ιмморализм

      Больно.       Одиноко.       Я застыл в этом бесконечном движении. Я не знал, куда шёл. Всё двигался и двигался по какой-то бесконечной пустоте. Не чувствовал ни любви, ни радости, ни желания. Если честно, я вообще ничего не чувствовал. Мне было пусто. А потом меня выкинуло. К нему.       Он, конечно, был немного другим. Повзрослевшим, что ли. Но легко узнавался: веснушки и блеск в глазах.       Я обрадовался: это всё что, было сном? Я закричал от радости и схватил его в объятия. А он меня не узнал. Смотрел как на сумасшедшего. Но мне было плевать: я просто был счастлив. Он рядом. Он жив. Мне большего не было нужно.       – Мужчина, вы кто такой? – он аккуратно отодвинулся от меня.       – Ты что, не узнаёшь меня? – я растерялся. Он был в каких-то странных одеждах. Не свойственных для моего времени.       – Извините, мы встречались? – улыбка та же, глаза те же. Только телосложение чуть шире, как будто бы он перестал наконец голодать.       – Да, ты был командиром моего отряда, – я моргнул.       – Но я артист, – он поиграл бровями и в доказательство сделал сальто назад. Как в детстве. Моё первое и последнее воспоминание. Я сглотнул. И догадался спросить:       – Какой сейчас год?              Он ответил, а я сел на пол. Не мог справиться с шоком и только сейчас обратил внимание на то, где мы: комната на одного. Достаточно просторная. Тёплый летний денёк за окном. Первый этаж. Незнакомая обстановка, в моё время всё было не так. Ну конечно, как никак, пятьдесят лет прошло со дня моей смерти. Я закрыл лицо руками: я что, мёртв? Дух? Тогда почему он меня видит? А он переродился, получается?       Ёнбок аккуратно обнял меня. Видел, что мне плохо. Всегда был добрым – это его отличительная черта. Мы тогда прекрасно поболтали. Я спрашивал о нём, а он рассказывал мне о детстве, о любящей семье, о том, как приятно выступать. Я любовался. Купался в чувствах, радовался, не мог отпустить его руку. Но ему надо было бежать на репетицию. Он попросил меня остаться в комнате и ушёл. И когда за ним захлопнулась дверь, я провалился в пустоту.       Было гораздо больнее не чувствовать после того, как только что вновь увидел его. Я буквально задыхался от боли. Но к этой боли добавился ещё и страх: никогда больше не увидеть солнце. Поэтому я бежал. Падал, поднимался, полз, делал всё. Вообще всё. Мне нужно было вновь увидеть его. Но вокруг была пустота. Я кричал, но не слышал собственного крика. Было хуже. Намного хуже. Если до этого мои мучения были в бессилии, то теперь я ощущал боль во всех красках. Я переживал потерю. И не мог её пережить.       Пока меня снова не выкинуло к нему. Я тогда схватился за него, как утопающий за соломинку. Всё никак не мог перестать обнимать его. Кажется, плакал. Думаю, он воспринял меня за своего обезумевшего фаната, который, как бездомный кот, то уходит, то приходит. Я честно рассказал ему правду. О том, каким он был. Каким я был. Так извинялся перед ним. Как будто это бы вернуло того, моего Ёнбока. Как будто тот бы меня простил.       Не думаю, что он мне верил. Но сострадал. Давал себя обнимать и написал пьесу по тем событиям. Она стала популярной и восславила его. Я радовался за него, гордился и старался жить настоящим. Потому что с каждым возвращением было всё больше боли. Не знаю, почему я не сошёл с ума. Контраст между ним и пустым холодом этой загробной пустоты был невыносимым. Наверное, меня спасал только его свет. Я стремился к нему. И верил, что вижу его даже отсюда. Уже не шёл – бежал к нему. Воздуха почему-то всегда хватало. А когда я всё-таки добегал, я чувствовал такое счастье, что мне казалось, будто и нет никакой пустоты вовсе. Будто всё это – какой-то ужасный затянувшийся сон.       А потом он умер. Снова. На моих глазах. Несчастный случай – упал с каната в бассейн и не смог выплыть. Слишком сильный удар о воду. Слишком большая высота. Я тогда достал его. Голова была неестественно вывернута. Я всё пытался повернуть её так, чтобы было нормально. Починить. Вернуть всё как было.       