φилистимлянин

      Милый. Это было первое, о чём я подумал, когда увидел его. Тёмные волосы, широкая улыбка и солнечные веснушки. Он раскачивался на качелях, которые папа построил для моей младшей сестрёнки Йеджи. Собственно говоря, это она привела меня сюда, в слезах объяснив, что какой-то мальчик забрался на её мостик в небеса и не даёт ей наслаждаться солнцем. Я думал, к соседям приехали племянники, а оказалось, что любимое место сестры занял пацанёнок моего возраста. Только если я был шумным драчливым непоседой, то этот улыбался так, будто ему никто никогда не говорил, что садиться на чужие качели как минимум неприлично. Естественно, я полез в атаку:       – Эй! А ну слезай, это место для детей!       – А? – он повернул голову ко мне и улыбнулся, – тоже покачаться хочешь?       Я подумал, что он издевается и нахмурился. Скрестил руки на груди.       – Слезай, кому говорят, – я добавил в тон агрессии. Сестрёнка позади меня замерла, она знала, что я легко взрываюсь.       – Хорошо-хорошо, – мальчик улыбнулся, закрыл глаза и начал раскачиваться ещё сильнее. Я разозлился: его слова расходились с действиями; и испугался – ветка могла не выдержать такого сильного напряжения. А он раскачался до небес и, едва не долетая до кроны деревьев, прыгнул. Сердце ушло в пятки, если мальчишка свернёт шею на нашем участке, папе не поздоровится. Я зажмурился и сжал руки в кулаки. Йеджи закричала, но, кажется, не от ужаса, а от восторга. Глаза я открыл, ибо негоже это – сыну третьего человека в деревне быть трусом. Передо мной стоял он. Во вполне себе приличном поклоне. Я разозлился. И полез в драку, потому что тогда я думал, что это единственный способ разрешить конфликт. Мне было десять, не придирайтесь. Да и отец считал, что мой агрессивный характер не для уроков дипломатии в таком возрасте, а вот умение постоять за себя всегда полезно. Но, если честно, я до сих пор себя виню за то, что ударил его – мальчишку, который восхитил мою сестрёнку сальто, а сам поклонился мне, хотя знал, что не должен был. Выше по статусу. Сын янбана – владельца этих земель. Я ударил его в скулу, повалил на землю, и мы немного покатались. На мне ни царапины, а вот у него заплыл глаз. Взрослые нас растащили. Его сразу увели, а меня отправили домой.       Помню, как стоял перед отцом на коленях. Мама плакала, а отец, стискивая зубы, смотрел в окно. Ждал. Мне тогда не было страшно, на тот момент я передрался со всеми мальчишками двух ближайших деревень, доказывая им своё превосходство. И я искренне не понимал, почему все так волнуются, и зачем меня поставили на горох. Было больно, но я считал себя бравым воином, умеющим терпеть, и потому молчал. Учился считывать атмосферу и не язвить, когда не просят. Кажется, я правильно считал всеобщее волнение. Но скорее всего отец просто хотел напугать меня, чтобы я не лез в драку до знакомства. Потому что по итогу мне никто так ничего и не сделал. Мне казалось, я держался бодрячком и был готов простоять весь день, что я уже сильный, но очнулся почему-то в кровати. Довольно поздно притом. Привычных утренних звуков не было. Я встал и спустился на кухню. Тот мальчик, с заплывшим глазом, помогал моей матери на кухне. Я удивился: разве этим занимаются сыновья знати?       На меня он не посмотрел. А мама сказала, что Ёнбок поживёт у нас всё лето. Посмотрит, каково это – жить в деревне. Поучится борьбе, а я, может, научусь говорить ртом, а не кулаками. Я фыркнул. Ёнбок. Какое имя слащавое. И демонстративно его игнорировал.       А он быстро завоевал сердца всей женской половины дома: мама в нём души не чаяла, а сестрёнка подарила ему свою игрушку! Мне она свои сокровища даже подержать не давала! Я тогда так обиделся, что подложил ему перец в постель. Он так смешно чесался и краснел. Я злорадно хихикал и мычал:       – Что, великий бледнолицый, в деревне уже не так прекрасно?       