Вернутся к фанфику

прикоснувшиеся к солнцу

21 октября 2025, 21:36

Не смотри на моё пепельное тело Я хотел светить, но оно только медленно горело (до шрамов)

      — Давно?       Доктор Мори что-то быстро строчит в своих медицинских бумажках, внимательно поглядывая на Дазая. Наверняка производит расчёты: как скоро Осаму станет урной с пеплом под толщей земли на кладбище. Это должно приносить извращённое удовлетворение, ведь он так давно искал смерти, с таким трепетом ждал и гадал, в какой же миг клапаны в его сердце перестанут качать кровь. В идеале смерть должна была быть безболезненной.       Именно поэтому Дазай не чувствует удовлетворения. Умирать в муках не входило в его планы.       — Не помню, — бросает он, теребя краешек бинта, что уже истрепался от постоянных нервных прикосновений.       — Постарайся вспомнить, Дазай-кун. — Мори строго глядит на Осаму из-под очков. — Это важно, чтобы сформировать прогноз и назначить лечение.       — Лечение? — усмехается он. — От этого нет никакого… лечения. Просто выпишите мне какую-нибудь хрень, что облегчит симптомы, и я уйду.       Смешно. Осаму хочется расхохотаться от того, каким взглядом на него смотрит Мори. В нём столько жалости и потаённого, даже в какой-то степени отеческого сожаления. Наверняка думает, что Дазай слишком молод, чтобы умирать.       Осаму с ним не согласен.       — Пару месяцев, — беспечно отвечает он, смотря сквозь белый халат Мори на цветущую за окном сакуру. — Может, три.       Огай шумно вздыхает, скрипит по бумаге стержень ручки. На докторском столе лежат точно такие же лепестки сакуры, что и за окном, только вот эти обагрены кровью, слюной и, наверное, чем-то ещё противным из желудка.       В последнее время именно так ощущается любовь к Накахаре Чуе.       — Болезни, поражающие эсперов, развиваются стремительнее, чем у обычных людей, — отстранённо шелестит Мори, потирая подбородок.       Дазай знает. Как знает и то, что в теории могло бы излечить его от этой проклятой хвори. А ещё знает, что лекарство ему недоступно, потому что Чуя…       Всё всегда заканчивается и начинается с него.       Чуя, Чуя, Чуя.       Они встретились в разгар Ханами. Дазай рассеянно брёл в наушниках по коридору университета, когда в него влетел какой-то коротышка. А затем покрыл его матом. За то, что сам под ноги не смотрел. Классика.       Это воспоминание вызывает больную улыбку. Словно уголки губ надрезали тупым ножом и теперь каждое движение вызывает агонию. Однако Осаму продолжает вспоминать.       В первый же день, когда они вместе прогуляли пару, он опрометчиво вслух сравнил Накахару с солнцем, а тот так очаровательно покраснел, что надо было понять ещё тогда: Дазай крупно попал. Вляпался в самое настоящее дерьмо. Но навязчивая идея прикоснуться к солнцу, даже если ему будет суждено сгореть, не оставляла.       Казалось, будто Накахара и правда светится откуда-то изнутри. Наверное, если бы учёные удосужились поднести к нему магнитограф, показатели бы зашкалили. Сила магнитного поля Чуи была непреодолимой.       Порой Дазай чувствовал себя Икаром, что подобрался слишком высоко и слишком близко. Осталось только гореть.       И тогда он окончательно сдался.       Когда сердечные мышцы защемляло щипцами, стоило Накахаре смахнуть кудрявую медную прядь со лба. Когда дыхание учащалось при виде того, как Чуя с улыбкой плюхался на скамью рядом с Дазаем и доставал из рюкзака помятые под кучей тетрадей и всяких странных приблуд для мотоцикла онигири. Такая улыбка должна была предназначаться только для Осаму, но у жизни были свои планы.       Чуя слишком яркий и заметный, чтобы прятать его от других, как бы Дазай этого ни хотел. Слишком красивый, слишком чудесный, слишком живой, слишком слишком. И каждый тут когда-то станет лишним Но клянусь, что распущусь с листами самой спелой вишни И опять опаду спирально ярко красным вихрем И отдам себя всем этим песням Только бы не стихли никогда       Одно его появление притягивало взгляды, улыбки и прикосновения — от дружеских постукиваний по плечу до совсем не дружеских, а скорее заботливых жестов нежных женских пальцев, заправляющих прядь за ухо с серебряной серёжкой, сводящей Дазая с ума.       «Это не я. Господи, это снова не я».       — Как думаешь, почему этот чёртов Орфей всё-таки оглянулся? — спросил Чуя однажды, пока они вдвоём слушали шум летнего дождя на крыльце его дома и беспечно подставляли ладони каплям. — Это глупо, разве нет?       Ах да. Недавняя пара по древнегреческой литературе не прошла бесследно.       — А ты бы не обернулся? — ответил вопросом на вопрос Дазай.       — Не-а, — не задумываясь, выпалил Чуя. Он опёрся локтями о ступени крыльца и вытянул ступни в гэта под капли дождя. — Боги ведь дали обещание.       Осаму отвлёкся на то, как ухнуло что-то из горла к животу, когда Накахара блаженно зажмурился и потянулся.       — Любовь странная штука, — тихо сказал Дазай. Он нагнулся к шнуркам на кроссовках и стал скатывать их в круглешки на подобие шлангов, что валялись в мотках на пожарной станции, где работал отец Чуи. — Он хотел убедиться, что с Эвридикой всё в порядке.       — А ты бы спустился за кем-нибудь в царство мёртвых?       — Да, — честно и без промедления ответил Дазай. — Кто бы отказался от такой авантюры, Чиби? — насмешливо продолжил он, фальшиво подмигивая.       Чуя внимательно посмотрел на него, и Осаму поймал этот прожигающий внутренности взгляд. Казалось, будто его засунули в МРТ-аппарат, и сейчас Накахара, стоящий за стеклом, раскроет все его жалкие и несбыточные мечты. Остаётся надеяться, что в кармане завалялось что-нибудь металлическое — тогда его разнесёт на куски прямо в этом подобии гроба и ему не придётся каждое утро просыпаться с обжигающей грудь болью.       — Понятно, — ответил Чуя и опустил взгляд.       Понятно.       В ту ночь Дазай откашлял первые лепестки сакуры и быстро смыл те в унитаз, скрывая следы своих постыдно удушающих чувств. Спустя некоторое время цветы стали прорастать сквозь кожу, разрывая мясо, заставляя кровоточить в незаживающих ранах. Осаму отрезал ненавистные бутоны ржавым канцелярским ножом, что завалялся в комнате Рюноске — совсем забытый после того, как брат бросил рисовать. Еще даже серые следы грифеля на лезвии остались.       Раны прятались под бинты, умирающее пепельное тело — под слои одежды. Чуя заботливо предлагал платок, когда Осаму закашливался, и гладил по трясущейся от спазмов спине, но не так. С осторожностью, словно догадывался обо всём-всём.       Лучше бы он убил Дазая своими гравитационными руками, но даже в этом Накахара был слишком хорош: скорее, утопил бы и себя до смерти в чувстве вины. Потому что любовь невозможно вырастить, в отличие от бутонов, что вот-вот начнут пронзать сердце.       Какой толк в том, чтобы быть эспером, если не можешь обнулить собственную болезнь? «Потому что это не способность», — отвечает Осаму сам себе. Скорее проклятие.       — Вот, — говорит Мори, прерывая поток болезненных и бесполезных воспоминаний. На стол со стуком приземляется бутылёк с мутной жидкостью. — Это облегчит симптомы.       — Спасибо, — шелестит Дазай и шагает вон из кабинета под пристальным взглядом университетского врача.       — Дазай-кун…       Осаму хлопает дверью, обрывая готовые вот-вот слететь с губ лживые заверения врача, что всё можно исправить.       — Ну? — Чуя отталкивается от стены и хмуро оглядывает Дазая с ног до головы. — Что там?       — Обычное осложнение после простуды. Лекарство дали, — не моргнув и глазом врёт Дазай.       — Ладно, — подозрительно бросает Накахара. Он засовывает большие пальцы рук в карманы джинсов и мнётся на месте. — Ну, ты идёшь? У нас типа ещё пара, если не забыл.       Осаму давит нежную улыбку и качает головой.       — Дома отлежусь лучше. Ты иди.       — Как хочешь, — жмёт плечами Чуя.       Сверлит напоследок своим фирменным рентгеновским взглядом и шагает прочь. Дазай срывается с места, сжимая в кармане толстовки заветный бутылёк, но не может удержаться, чтобы не обернуться в последний раз. Посмотреть на знакомую уверенную походку, поймать взглядом до боли заученный жест кисти и пальцев, откидывающих рыжую чёлку. Услышать любимый голос с хрипотцой, приветствующий очередного незнакомца с потока, что без сомнения тоже без ума от Чуи.       Глупо сравнивать себя с Орфеем, который поддался слабости и оглянулся на Эвридику, ведь это он тот, кто скоро отправится туда, откуда обычно не возвращаются. Только за ним никто не придёт.       Как мало времени им было дано. Такой маленький отрезок жизни, меньше игольного ушка.       Дазай делает вдох и разворачивается.