У меня, конечно, ничего не вышло. Я держал его на руках и выл. Меня не трогали. Знали про мою бесконечную любовь к нему. Я не отнимал у них еды, не требовал денег, даже ночевал где-то у себя. Они уже свыклись. Считали меня неким придатком к нему. И поэтому дали погоревать. Я всё не хотел отпускать его, но Минхо, его названный старший брат, взял меня за плечо и увёл. Сказал, что мне достаточно. А когда я повернулся, чтобы ответить, я снова попал во тьму.       В этот раз боль была другой. Я во второй раз переживал его смерть. В какой-то момент я устал ходить по этой бесконечной тьме. И просто сел. Ждал, когда она закончится. Царапал себя ногтями до крови и рисовал его. На полу. По памяти. Неумело. Мне не было больно, я не чувствовал ничего кроме агонической пустоты внутри. И просто хотел на него взглянуть. Думал, что это излечит, спасёт, поможет. Что станет полегче. Что я хотя бы вернусь к той пустоте, откуда начал. Но с каждым его портретом боль нарастала и нарастала. Я почти что возненавидел красный. Но не мог отвернуться от любви к нему. Не мог даже подумать о том, что можно выбраться самостоятельно. Что тут есть кто-то ещё. Я тонул в своей боли. Но пол не бесконечный. Ещё одно движение, и я наткнулся на своё первое изображение его. Кружочек побольше – голова, два кружочка поменьше – глаза, бесконечность точек – веснушки да губы полукругом. Прогресс был заметен: с последнего портрета на меня смотрел вполне себе узнаваемый Ёнбок. Со своей очаровательной улыбкой. И, когда я взглянул на эти два портрета вместе, я резко захотел показать их ему. И меня снова выкинуло.       На этот раз к двенадцатилетнему мальчишке. Его обижали хулиганы в школе, я подошёл и всех распугал. Он улыбнулся мне тогда, а я пообещал себе защищать его. И с удовольствием выныривал к нему раз в его год. Почему-то всегда в какие-то переломные моменты. Когда ещё шажочек, и если бы он остался один, то наверняка бы потерял себя. То отец отрекается, то девушка, ради которой он бросил семью, оказывается лгуньей и предательницей. Я гладил его волосы, пока он плакал на моих коленях. Цвета безлунной и беззвездной ночи. Говорил ему, что никогда его не оставлю и что буду у него всегда. Мне было больно за него. Гораздо больнее, чем там, в моём личном нескончаемом одиночестве, где даже картин, посвященных ему, не осталось.       Я попробовал попросить его купить мне бумагу и краски. Порисовать. К следующему моему приходу, спустя годы, он достал их со своей доброй широкой улыбкой на лице. У меня тогда сердечко замерло: вспомнил. Я нарисовал его портрет. Без тени красного. Мне тогда так понравилось. Я больше не хотел драться и почувствовал, буквально почувствовал, как распускается узел ненависти и боли, комком свернувшихся на цветке моей души. Он сказал мне, что у меня красивая улыбка. Словно я особенный.       И, когда я шагнул за порог его дома, я не почувствовал боль. Стоял и улыбался. Я чувствовал остатки его солнечного счастья. Мне казалось, что всего одно моё движение, и оно уйдёт. Поэтому я замер. И на этот раз его год показался мне мигом.       Он лежал в палате. Улыбался. Спрашивал, не ангел ли я, что пришёл забрать его на небеса? И кашлял кровью.       Я просидел в его палате около недели. На меня снова никто не обращал никакого внимания, как будто меня и не было вовсе. Я не противился и никуда не лез. Держал его за руку и отговаривал от того, чтобы всё закончить одним взмахом ножа. Ему было больно. А я ничем не мог помочь. Только держать за руку и ласково, нежно целовать в лоб. Молиться вместе с ним. Рисовать его. Не знаю, чем он болел, но его силы стремительно угасали. За день до смерти его навестил человек в чёрной мантии и крестом на шее. Назвался Чанбином. Спросил, как я. Я тогда удивился, что он увидел меня. И заверил, что волноваться надо о нём, а я так. Существо проходящее.       Он кивнул, взял моего мальчика за руку и начал молиться с ним. Не так, как я привык, но я всё равно понял, что это прощание. А я знал что там – за этой гранью жизни – и отчаянно не желал ему этого. Хмурился, пока они очищались. Сжимал его холодную худую ладонь и запоминал каждую детальку. Каждую трещинку. Он казался мне самым красивым. Даже измождённый болезнью. Всё равно безупречно красив.       