Он закатывал глаза и шёл мыться. Делал это каждый день, чем жутко меня бесил, потому что мама говорила мне брать с него пример. А мне было холодно и вполне хватало бани раз в недельку. В отместку я дразнил его тем, что он девчонка. За волосами следит. Моется раз в сутки, а то и два, если день был насыщенным. И вообще красится. Этого я не понимал: зачем веснушки-то прятать? Не всё ли равно. Подумал, что это его слабость и однажды спросил, когда он ещё не успел нанести на кожу белила:       – А что это у тебя на лице? Мухи насрали? – я помню, как я тогда ухмыльнулся. Думал, он сейчас расплачется и убежит. Или наоборот – заговорит со мной. Но он лишь скосил глаза в мою сторону и ушёл. Я тогда взревел. Подумал, что он считает меня ниже себя и полез в драку, но на этот раз он был готов. Легко завернул мне руку за спину и повалил на пол. Я, помнится, кричал – раньше мне на болевые точки не давили. Он отпустил секунд через пять, показавшихся мне вечностью. Отряхнулся и ушёл. А я долго баюкал руку. Думал, что обязательно научусь этому приёму. И отомщу. Обязательно отомщу. За то, что не смотрит на меня. Не считает равным – так я тогда думал.       Мы учились шахматам, фехтованию, правописанию, литературе, дипломатии и много чему ещё. Я страдал оттого, что провожу время впустую, а он светло улыбался каждому новому дню. Особенно сильно любил уроки в лесу, когда нас учили слушать и слышать лес. Он наслаждался этим, а я терпеть не мог эти спокойные минуты, когда не надо было никуда бежать. Ныл, распугивал живность и стремился его поддеть. Однажды мы обнаружили раненого птенчика, далеко, километрах в десяти от дома. Так он его на руках всю дорогу обратно и нёс. Я рычал тогда: тоже мне, великодушное существо нашлось. А потом, спустя три дня, когда пернатый всё-таки умер, не сумев выжить в этом несчастном мире без родителей, я впервые увидел, как он плачет. Помню, что я не понял своих чувств. И почему я пошёл копать могилу недоптичке тоже не понял. Но выкопал, забрал у веснушчатого птичку и, по всем канонам, на его глазах захоронил. Он, думаю, оценил. Но не заговорил.       Так мы и жили: я пытаюсь его разговорить подколами, а он молчит. Только со мной. С Йеджи он спокойно общался, играл с ней в её фантастические миры, учил грамоте, одевал. С соседскими мальчишками тоже был в ровных отношениях, они звали его играть с собой. Меня вот никогда не звали. Это бесило, и я вышвыривал свою злость на него на тренировках. Всё время пытался быть лучше: пробежать на секунду быстрее, подтянуться на один раз больше, отжаться ниже. Иногда, когда он видел, что я на исходе, мне поддавались. Я тогда этого не понимал и активно праздновал, издеваясь над ним ещё и за то, что тот подтягиваться не умеет. И плевать, что мышц на руках у него почти нет, а утром он помогал матери притащить воды из колодца. Я не умел тогда думать: был тупым, отчаянно завидующим подростком.       Таким, в общем-то, до шестнадцати лет и оставался. Он приезжал к нам ещё на три лета, но надолго не оставался, так, поучиться хозяйству да на урожай посмотреть. В эти приезды игнорировал его уже я – пропадал в поле или сбегал в лес. Не хотел его видеть. А потом я поступил в военную академию, и мы встретились вновь. Я учился на солдата, а он – на того, кто будет управлять нами. Как же он меня бесил. Напыщенный самодовольный индюк. Я понять не мог, чего все в нём находят. Учителя – хвалят, однокурсники – хвалят. Как будто он ангел, спустившийся с небес на землю.       