Вернутся к фанфику

I. Хозяйка театра

25 декабря 2024, 20:40
      Театр был живой — оттого все в нём и были по-своему безумны. Кто-то даже додумался и поставил-таки в холле табличку, мол, Театр не для всех, а только для сумасшедших, но, увы, про плату за вход — в виде разума, естественно, — таинственный шутник умолчал. А ведь где-то Моника эту фразу уже слышала, хотя и немудрено — так много историй, так много жизней было прожито ею и остальными жителями Театра. Жителями — да, именно так.       Принимать на себя роль — так странно. Они все жили там — в зеркалах, картинах, под портьерами, они произрастали меж половиц, ютились в отражениях хрусталя роскошных люстр, рождались и умирали, проживали свои не-новые жизни Прометеев, Медей, Дон Жуанов, Фелисите, Степных волков, скользили из судьбы в судьбу, воплощали и воплощались. И всегда возвращались назад, стоило только сомкнуться бархату занавеса.       Ночами было особенно интересно. Ночами, когда утихали людские голоса и затворялись двери в мир снаружи, открывались тысячи других дверей, и даже тьма за очередными пышными шторами или пространство за громадным пейзажным полотном на стене куда-то вели. Они, не актёры и не роли — так, тени, отражения, просто сущности без начала и конца, — разбредались по коридорам, комнатам и залам и на время позволяли себе побыть чем-то не зыбким и настоящим. Они вели беседы, устраивали светские вечера, кружились в вальсе, мазурке и полонезе под тихую музыку, источаемую самими стенами.       И Моника, как и все, была не чужда всего этого, но всё же в моменты тишины скучала, будто тосковала — не то по чему-то утерянному, не то от недостатка доказательств существования самой себя. И пусть она, сам образ, называемый Моникой, в который воплощалась призрачная суть каждую ночь — светлое и юное создание, любознательно глядящее на мир чистыми голубыми глазами, — пусть не имела она веских причин болеть, но только так и получалось. Тоска была первобытной — тихой, глубокой, будто уходящий к земному ядру грот, и с извечным лёгким оттенком то ли боли, то ли ужаса. Быть может, оттого и привязалась Моника так к хозяйке Театра, под чьими веками жила похожая ни с чем не сравнимая тоска.       Хозяйка театра была не такой, как все они, но живой, настоящей. У неё была жизнь, была свобода уходить и возвращаться, было имя, данное когда-то кем-то, а не выбранное самой собой, но что вызывало в жителях Театра наибольший трепет и интерес — у неё были сны и две, тёмная и светлая, ипостаси, жившие одновременно и внутри неё самой, и вовне.       Жителей Театра забавлял факт (людской в целом и хозяйки Театра в частности) смертности — такой печальный венец хрупкости, — и не было в них желания покидать стены Театра в направлении вовне, где им было не воплотиться, а имя… им было дозволено зваться как угодно и принимать любое желаемое обличье, пусть и таилось нечто сакральное в том, чтобы получить имя лишь единожды и в дар.       Однако всем бы хотелось, чтобы хозяйка хоть на час забрала их в свои сны, чтобы провела по асфоделевым лугам и зеркальному городу, чтобы показала, каково оно — существовать вне тяжести мыслей и чувств, а так, свободно и полубессознательно. Монике не нужны были эти сны, которых не могла иметь она сама, но нужно было присутствие хозяйки Театра, её задумчивый кроткий взгляд и каждое движение изящных рук. В хозяйке была тайна, и отчего-то казалось, что, раскрыв её для себя, Моника обрела бы осознание собственной сути и распрощалась бы с изводящей душу тоской. Хотелось исцелить и быть исцелённой и самой.       Со стороны было сложно судить, сопровождал ли жизнь хозяйки Театра вечный траур, но была она всегда тиха и молчалива, а лицо часто прятала за лёгкой кружевной тёмной вуалью, носимой под широкополой чёрной шляпкой. Она курила терпко-сладкие сигареты в длинном тонком мундштуке и ссыпа́ла пепел в вазу — тёплого песочного оттенка, расписанную аккуратными чёрными линиями, потоньше и потолще, как будто мастер вовсе не отрывал инструмента от поверхности сосуда. Над такой бы плакать и дарить ей счастливые и горестные слёзы, но, похоже, хозяйка Театра была пуста.       В той шляпе хозяйки, что носила она чаще всего, были перья — длинные, жёсткие, и так много их было, словно целое крыло чёрной цапли.       — Цапля сама отдала мне крыло, — почти смущённо говорила хозяйка Театра и ещё тише, будто боясь звука собственного голоса, прибавляла:       — Ей было не жалко.       И вокруг поговаривали: чудастая, сумасшедшая. Но ведь слова её — то была чистая правда. Цапле действительно было не жалко — а к чему крылья, когда работаешь длинным клювом да цепкими лапами? Была она костюмером и часто наведывалась в Театр, да так глядела на всё, будто давно уже наперёд знала, чему было суждено и не суждено приключиться в этих стенах. Была она цаплей, но при обращении всё ж предпочитала зваться просто «Птицей» — такие уж прихоти.       И, при всей странности гостьи, для Театра ей всё же никогда и ничего не было жаль, однако Моника моментами задумывалась: а что, если в дар Театру и его хозяйке костюмер-Птица отдавала свою боль? Символично, по фрагментам, раз за разом. Ведь это мудрый был ход, такой, чтоб наверняка — подаренное же не возьмёшь назад, его не возвращают и не передаривают.       О чём Моника не ведала — так это об одном из самых давних даров Птицы хозяйке Театра.       Когда-то невозможно давно — быть может, когда хозяйка с костюмером только недавно стали знакомы, а Театр был ещё почти совсем обыкновенным, — Птица принесла с собой бабочку, нежного белого мотылька. Он робко шевелил усиками и презабавно перебирал тонкими лапками, сидя на ладони хозяйки Театра, и, казалось, всё чувствовал и понимал. Всё — даже больше неё самой.       — Тебе. Люби, — сказала тогда Птица.       И она любила. Нежно, трепетно, больше жизни, и, наверное, это хозяйка Театра и умела лучше всего — любить. Вот только короток век мотыльков; и её мотылёк отжил своё. Тогда и случился с нею траур, и легла поверх лица вуаль. Пришло и новое лето, а за ним ещё и ещё, и шли годы, и много ещё хозяйка Театра видывала мотыльков, вот только ни один из них не мог ей заменить того, первого, чьё тихое хлопанье хрупкими белыми крылышками в тишине пустой комнаты она бережно хранила в своей памяти.       Так и жили все они.       Хозяйка изрисовывала мотыльками все свои дневники, вышивала их на платках, тосковала, мечтала, видела сны, где всё было чище и добрей, и рассказывала несметное множество историй Театру, а он внимал ей, слушал её и впитывал её рассказы каждой своей поверхностью и пересказывал всё до последнего слова своим обитателям. Она приходила и уходила, иногда оставалась, иногда хотела убежать, всегда возвращалась. Впускала публику, смущённо отводила взгляд и едва заметно улыбалась в ответ на вопросы о том, в чём же заключался секрет её постановок, встречалась с Птицей, вечерами затворяла двери за гостями, и всегда рядом с ней была Моника, и не понять уже — кто и без кого не чувствовала себя завершённой.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!