На следующий день он перестал дышать. Жидкость в лёгких – так мне сказали перед тем, как сжечь его тело, чтобы зараза не пошла дальше. В том числе и на меня.       Даже проститься не дали.       Я плакал на полу в своём пустыннике – так я его назвал. Сжимал себя в объятиях и всё пытался вспомнить его тепло. И в какой-то момент понял, что грусть стала светлой. Что так сильно больше не болит. Время действительно затирает. Тогда я встал с колен и пошёл гулять. Смотреть. Изучать. Я удивлялся почему не сделал этого раньше: где было моё любопытство?       Наверное, там же, где и радость. Пустынник для меня был бесконечным серым полом. Иногда я видел далеко-далеко, но в конце, наверху, по бокам, абсолютно всюду – размытый туман. Иногда я не видел больше двух шагов. Спать не хотелось, да я и не пробовал. В общем, я просто гулял. Пытался что-то услышать. Пытался разбудить в себе чувство интереса. Что-то положительное. Интерес. Мотивацию. Взаимосвязь. Знал, что радость не получится, но хотя бы что-то кроме этой светлой грусти.       Понять, что происходит. В последней жизни он молился не духам. Кажется, там был какой-то единый Бог. Надо было узнать подробнее, потому что моё выдёргивание... не было похоже на перерождение, о котором мне рассказывала мама.       И я снова провалился к Ёнбоку. На этот раз мы явно были не в Корее, потому что заговорил он со мной на незнакомом языке:       – Padre nostre... que sètz dins lo cèl...       Наверное это было что-то типа: «ты кто такой?» – потому что я оказался в его комнате, и, очевидно, без приглашения, но никакой агрессии я не чувствовал. Тогда я поднял руки наверх, поклонился и сказал, что меня зовут Хёнджин.       Не помню как он представился. Я не запоминал его новые имена. Для меня он всегда был Ёнбоком, и я часто называл его так. Иногда он обижался, а иногда мне казалось, что он меня вспоминает. Что странно, потому что в той, первой жизни, я обратился к нему по имени лишь однажды.       Не понимаю, почему наше знакомство всегда проходило мирно. Почему он не пытался выкинуть меня. Ударить хотя бы. Он всегда был добрым. Пытался выяснить кто я, откуда я, зачем я, голодный ли я, как у меня дела. Мой милый добрый мальчик. Я лишь мягко улыбался и разводил руками. Не знал, что ему сказать ни на одном языке.       Тогда он начал меня учить. Это был долгий месяц, может, даже полтора. Я жил в его комнате, помогал ему по хозяйству и узнавал церковь изнутри: он был молодым монахом аббатства Святой Марии в Лаграсе. Не понимаю, почему остальные меня не замечали. И почему он никого обо мне не спрашивал.       Он учил меня читать. Даже разделял со мной трапезу, но я всё равно не мог есть, а он снова был чертовски худым. Поэтому отказывался, а однажды даже набрался смелости и выполз из его комнаты. Удивился тогда ещё: почему я до сих пор не в своём милом пустыннике? И решил рискнуть: добраться до города или хотя бы до кухни и украсть там ему что-нибудь вкусненькое. А то он третий день ничего не ест. Вообще ничего. Объяснил мне, что это его наказание или послушание. Я плохо понял. В общем, какой-то дядя запретил ему есть, и он честно его слушался. Я не понимал этого и также честно злился, но у него не было сил для ссор. Он свернулся калачиком и тихо заплакал, скрывая свои слёзы от меня. В общем-то, эти слёзы меня и сподвигли на столь отчаянный шаг: покинуть его и пойти добывать пропитание.       Меня никто не замечал. Но проблема была в том, что кухня была заперта. Я просто не мог туда попасть. И в некоторые другие помещения тоже. Поэтому я вздохнул и пошёл в город. В тот миг, когда вышел из монастыря, меня ослепило солнце. Я тогда почувствовал себя живым. Всего на одно мгновение. Знойный воздух, тишина сверчков, стены за спиной, дорога впереди и ни мановения ветерка. Жарко, душно, ужасная погода. Но я счастлив. Потому что чувствую тепло. На щеках, на плечах, на предплечьях. Даже на пальцах. И знаю, что иду совершать подвиг. Ради моего солнца. Бога. Ёнбока.       