Конечно, моё недовольство было заметно. Не только одногруппникам, но и начальству. Поэтому, очевидно, его поставили командовать моим отрядом. В каком-то шуточном сражении, мешок риса, что ли, мы отбирали. Ему нужно было придумать стратегию, а нам – слушаться. Конечно же, я сделал всё с точностью до наоборот, чтобы все наконец поняли, что он не идеал и может делать ошибки. Что взять с тупого солдата, в проигрыше виноват командующий. О себе я вообще не думал, мне хотелось унизить его. А он всё просчитал, и мои «обратные» действия привели нас к победе. Я всё не мог оторвать от него глаз, когда учитель пожал ему руку и вручил ему тот самый приз – мешок чего-то съедобного. Помню его улыбку: солнечная, счастливая, яркая. Притягивающая. Невозможно оторваться. Тогда я честно думал, что это от злобы. Мы пошли праздновать в город, в таверну, и я увязался с ними. Сказал себе тогда, что выпивка на халяву даже от него – это всё равно выпивка на халяву. И тем же вечером какие-то уроды зажали его у стены. Взрослые, не наши. Вусмерть пьяные. Повелись на женственный образ и белую кожу. «Аристократочки всегда вкусные», – с этой фразой кто-то из них расстёгивал себе штаны, пока ещё трое заламывали ему руки. Я был тогда пьян и сначала даже не понял. Вышел продышаться. Даже не заметил, как он из таверны ушёл. А тут смотрю: белая кожа, тонкие руки. Сначала я подумал, что надо спасать девушку в беде. А тут он. Я даже замер на секунду. А эти уроды спросили, не хочу ли я присоединиться. Тогда на его лице промелькнуло что-то похожее на страх. Я взбесился: «Ты думаешь я из этих?!» – и всех раскидал. Не знаю как, чисто на адреналине, наверное.       – Спасибо, – он потирал запястья. Кивнул мне и поклонился.       – Меня зовут Хёнджин, – я поклонился в ответ и протянул ему руку. Он её пожал.       С тех пор мы больше не игнорировали существование друг друга. Я на него смотрел, а он выбирал меня в качестве партнёра по спаррингу. Нечестно, потому что я был тяжелее и побеждал его примерно в семи случаев из десяти, но мне вставляло. Смотреть на него. Прикасаться к нему. Быть рядом с ним. Я тогда говорил себе: «Ура! Месть восторжествовала! Я лучше!». И абсолютно не замечал, что думаю о нём постоянно. О его белой коже. О пухлых губах. О том, как он закусывал нижнюю губу, когда думал. О чёрных волосах, которые он всегда собирал в хвост. О чёртовых веснушках. Мне нестерпимо хотелось на них посмотреть. В детстве же они были, интересно, изменились ли?       Я обвинял в этом литературу: мы проходили стихи о любви. Предполагалось, что в этом возрасте мы должны бегать к городским девчонкам и радовать их своими познаниями в искусствах. А потому должны разбираться. Я не понимал ни слова. Мне было сложно. Он застал меня в библиотеке, сидящим над каким-то тупым четверостишием:

Звёзды закрывают глаза,

На губах вкус соли,

Твой образ всплывает –

Река меня поглощает.

      Нам задали написать целых триста слов о смысле произведения. И сказали, что не допустят к сдаче нормативов, пока не сдадим эссе. Мне было сложно. Я ни слова не понимал: как звёзды могут закрывать глаза? При чём тут соль, если реки пресные? Что за река вообще, какое отношение она имеет к звёздам? Что произошло вообще, нуиочемтыгосподибоже? В общем, я сидел и страдал. Видимо, вся моя боль отобразилась на лице, потому что он подошёл и спросил, что случилось. Я кинул в него стихотворением так, как кидал гири на тренировках. Злостно, сильно и вкладывая в бросок всю силу. Листок едва ли долетел до него. А он спросил:       – Какого вкуса слёзы? – и улыбнулся мне. Присел на стол.       Я прошипел:       – Солёные, – и высунул язык, показывая утопленника.       Он засмеялся и закрыл глаза, выгнувшись в пояснице, патетично прислонил тыльную сторону ладони ко лбу:       – Звёзды закрывают глаза. Не могут смотреть на страдания лирического героя.       И тогда я понял. Это же так просто. Оно о расставании! Я чуть было не завизжал от радости. Он погладил меня по волосам:       – Большинство людей думает, что любовь – это всегда счастье. Но всегда есть обратная сторона медали, – спрыгнул со стола и ушёл.       