Вернутся к фанфику
танцуй полумесяц
1 февраля 2025, 20:23Я зависим и болен, и звёзды все против
Но лунная пыль — самый лучший наркотик
Я глуп и несу околесицу
На твоём теле печать полумесяца
И пусть наш век будет очень коротким
Танцуй, я прошу тебя, без остановки
Если бы мысли были материальны, Чуя бы тут же ощутил, как время беспощадно стремится раздавить его и так уставшее тело. Как эпизод из фильма ужасов, когда двигающиеся стены, не обращая внимания на бьющегося в страхе пленника, стараются достичь друг друга во что бы то ни стало.
Это бесит. Постоянное ощущение, что время утекает сквозь пальцы, а он так бездарно проёбывает то, что отведено.
Он часто тайком смотрит на Дазая, когда тот в общем кабинете курит в раскрытое окно и внимательно-любопытным взглядом провожает скрывающийся за чернильные тучи полумесяц. Как будто реальность вмиг перестаёт для него существовать. И Чуя — тоже часть этой реальности, как бы он ни старался убеждать себя в обратном.
Если однажды Дазай сбежит туда, куда всю жизнь так стремится, все стрелки в мире для Чуи замрут навечно. Тиканье часов навсегда остановится, а хруст костей услышат лишь стены, что наконец-то встретятся друг с другом.
Он боится не успеть, но отчего-то всё равно медлит.
— Хватит туда таращиться, — говорит тихо и устало, шурша бумагами на столе.
— Чуя…
Плечи ощутимо напрягаются от этого тона.
— Что?
Накахара с тяжёлым вздохом откладывает бумаги и крутится в кресле, чтобы поймать взглядом сгорбленный у окна силуэт.
— Как думаешь, что будет, когда умрёт Луна?
— Не знаю, — отвечает, массируя пальцами переносицу. — Мы этого точно не застанем.
Дазай хмыкает и стряхивает пепел.
— Прямой, как палка, впрочем, как и всегда.
Чуя сжимает зубы и тянется к пачке сигарет на столе. Он ненавидит эти моменты — до дрожи, до ледяного страха, забирающегося под кожу. Когда Осаму начинает говорить своими чёртовыми метафорами, это не сулит ничего хорошего. В такие дни ему приходится быть вдвое внимательнее. Последний раз закончился разбитой о край крыши бутылкой вина и рваными ранами на запястьях.
Он хотел бы не знать и не видеть, да не получается.
— Тогда оставь свои блядские загадки при себе, — цедит Накахара, втягивая горький дым.
Сквозь сизые клубы проступает подсвеченный лунным светом силуэт. Бинты в этом освещении выглядят ещё белее и безжизненнее, как и кожа под неизменной бронёй. Чуя знает, что под лоскутами марли на шее — шрам от петли в форме полумесяца.
У него самого — лишь белая полоска на коже от чокера, хотя иногда кажется, будто оставлена она вовсе не им, а призрачной петлёй. Табуретка под ногами шатается всё сильнее, тиканье стрелок — всё громче.
Дазай смеётся. Чуя слышал разный смех, слетающий с этих искусанных шершавых губ: чаще всего напускной и лживый — такой никогда не дотягивался до уголков глаз, ведь они оставались всё такими же безжизненными. Сейчас — наоборот.
— Подожди, вот тебе ещё одна: какая часть Луны никогда не видна Земле?
— Не знаю, — сразу же отвечает он.
Заебало. Чуя стряхивает пепел в пепельницу, делает последнюю затяжку и выдыхает. Единственный способ покончить с этим — вернуть его туда, где время пока ещё течёт.
Он встаёт из кресла, забирает у Осаму докуренную до фильтра сигарету и щелчком отправляет её в раскрытое окно. Ночь становится всё неумолимее: завывает летний ветер, а где-то далеко рокочут раскаты грома.
В карих глазах отражается полумесяц, и Чуе кажется, что ещё немного — и Дазай точно так же исчезнет за чёрными клубами облаков.
— Тёмная сторона Луны, — улыбнувшись уголком губ, отвечает Осаму на свой же вопрос. — Глупый Чуя.
— Пусть так, — шепчет Накахара и целует этот дрогнувший уголок.
Дазай вздыхает и расслабляется под настойчивыми прикосновениями. Чёрт знает, сколько ещё это будет работать. Возможно, когда-то настанет тот день, когда Чуи окажется просто недостаточно. Не случится звонок, не звякнет в пять утра телефон от единственного контакта, который никогда не будет заглушен режимом «Не беспокоить».
Чуя стаскивает бинты с шеи, целует уродливый шрам, чувствует, как дрожащие пальцы зарываются в волосы на макушке. Должно быть, Дазай соткан из звёздной пыли, что втягивают носом в погоне за кайфом, иначе как объяснить эту сумасшедшую тягу и саморазрушение?
Накахара толкает его к столу, пристраивается между разведённых коленей и продолжает избавляться от проклятой марли, считая сбитые вздохи губами по слишком по-живому вздымающейся груди.
Быть с ним — это ковыряться ржавым клинком в ране, это бессильно наблюдать за умирающей звездой и бесконечно пытаться рассмотреть в телескопе тёмную сторону Луны, надеясь, что однажды она посмотрит в ответ и, может быть, протянет руку.
А может, и нет.
В одну из таких ночей навсегда замолчит телефон, и на миг Чуя испытает постыдное облегчение, — мучение закончилось, верно? — чтобы позже дарители тёмной немилости больше никого не потревожили вновь.
Клянусь, эту ночь не забуду
И светят глаза будто два изумруда
Но близится день, и пока не расстались
Рискну пригласить полумесяц на танец.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!