Конечно же, он меня наругал. На моём языке, который ему давался лучше, чем мне – его. А затем крепко обнял меня и прошептал сквозь слёзы:       – Ты настоящий.       Я гладил его по спине. По волосам. Молил:       – Поешь, пожалуйста, – потому что не знал, настоящий ли я. Но я больше не мог смотреть на его торчащие ключицы и выпирающие рёбра. Слишком хрупкий. Его же сломать – две секунды. Боевые искусства он не знает – я проверял. И переживал за него. Учил его, конечно, отжиматься и базовым приёмам самообороны, но обычно он так сильно уставал после двенадцати часов на ногах, что просто не держался.       Когда я-таки прочитал эту книжку – Библию, и вполне сносно мог общаться с ним на его же языке, началась зима. Я не почувствовал особой разницы, а вот ему явно было холодно. Он отказывался от моих объятий: говорил, что это грех. Я вздыхал и начинал спорить: ну где написано, что обниматься – это плохо? Он почему-то краснел и отворачивался. Я подлезал к нему, когда он засыпал. Иногда его кожа была холоднее моей души. Я тогда пугался и сразу проверял его дыхание. А потом пугался ещё сильнее: вдруг заболеет?       Но он довольно стойко держался всю зиму. Думаю, во всём виноват кипяток, который я заставлял его пить с утра и по вечерам. И, конечно же, мои объятия.       О большем я не думал, потому что выяснил, что он считает это грехом. Я знал, что это не так, и что Бог – есть любовь, но не ломал его. Мне было достаточно просто быть рядом. Не знаю почему. Я знал, что он всегда тянулся ко мне. И находил утешение в этих объятиях. Мой ангел. Мой рай.       А потом на монастырь напали. Это была стандартная история для опустевших орденов. Мой смелый мальчик полез отстаивать их чудесную икону, а его назвали еретиком и проткнули лёгкое копьём. Он долго умирал. В агонии. Всё звал меня, но я не мог войти к нему. Ни в церковный зал, ни в освящённую палату. Я не мог остановить собственные слёзы. Он не слышал мой крик, а потом у меня отнялся голос. Мне снова стало очень-очень-очень больно. За него. Почему он всегда умирает молодым? Можно дать ему дожить хотя бы до сорока?       Когда он умер, солнце перестало светить – его закрыла луна. Кто-то положил руку мне на плечо:       – Пойдём?       Я кивнул. И, прежде чем повернуться и упасть в свой пустыник, зажмурился и прорычал:       – Да будет свет.

И попал в ад.

      Что это, если не ад? Рая я не заслужил, потому что не смог его спасти. Снова. Поэтому, собственно, ад.       А потом я подумал ещё раз и понял, что грешники вообще-то из ада не возвращаются. А значит... А значит, это проклятие.       Я задумался. Почему? Кого я обидел? Это из-за того, что не уследил за ним? Из-за того, что он умирает молодым?       Я зажмурился.       И снова вернулся к нему. И сразу же упал, настолько резким был поворот. Притом упал неудачно и болезненно: грудью на руль. Мой мальчик заворачивал его вправо. А я случайно завернул в обратную сторону. У него расширились глаза. Он закричал:       – Get ready for the battle!       Подмигнул мне и ринулся вниз. Я не знал, что делать и куда себя деть, поэтому просто смотрел. Молодой ещё. Совсем юный. А как он вёл за собой людей! Все слушали его. Даже я.       Их быстро протаранили и взяли на абордаж. Он сопротивлялся как мог, а его команда билась не на жизнь, а на смерть. Я пытался помочь, но не знал, как орудовать этим странным искривлённым мечом. Нас победили числом. Связали и заставили смотреть, как он, с гордо поднятой головой и широкой улыбкой, уходил в бесконечно-холодное море.       А потом сбросили и меня. Я ударился о воду и попал в какое-то странное место. Всё было в золоте и витиеватых орнаментах. Повсюду – драгоценности. И в углу комнаты, рядом с кроватью – клетка. В ней сидел мой Ёнбок. В ошейнике. Он выглядел таким испуганным. Маленьким. Я не знал как ему помочь, и мне было больно смотреть на его страх. Я даже не успел ничего сказать ему в тот раз: меня сразу выдернуло обратно. Только испугаться за него и успел. За то, как он там один. Без меня.       