Я задумался: а не про себя ли он? И начал смотреть на него внимательнее. Мне всё хотелось поймать момент, когда он засыпает. Я хотел увидеть его без косметики. Посмотреть на веснушки. Но он вставал раньше меня, а ложился позже. Я не понимал как: после всех тренировок меня вырубало так, что я не мог проснуться до побудки. А ведь у них же ещё были уроки по каким-то сложным наукам. И помимо нашей физической подготовки ещё были бои на мечах. Как он выдерживал?       Ответ нашёлся быстро: он отсыпался на выходных. Не ходил к девочкам. Я в общем-то тоже не ходил, мне было противно, но отдыхал вместе с ребятами, ибо в городе было веселее. А он в это время спал. Я так решил, потому что ни разу не видел его в городе, а там развернуться-то было негде. Дом Желаний да таверна. И всё. Поэтому на этих выходных я решил остаться и прошерстить всю казарму. Вдруг найду.       Пробираться в покои офицеров было страшно. Хотя правилами вроде не запрещено. Не знаю, я не читал. Мы, крестьянский плебс, жили в комнатах по восемь человек, а они по двое. Несправедливо. Хотя ничего не запиралось. Считалось, что солдат у солдата красть не будет. Да и, честно говоря, нечего было. И, в любом случае, куда это украденное девать? Здесь все свои.              В общем, я почти оправдал свою совесть, когда открыл первую дверь. И выдохнул, когда ничего не увидел. Две заправленные кровати, два стула, две тумбочки да шкаф. Всё почти как у нас. Ничего такого. Я закрыл дверь и пошёл дальше.       Он был в самом конце: у дальней стены. Зимой наверняка продувать будет. Спал. Тёмные волосы растеклись по лицу, а брови замерли в хмуром ожидании. Я задержал дыхание. Хотел уйти, но не мог. Не запомнил, как оказался рядом. Мне было жарко, но я видел, что ему холодно: весь дрожит. И я просто хотел поправить ему одеяло, чтобы хотя бы плечи были в тепле, а он проснулся и резко схватил меня за руку. Я даже сделать ничего не успел, как оказался на полу, а он сверху, запирая мои запястья в оковы из своих тонких рук. Почему-то из меня вылетело:       – Ты красивый.       Я прикусил язык, потому что понял, что сказал. Он от неожиданности отпустил меня и отодвинулся. Поправил рубашку в которой спал, а то я видел его ключицу. Выпирающую ключицу. Он посмотрел, что сидит на мне, и я увидел, как кровь приливает к его щекам. Он встал.       – Что ты здесь делаешь? – сел на кровать, накинув на себя одеяло. Явно замёрз же.       – Веснушки, – я не мог оторвать от них взгляда. Точнее мог, но это было приличнее, чем смотреть на оголённые участки кожи. Я сглотнул, потому что, опять же, сказал что-то не то и совершенно не отследил что. Как будто за шесть лет вообще ничему не научился.       – Красивые? – он усмехнулся и поймал мой взгляд в ловушку. Притом какую-то хитроумную, потому что я пытался не смотреть, но не мог.       Я снова сглотнул, кивнул, потом покачал головой и тупо повторил:       – Красивые, – но уже без вопросительной интонации.       – Уже не мухи насрали? – он снова усмехнулся, – а кто? Симхва?       Я дёрнулся. Это что за намёки. Надул щёки и упёрся ладонями в пол, приподнявшись.       – Солнце поцеловало, – ещё и язык показал. Типа умею в поэзию. Твои уроки не прошли даром.       Он, наконец, отпустил мой взгляд и улыбнулся.       – Почему ты не с девчонками? – он решил переодеться. Я задохнулся, когда он снял при мне рубашку. Он стоял ко мне спиной, конечно же, но эта гладкая кожа, линия позвоночника, лопатки. Мне резко захотелось прикоснуться, и я еле смог сдержать ладонь.       – А ты? – голос почему-то понизился. Я не понимал ни того, что чувствую, ни того, что происходит.       Он пожал плечами и повернулся ко мне.       – Хочешь, потренируемся?       Я кивнул. Задумался ещё тогда: почему с таким количеством тренировок он уже меня в плечах? И вообще, кажется маленьким и невинным? Вспомнилась ночь, когда я спас его от насильников. Интересно, те были первыми?       