***

      Промозглый январь заставляет Чую посильнее запахнуть ворот кожанки. Ветер хватко кусает шею, щёки и голые ладони.       Костяшки совсем обветрились от постоянной езды на мотоцикле, а свои любимые перчатки Чуя давно потерял, когда ехал, не разбирая дороги, в никуда. После того, как отчаявшись, заявился на порог дома Осаму и своими глазами увидел в доме буцудан с табличкой.       Вот почти и всё, что от него осталось, кроме нетронутых вещей в комнате и старого велосипеда с шапкой снега, на котором Осаму добирался до университета.       Чёрт, Чуя был ужасно беспечен. Так, блядь, невнимателен. И, боже, он так сильно запутался.       Накахара садится на корточки перед могильной плитой и закуривает. Ему понадобилось больше полугода, сотни бессонных ночей и десятки снов с Осаму, чтобы наконец прийти сюда.       Жил, горел и умер и ушёл, доиграв эпизод. Именно такая фраза, выбитая в граните, ему бы подошла.       — Ханахаки, да? — горько усмехается он. Заледеневшие руки не слушаются, сигарету удаётся поджечь далеко не с первого раза. — Ты даже умер не так, как все. Помпезный ты ублюдок.       Дым вьётся над рыжей макушкой, которую нежно трогают снежинки. Пепел марает белоснежное покрытие вокруг могильного камня. Следов совсем нет, кроме тех, что оставил сегодня сам Чуя.       — Если бы ты только дал мне время… — голос срывается, и Накахара затягивается ещё сильнее. Чтобы было больно, чтобы как наждачкой по горлу. — Знаю, это не от тебя зависело, но, блядь, почему всё так?       Гранитный камень молчит, только ветер тоскливо завывает между голых ветвей деревьев. Или это в душе воет нестерпимая и невиданная ранее боль.       Чуя тушит окурок в снегу, поднимается на ноги. Он ещё не раз придёт с ним повидаться. Для первого достаточно.       — Надеюсь, тебе там не больно, — сипло говорит Накахара.       Ему хочется сказать ещё очень много. Что он был напуган. Растерян. Он запутался. Находился в отрицании, ждал какого-то знака, шага, чтобы понять, как бы это они могли быть и могли бы вообще. Ему хочется сказать, что теперь он понимает это выпаленное уверенное «да» на легкомысленный дождливый вопрос о царстве мёртвых.       Но Чуя не успевает, хватается за горло, морщится от спазмов и кашляеткашляеткашляет. Кашляет ядовитыми чувствами, что ложатся на белоснежный покров инородно нежными лепестками сакуры.       Холодно.

Но ошибся видимо в расчётах и хотел немного света Но споткнулся, обжигая щёки, и упал

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!