Не мог перестать думать об этом.       И в следующий раз меня выдернуло к нему же: в ту же комнату. Та же клетка, но сейчас он, повзрослевший, лежал на кровати. Голый. Ждал кого-то. Он обратился ко мне на незнакомом языке, и я не смог ничего ответить. Но подошёл. Он снова что-то спросил и, когда понял, что я ему не отвечу, просто показал знаками, что от меня хотел. Оказалось, его нужно было растянуть. Я отказался, а он заметно расстроился. Я тогда не понял почему. А потом смотрел, как какой-то мужчина рвёт моего мальчика.       И снова провалился. Прокручивал ту сцену снова и снова, пока гулял по этому бесконечному пространству. Недолго гулял, в следующий раз я выплыл к нему довольно быстро. Он даже не успел забыть меня. Сел на колени и склонил голову передо мной. Сложил руки в молитвенном жесте. Я аккуратно погладил его по волосам. Он растолковал это как-то иначе, потому что благодарно посмотрел на меня и повернулся ко мне спиной, уперевшись локтями в кровать. Я смутился.       Потому что слабо знал, как это работает, в прошлых жизнях мы таким не занимались. Я считал свою любовь к нему священной, но если я этого не сделаю, ему снова будет больно, да?       Я мягко погладил его по спине. Она была испещрена шрамами. Не рубцовыми, за ним, видимо, хорошо следили. Но эти маленькие белые полосы. Я пытался их сосчитать, но постоянно сбивался где-то на пятидесятом. А они всё не заканчивались.       К нему, видимо, редко шли с лаской, потому что он легко возбуждался. Я тогда гладил его. Гораздо дольше, чем разминал. И мне позволили остаться на подольше. Я пробыл с ним ещё день или два. Пытался узнать порядки, но понял только, что к нему относятся как к дорогой вещи. Никто с ним не говорил и никто не уделял ему никакого внимания. Кроме различных мужчин, которые периодически приходили и трахали его. Мне было больно на это смотреть, потому что об удовольствии моего мальчика никто не заботился, но я старался не отводить глаз. Думал, что это моё наказание. Думал, что если я буду рядом, то смогу остаться ещё на чуть-чуть.       Меня выдёргивало, когда ему было плохо. Точнее, когда он хватался за свой ошейник и шептал какие-то странные слова, напоминающую латынь. Но странную, исковерканную.       Я не мог ничем помочь, и это меня убивало.       Поэтому, каждый раз, когда я появлялся рядом, я пытался дарить ему наслаждение. Языком, руками, простыми объятиями. Перебирал его волосы и молчал. Он что-то мне рассказывал, но я не мог понять что.       В общем, я быстро связал эти два факта: я дарю ему наслаждение и остаюсь с ним на мгновение больше. Мне нравится.       Он сладко выгибается, когда мои руки касаются его спины. Закусывает большой палец правой ладони, чтобы заглушить стоны. Я хочу слышать их. Ласково провожу пальцами по позвоночнику, наблюдая за тем, как волна мурашек пытается меня догнать, и опускаю ладонь ниже. Легко целую в шею и аккуратно касаюсь в его любимом месте: у основания члена. Получаю зажатый стон и прогиб спины.       От него пахнет маслами для благовоний. Вода после омывания ещё не успела остыть. Вкусно. А живот впалый, я не раз видел, как эти садисты надрачивают себе его же кожей. Легко целую его в висок, аккуратно скользнув ладонью по пояснице. Он тяжело дышит и о чём-то просит. Мягко переворачиваю его на спину. Нависаю сверху и смотрю на него, опираясь на локоть сбоку. Ты можешь уйти, если захочешь. Но он тянется ко мне и целует. Неумело, отчаянно. Кладёт свою руку мне на бедро. Я вижу, как румянец приливает к его щекам, когда он достаёт мой член.       Я углубляю поцелуй. Помню, что мой мальчик любит нежность и поэтому не спешу. Осторожно глажу его по бёдрам, животу, основанию члена. Он выгибается и открыто стонет мне в губы. Я слегка отдаляюсь – вылить масло себе на пальцы. Целую его в кадык и легко прохожу внутрь. Я всегда начинаю с указательного и только после того, как он полностью расслабится, добавляю второй. Сегодня хочу его порадовать и прохожусь лёгкой дорожкой невесомых поцелуев от ключиц до низа живота. Мне кажется, я чувствую колыхание ветра. Или дрожь его тела. Такой сладкий.       