Доучиться до выпуска мы не успели: началась война. Нас послали учебными отрядами, потому что мы уже умеем работать друг с другом. Первое время было хорошо. Мы переживали, смеялись, ели, пили, дрались, побеждали и не проигрывали. Потому что у него был талант. Он вёл нас к победе, отдавая всего себя. Я любовался им. Мне нравилось видеть его счастливые глаза, когда он выдыхал, пересчитывая наши десять голов: туповатый, но добрый Ким Даль, виртуозно владеющий мечом И Сон, любящий поболтать Пэк Чун, не упускавший ни одной юбки Хан Бок, наш любимый повар Чхве Гап, заводила Чон Нок, молчаливый Кан Му, соловей Сим Тхэ, младшенький Ян Чонин и я.       Мне нравилось то, что он всегда с уважением относился к врагам. Старался брать пленных и никого понапрасну не убивать. Мне нравилось то, что он никогда на нас не орал, хотя мы, будем честны, заслуживали. Мне нравилось то, что он доверял нам собственную жизнь. Мне нравилось то, что он доверял собственную жизнь мне.       Я понял это не в бою. И даже не тогда, когда он попросил подстраховать его во время купания в горной речке: там был опасный спуск в воду, а он позвал лично меня. Я понял это, когда мы шли через горное ущелье и услышали детский плач. Кто-то звал на помощь, и Ёнбок не смог пройти мимо. Мы говорили ему, что в горах водятся Куиньи – злобные духи, издающие плач детей, чтобы заманивать в ловушку таких как он. Он нас не слушал. Смотрел на меня. Я встал, вздохнул и пошёл вместе с ним. Держал верёвку, пока он спускался. Вернул я его и мальчика, которого застиг оползень, и он просидел, скорчившись на отвесном участке скалы, ожидая спасения, два дня. Наш командир тогда его лично кормил. Мы даже сбились с графика, провожая мальчонку до дома. Но ему было всё равно: живые дети важнее целей чиновников. Я сжимал его руку, думая, как мне подставиться под удары плети вместо него, потому что опаздывали мы прилично. И я так сильно не хотел, чтобы его прекрасная спина покрывалась шрамами. А вечером, после того, как мы все сытые разошлись по домам деревни, любезно предоставленной защитниками, он пришёл ко мне.       Я допивал бутылку домашнего алкоголя, перед тем как пойти в отведенную для меня комнату. Сидел на стоге сена и смотрел на звёзды. Он присел рядом, положил ладонь мне на колено, а потом, когда я повернулся к нему, предлагая выпить, поцеловал. Я уже целовался с девчонками, но было не так. С ними мокро, мерзко, противно. Совершенно непонятно, что в этом такого замечательного. А с ним... С ним у меня дыхание остановилось. Он не делал ничего особенного: обычное прикосновение губами, даже без языка; но мне казалось, что если он прямо сейчас попросит меня встать на колени, то я преклонюсь перед ним без раздумий. Я чувствовал, как внутри что-то расцветает. Точнее, как на этот внутренний цветок проливается свет. Его свет. До сих пор помню вкус его губ: сладкие. Медовое солнце.       – Выдохни уже, – он легко засмеялся, поднимая руку выше, – ты заслужил.       Он разделся передо мной. Такое и раньше было, но тогда я старался не смотреть на него, а сейчас... Точнее тогда. Ангел. Я не знаю, как описать вам его красоту. В свете луны он казался мне небожителем. Тонкий, стройный, волшебный. И такой бледный. Мне показалось, я видел его сердце под рёбрами. Кровоточащее сердце.       – Ты… – я растерялся. Что говорить-то?       Он засмеялся, убрал бутылку из моих рук и уселся мне на колени. Поёрзал на паху, а когда я не сумел сдержать стон, забрался рукою мне в штаны. Вытащил мой член. Я понимал, что что-то не так. Что сын янбана не может отдаваться крестьянину на сеновале. И, когда он приподнялся, намереваясь оседлать меня, я как будто очнулся ото сна. Положил руки ему на талию и аккуратно отодвинул. Говорить было сложно, потому что прикосновение к его коже возбуждало меня. Я чувствовал ток и волну мурашек от его талии, сквозь подушечки пальцев к плечам, замирая где-то на шее, и рывком вниз, оседая где-то в паху.       – Ты не девочка, – я не смотрел на его член, но вряд ли я был не прав.       – И что? – он тихо бархатно рассмеялся.       – Но даже девочке было бы приятнее заниматься любовью в кровати, – я подался к нему и прошептал прямо в губы, – после победы я тебя с удовольствием отымею, – и поцеловал его. Неумело, дерзко, отчаянно и, возможно, грубо. Не уверен, что ему понравилось. Но он отвечал. Я видел, он любил нежность, потому что на мои попытки укусить не реагировал, а когда я прекратил строить из себя ведущего и отдался ему губами, он прильнул к моей груди и даже простонал пару раз мне в рот, пока надрачивал мне своей ладошкой. Я знал, что она у него маленькая, но впервые ощутил это только тогда. Про свои же руки я просто забыл. Держал его за талию и думал, что иначе он упадёт и разобьётся – таким хрупким ощущался. Не посмотрел на него даже когда кончил. Слишком сильно смутился. И просто завалился спать. Задумался ещё тогда: он влюблён или вымещает на мне какую-то свою затаённую боль? Хотелось бы думать, что первое, но я сомневался.       Я тогда не решался спросить. Он был командиром, а я подчинённым. Поэтому не лез. Но не мог перестать думать о его теле в свете луны. О его пальцах на моём члене. О губах. Это слегка отвлекало. И я не доглядел. Не смог увидеть врага, который целился Чонину в спину, пока он прикрывал меня. И он погиб. На моих руках, потому что этих двоих я убил. Слишком поздно, но убил. А Чонин погиб. По моей вине. Я принёс его тело в лагерь на руках. И благодарил богов за то, что это не Ёнбок. А тот плакал. Никак не мог собраться, сказать прощальных слов и организовать похороны. Тогда я накинул ему на плечи свою рубашку, потому что он трясся у костра, попивая горячую воду, а сам пошёл рыть могилу. Уже побольше, не такую, как в детстве. Собрал ребят, прочитал молитву, захоронил. Ёнбок так и не пришёл проститься. Я тогда впервые показал ребятам свои права на него, потому что обнял. Крепко. И тогда он расплакался мне в грудь. Я пытался сказать ему, что виноват я, а не он, но никто мне не поверил. Пришлось тихо гладить его по спине, прижимая к себе.       Чонин у него долго болел. Он не мог смотреть на лисиц, которых так сильно обожал наш младшенький. Не мог говорить о том, что мы сражаемся во имя благой цели. Не мог видеть, как пацаны чуть младше Чонина провожают нас завистливыми взглядами. Но со временем боль притупляется. Стирается. Я помогал ему как мог: смешил стихами, танцевал с ним во время вечернего отдыха, следил, чтобы он ел. Постепенно Ёнбок отошёл.       И задумался о том, для чего всё это нужно. Нас воспитывали верными родине. Шаг вправо, шаг влево – пятнадцать ударов плетью. Вторая ошибка – жестокая казнь. Поэтому мы не хотели бунтовать. Были враги, были разрушенные деревни, сожженные поля и слёзы матерей. А ещё были другие. Чужие. Нелюди. Изверги. Расходный материал. Демоны.       Ёнбок однажды попробовал разговорить такого пленного. Он не знал языка, и наш лидер попытался научить его. Специально никому его не отдавал. Месяца через два мы поняли: для них мы такие же. Демоны, изверги, захватчики. И тогда Ёнбок спросил:       – За что мы воюем?       Мы не смогли ему ответить. Я помню то, что чувствовал тогда: любовь. Безграничную верность. Я чувствовал звёзды. В нём, в себе, в нас. Мне казалось, мы сможем изменить мир.       Ведь если войны не будет – наступит мир.       Я был тупым и наивным. Мы были подростками, кинутыми в битву. Нам едва ли исполнилось восемнадцать. Мы искренне считали, что Ёнбок справится.       Не думаю, что он считал так же. В отличие от нас он умел думать. Но не мог оставаться в стороне. Он должен был что-то сделать. За Чонина. За детей, оставшихся без отцов. За погибших братьев.       