с собой весь чёртов город и, возможно, земной шар. Он раскалывался пополам, он горел, он чувствовал, как кости трещат и стираются в труху, пока всё внезапно не кончилось. Пылающего тьмой запястья коснулись вечно холодные пальцы, исповедь о мольбе в спасении оказалась услышана. — Как некрасиво, Чуя, — ленивый тон навсегда отпечатался в памяти. Он был уязвим, он был на грани смерти, а вытащил его тот, кто этой смерти так сильно желал. Несправедливо, больно, стыдно. Чуя не должен быть таким слабым. Но у него больше нет мочи быть сильным, потому что те, кто был дороже всех, мертвы. Осталось лишь абсолютно чёрное холодное тело и чёткое понимание: вместе они могут как уничтожить этот мир к чертям, так и возродить из пепла. Навсегда повязанные друг с другом красной нитью. Куда бы ни пошли, какое бы решение ни приняли — две судьбы неумолимо переплетутся вновь. Чуя своим существованием будет доказывать, что жизнь стоит продолжения, а Дазай, пока Чуя жив, продолжит верить в истинную человечность. И снова белый лист Вынашивая злобу, оплодотворяя ненависть И мне на кисти давит циферблат Я, может, и чудовище Но искренне стараюсь быть хорошим На какую бы сторону света ни претендовал Дазай, как бы ни старался стать тем, кем его хотели видеть, они навсегда останутся двойной тьмой. И пускай Осаму отказывается принять внутреннюю черноту и продолжает играть в собственноручно поставленном спектакле, Чуя свою давно принял. И чужую, в общем-то, тоже. Какая разница, сколько в человеке темноты, если он даёт тебе самому сделать выбор. Пусть кажется, что это выбор без выбора, но он есть. Будь то возможность оставить бремя лидерства в прошлом и посмотреть, на что он на самом деле способен, наконец-то выбрать самого себя, а не чужие нужды. Будь то сложнейшая, но такая необходимая дилемма: когда на чаше весов стоит существование целого города и организация, ставшая семьёй, против тайн собственного прошлого. Дазай всегда давал ему выбор, и в этом кроется очередная дихотомия чувств: невозможно ненавидеть того, кто так настойчиво подталкивает к свободе и раскрывает глаза на собственную человечность сквозь призму принятого решения; невозможно любить того, чей язык — это манипуляции, нанесённые чувствами ножевые и незаживающие пулевые от рикошетящих эмоций. Невозможно. Но когда Осаму берёт за руку и вытаскивает из тьмы, Чуе кажется: ничего невозможного нет, пока его исповедь услышана.И верю, знаю, что всё потяну
Я понял соль земли и принимаю в себе тьму
И преломляю свет раз за разом
И если мне приказывают звёзды — я отказываю.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!