Я облизываю его член. Беру головку в рот и одновременно добавляю второй палец. Медленно нежно массирую его и так же ласково играюсь с уздечкой. Он изгибается и пытается сдержать стоны ладонью, но я всё равно их слышу. Прикрываю глаза и чувствую, как он оттягивает меня за волосы. Отрываюсь и хмурюсь. Ну чего ты, хорошо же было?       А он показывает на мой член и раздвигает ноги.       Я облизываюсь и не нахожу в себе сил отказаться. Осторожно вынимаю пальцы, обхватываю его член у основания и нависаю сверху. Аккуратно целую его, но на этот раз проникаю в его рот своим языком. Чувствую его шок. И осторожно ввожу член. Ёнбоки выгибается и перестаёт сдерживаться. Стонет жарко и открыто. Обнимает меня за шею. Я успеваю сделать толчок и вызвать ещё один сладостный жаркий стон, но в этот момент открывается дверь.       Я вижу его испуганные глаза. Нас оттаскивают друг от друга. Меня держат, а моему золоту заламывают руку, ставят на колени и опускают его голову в купель. Я кричу и борюсь, но их больше. Главный берёт бутыль для масла и засовывает в него. Мне кажется, я слышу, как он кричит. И вижу пузырьки воздуха, вырывающиеся из его лёгких. Его голову держат под водой, пока он не перестаёт барахтаться.       А потом убивают и меня. Быстрым разрезом горла.       Я снова провалился в свой собственный, личный ад. Перед глазами мелькали сцены, где ему было плохо. Из всех жизней. А я не мог ничего с этим поделать и тонул в своём бессилии. Но в этот раз я чётко поставил себе цель: сделать так, чтобы мой мальчик был счастлив. Сразу начать именно с этого. Обеспечить ему счастливую долгую жизнь.       Я пообещал себе справиться и перенёсся.       В школу. Явно христианскую: был крест, скамейки, столы. Ёнбок дурачился где-то на первой парте и буквально светился. Я растворился в его смехе. На меня косо посмотрели и покачали головой, мол, ещё один. А потом священник ударил его линейкой по руке. Он затих, и урок начался. Улыбка исчезла с лица моего мальчика, а я приложил абсолютно все усилия, чтобы остаться на месте и не пойти избивать лицо божье.       Выдернуло меня обратно сразу после урока. Всё равно латынь я более-менее знал. А кидало обратно каждый раз, когда Ёнбоки хулиганил: то распугает лошадей, то задерёт девчонке юбку, то поцелует мальчика. Озорной был мальчишка.       Я поддерживал его хорошее настроение как мог: улыбался, спасал от взрослых и прикрывал. Его язык дался мне довольно легко. Я так соскучился по тому, чтобы слушать и понимать его, что просто не мог перестать его слушать.       Не был ему другом, так, скорее одним из верных почитателей. Он быстро собрал себе банду. Быстро вырос в большого и сильного и так же быстро понял, что честным трудом тут не выживешь.       Сначала он играл в карты и дурил богатеев, всё было вполне себе мирно и спокойно. Я помогал ему: отвлекал, разносил пиво, воровал и приносил ему тугие кошельки. Он улыбался мне и подмигивал, играясь с револьвером: любил всякие фокусы. Буквально жил на них.       Мне хотелось за ним идти. И не только мне. Но большая сила приводит к большой ответственности. И, конечно же, какая-то другая шайка пошла на него войной. Я тогда наконец-то всё понял.       Драка была безобразной. Два лидера должны были просто подраться, уложить другого на десять секунд, но тот, второй, выхватил нож, и Ёнбок испугался. Он у меня тогда был фокусником. И потому достал револьвер из-под носа. И выстрелил. Его противник умер мгновенно.       А мой Ёнбок потерял все краски. Я тогда подбежал к нему, увёл. Он всё хотел вернуться, спасти, помочь, посмотреть. Но выстрел был прямо в сердце. Он плакал тогда на моих руках. Обещал всё исправить, клялся, что не хотел этого. Он был несчастен, глубоко несчастен, но меня не выдёргивало.       И я понял.

      Грань между наслаждением и грехом очень тонка. Разница всего лишь в цене.