Я хорошо помню ту ночь. Мы стояли большим лагерем. Не только наш отряд, но и другие. И руководство расщедрилось на палатки. Они были трёхместные, но у нас не хватало Чонина. И мы как-то незаметно решили, что та, одинокая, достанется нам. Он тогда долго сидел у костра. Потом пошёл куда-то. Я не следил. Мне было не очень интересно, потому что я слепо верил ему. Он был для меня светом. Солнцем. Богом. Не было никого, кто мог бы затмить его.       Он пришёл ко мне в палатку. Разделся, хотя тогда уже было холодно. Я помню мурашки на его теле. На плечах, на груди, на животе. Я едва удержал себя от прикосновений, боялся что-то сделать без разрешения.       Он тогда улыбнулся мне. Давно не видел у него солнечной, детской, беззаботной улыбки. Я попытался улыбнуться в ответ, но все мои мысли были заняты тем, какой он красивый.       – Так смотришь, – он прогнулся и залез на меня. Наклонился к моему лицу, – ты же явно хочешь меня.       – После победы, – я закусил губу. Дыхание сбилось. Он достал мой готовый член и облизнулся.       Наклонился. Я помню, когда он наклонился, подумал, что его волосы цвета безлунной и беззвездной ночи. Я тогда удивился этой внезапной поэзии в моей душе. А когда он коснулся языком моего члена, я понял.       – После победы, – я резко поднял его к себе и обнял. Поцеловал в губы. Как мог нежно, но наверняка получилось так, что я чуть не съел его, – я люблю тебя, Ёнбок.       Он тогда расплакался у меня на груди. Свернулся на мне. Я думал, что это от нервов, многое навалилось, и потому тихо гладил по волосам. Я не требовал ответных слов – он же божество, а я обычный смертный. Просто перебирал его волосы. Помню, что они были мягче шёлка. И что я искренне не понимал, как можно поддерживать их такими в солдатских условиях. Помню, что я утонул в звёздах. Помню свою любовь.       А утром он вызвался добровольцем: надо было переправить через реку какой-то важный документ. Я не вникал, моё дело – сражаться. За него.       Была осень тогда. Начало холодных деньков. А он всегда был худым. Помню моё непонимание: почему выбрали его? Он же выглядит слабым. Она мелькнула и растворилось в моей любви и безграничной вере.       Ему дали футляр. Я помню, что перед тем как зайти в воду, он оглянулся на нас. Посмотрел на меня и кивнул. Я тогда не понял, что это прощание.       А он не вернулся.       Я злился. Не мог никуда деть эту злобу. Вся моя любовь превратилась в ненависть. Я перенёс её на всё, что он любил: себя, животных, поэзию. И когда нас повели в город праздновать мир – потому что тот чёртов документ и вправду что-то решил – я очень сильно напился. Всё никак не мог осознать, что он бросил меня.       Помню, как шёл по тёмным улицам города. Увидел какого-то счастливого кошака. Помню его тёмную шёрстку цвета вороного крыла, на которой отражались звёзды. Мой пьяный мозг сложил два и два, я подумал, что мироздание издевается, напоминая мне о нём. И я послал судьбу нахер: пнул кота. Или наступил на хвост. Не помню. Что-то такое – злодейски-детское. Мне теперь не для кого быть героем и спасать малышей. Я остался один.       Я дошёл до той речки к рассвету. Сначала кинул в неё пустую бутылку, которую зачем-то тащил с собой. А потом кинул и себя, потому что не мог иначе. Вода была ледяной, а река почему-то сразу глубокой. Я не доставал дна, но мне было и не важно тогда. Я выдохнул и почувствовал, как огонь заполняет мои лёгкие.       – Сожги, – мой последний выдох тебе.       Перед глазами пронёсся момент нашего знакомства. Йеджи прячется за моей спиной, пока он возносится в небеса. Я сжимаю руки в кулаки. Он отталкивается от деревяшки, а я не могу закрыть глаза, потому что хочу насладиться им хотя бы ещё секунду. Великолепное, безупречное сальто. Тогда я почувствовал свою любовь к нему. В последний раз.       Река поглотила это воспоминание. Вместе со мной.       Я умер.