      В следующий раз я увидел его на каком-то бесконечном строительстве. Я плохо понимал его язык, язык окружающих людей, но всем было бесконечно тяжело. Я пытался помочь, но он не подпускал к себе близко. Мне было сложно. Я совсем не знал, чем ему помочь. Они проделывали туннели сквозь горы, что-то взрывали и прокладывали длинные палки, скрепляя палками покороче. Мне объяснили, что это называется «railway», а когда я увидел паровоз, я чуть было с ума не сошёл. Зато выучил язык, разобрался.       Ёнбок тогда был уверен, что чувства к мальчику – это что-то ужасное, поэтому не подпускал меня к себе. Я и не лез. Мне даже не хотелось: настолько резким и грубым он был.       Но он всё равно оставался моим мальчиком. Который не был способен на длительные физические работы, поэтому его, как самого мелкого, отсылали закладывать взрывчатку. И однажды динамит сработал невовремя: он не успел.       Его завалило обломками, а когда я его откопал, он захлёбывался собственной кровью. Я ничего не успел сделать.       Сильно переживал. Даже не его смерть, а то, что не прочувствовал его смерть. Я испугался того, что любовь ушла, и я останусь в этой пустоте навечно.       Поэтому, когда я оказался рядом в следующий раз, я был намерен увести его от того, что помешало бы ему быть со мной. Но было поздно. Он лежал внутри цилиндра, испещренного трубами и терял сознание. Ещё спросил меня тогда на его австралийском английском:       – Ты ангел?       Я взял его за руку и кивнул.       – Хорошо, - он сжал крестик на своей груди и закрыл глаза, – а то я уже перестал верить.       И кислород закончился.       Я успел вдохнуть – меня перенесло в какой-то лес. Много людей вокруг. Меня быстро заметили, спросили, кто я такой. Я не смог объясниться и меня привели к нему. Командиру взвода. Он был резкий и жёсткий, таким его воспитала война. А я был его сладким пленником. Быть снизу оказалось... приятнее. Когда он мучает меня – я чувствую себя живым. Но, конечно, это была болезненная любовь. И короткая.       Он умер от дизентерии – выпил непрокипячёную воду. Бесчестная смерть.       Я не успел показать ему любовь, и в своём личном аду чувствовал себя недостойным. Как будто я предал любовь к нему.       В следующий раз я встретил его Нью-Йорке. Машины меня тогда нехило так напугали. Да и небоскрёбы. Мне казалось, человечество забыло Бога. Всё было новым. Сложным. Непонятным. Хорошо, что хотя бы язык был знакомым, не то чтобы он сильно изменился. Проблемы, конечно, были, но в целом я быстро освоился. Ёнбок мне помог. Увидел во мне такого же иммигранта и быстро сдружился. Водил меня в клубы, где была эта громкая жуткая музыка. Я сначала её искренне не понимал, а потом втянулся.       В него. В музыку. В ощущение свободы. В чувства.       Тогда я их начал чувствовать вдали от него – наркотики были популярны и они заставляли жить даже меня. Пиво, травка. Мы наслаждались этим миром, друг другом и бесконечностью американской мечты. Пробовали тогда всё: играть на гитаре, танцевать, участвовать в фильмах. Я даже успел увидеть его с ирокезом.       Но, несмотря на все свои прегрешения, он был добрым. Целеустремлённым. Верным. Он никогда никого не предавал и легко находил общий язык с людьми.       И однажды я просто забыл про ад. Мне нравилось быть с ним. Заниматься сексом, отдавать себя и брать его. Плавать в океане, чувствовать волну, быть. В этой бесконечной погоне я забыл про всё. Про другие жизни, про то, каким он был. Для меня существовал только Ёнбок и кокаин, позволяющий чувствовать чувства.       Тогда дихотомии были в моде. Чёрное и белое. Свобода и рабство. Счастье и грусть. Казалось, середины не существовало.       Он, конечно же, выбрал свободу.       Я проклял всё, когда пришли положительные результаты анализов. А он лишь тихо усмехнулся:       – Прости.       Я не стал устраивать сцены, кричать или ревновать. Я просто поцеловал его в висок и сказал, что не оставлю его. Он крепко обнял меня во сне.       Последний год своей жизни отдал церкви. Искупление в грехах. И умер тоже из-за церкви. На крещении. Они проходили в купели. Зимой. Конечно, было холодно, и он рисковал заболеть, поэтому у меня с собой было всё: одеяло, горячие напитки, какие-то согревающие порошки. Внутрь я не пошёл, потому что боялся, что церковь меня не пустит. Даже не проверил. Выбежавший мальчик видел меня, побледнел и пролепетал:       – Он... мне так жаль.       Утонуть в церковном бассейне на крещении. Я тогда истерически рассмеялся. Меня пытались успокоить, просили дождаться приезда скорой, но я не стал.       Ушёл.       В мой знакомый ад.       Я проклинал тогда всё. Бога, его, себя, нашу любовь. Что это за крупицы счастья в вечных невыносимых страданиях?              Я устал. Просто очень сильно устал. Мне так хотелось уделить себе чуть больше внимания.       Он как раз устроился трейни в какое-то корейское агенство по производству айдолов. Я не знал об этом ничего, поэтому пожал плечами и пошёл за ним. А потом как-то незаметно научился эгоизму. Он всё ещё был центром. Просто мне надоело строить свою жизнь вокруг него, и я решил чуть-чуть его сместить. Собою. Это было просто: грешил он каждый день, хотя и притворялся самым лучшим ангелочком.       У меня было много времени. Научиться петь, танцевать, рисовать. Я буквально посвящал этому жизнь, потому что не быть на виду – означало гореть в аду.       Поэтому я старался.       И не мог не влюблять в себя своего Ёнбока. Быть рядом, помогать и ласково гладить по волосам в период его печали уже вошло в привычку.       Но хотелось, конечно, чуть-чуть свободы. Чуть-чуть. Буквально самую капельку. А он, как истинный демон, мне её не давал. Не то чтобы я не был счастлив от этого.       Но не убегать я просто не мог. И свет моих очей ревновал:       – Ты снова был с ним, да? – он сидел у меня в комнате в два часа ночи. Я только вернулся после съемок с Минхо. А он сразу пошёл в атаку. – Я видел, как ты смотрел на него на съемках! Ты снова спишь с ним, Хёнджин?       Я сел на кровать. Не смотрел на него. Мне хотелось закрыть глаза и немного полежать в тишине. День был очень насыщенным.       – Ёнбок, это просто работа. Хватит видеть подтексты там, где их нет. Даже тринадцатилетние девочки знают, что это просто фансервис, – я пытался его успокоить. Говорил тихо и медленно. Смотрел на него и думал, можно ли мне коснуться.       Но он распалился только сильнее:       – Ты думаешь, я слепой? – он закричал, но потом увидел, как я устал, и понизил голос. – Мне кажется, ты получаешь удовольствие от того, что я ревную, – он положил руку мне на колено и заглянул мне в глаза. – Тебе нравится эта игра, да? Выбешивать меня, а потом рассматривать синяки на себе?       Я вздохнул. В целом он был прав, но:       – Я всегда выбираю тебя. Когда уже ты поймёшь это?       – Выбираешь? Не любишь? Белые цветы, которые мы посадили вместе, увядают?       Он предлагает расстаться моими же строками. Меня это обижает. Сам бы попробовал проваливаться в квинтэссенцию боли, когда твоя вечная любовь отсылает деньги детишкам или улетает им помогать. И не пытаться вызвать грешную ревность при этом. Я срываюсь на крик:       – Я каждый день доказываю тебе свою любовь, Ёнбок! Тебе этого мало?       Не стоило так говорить. Это была больная тема. Я мгновенно это понял и попытался его обнять, но он оттолкнул меня.       – Каждый раз, когда ты уходишь. Каждый раз, когда ты с кем-то другим, – он не смотрел на меня и прошептал совсем тихо. – Это убивает меня.       Ёнбок обнял себя за плечи. Не смотрел на меня. Я опустился на колени и потёрся щекой о его голень. Сказал чистую правду:       – Ты разве не понимаешь? Я умираю каждый раз, когда не вижу тебя.       Он погладил меня по волосам, и мы жарко, сладостно помирились.       А потом, то ли секунду, то ли вечность спустя, к нам приехал Минхо. Он поссорился с Ханом, и ему было довольно грустно.              – Хочешь? – на этот случай у меня всегда были припасены любимые таблеточки. Я полюбил психоделики больше, чем кокаин. Ощущения ярче.       Показываю ему пакетик. Взгляд хёна мутнеет. Он, наверное, осуждает, но мне плевать. Я слишком давно не чувствовал свободы в своей голове. Открываю зиплайн, достаю таблетку и под его протестуюший возглас кладу её себе на язык. И целую его. От неожиданности он даже не может меня оттолкнуть.       И в этот совершенно не подходящий момент Феликс вернулся домой.