λoop

      Чувствую себя в аду. Вот передо мной сидит Маммон, а вот Асмодей.       – Твои веснушки так хорошо выглядят, – мило улыбается Асмодей.       – Они настоящие. Твоё лицо с ними такое привлекательное, – растягивает слова Маммон и подносит камеру слишком близко.       Мне противно, но я держусь. Контракт обещал мне десять тысяч и втрое больший штраф, если лицо дрогнет. Поэтому я закрываю глаза, отсчитываю два мгновения и смущённо продолжаю разговор. Мило улыбаюсь и рассказываю, что хотел избавиться от веснушек, но очень счастлив, что фанаты принимают меня таким, какой я есть.       Маммон улыбается:       – Я бы действительно хотел просыпаться с тобой всю ночь напролёт.       Закрываю глаза, улыбаюсь и делаю вид, что тупенький австралийский мальчик не знает корейский сленг. Держу себя в руках и ежесекундно повторяю себе: контракт, контракт, контракт.       Обещаю себе хорошенько вымыться после этого интервью. С трудом сдерживаю злобу, но вовремя прикусываю язык. Деньги-и. Это то, ради чего я здесь. Мой выбор. Бар в Париже, бар в Париже, бар в Париже. Оно того с-т-о-и-т.       Возвращаюсь в общагу неимоверно злой. Иду сразу к Хёнджину. Он занят рисунком, и мне сначала неловко его отрывать, но я очень сильно хочу выпустить пар. Аккуратно подхожу сзади и целую в шею, положив руки ему на живот.       – Любимый, – низко шепчу. Властно. Знаю, что его такое вставляет. Я редко лезу самостоятельно, скорее жду, когда он сам захочет, но сейчас чувствую – надо. У нас было достаточное количество времени, чтобы установить границы грубости, которые нравятся нам обоим, да и Хёнджин научился ценить нежный секс. И страдать стал поменьше. Можно. Можно отпустить себя, Феликс Ли, можно.       – М-м? – Хёнджин поворачивается и целует меня. Мокро. Зрачки расширены.       – Ты под кайфом? – меня это напрягает. Знаю, что ему выписали обезболивающее: сложно танцевать, когда рука вот-вот отвалится, но он определённо им злоупотребляет. Хмурюсь. Надо будет обсудить это с Юки – моим любимым менеджером.       – Хочешь? – он пожимает плечами, точнее, ведёт их волной. Той самой, которая сводит стэй с ума. Они без этого жить не могут. Хёнджин сглатывает, и я вижу, как дёргается кадык. Он касается моей талии и тянется за поцелуем. Воркует:       – Заодно заберёшь у меня дозу, – он лизнул уголок моих губ, – тебе понравится.       Хёни поднимается, выгибаясь в спине, и тянется за таблетками. Там осталось пять штук до конца месяца. В принципе, если я заберу у него одну, это спасёт его от ужасной-наркомании-в-которой-погрязли-все-представители-шоубизнеса?       Я ухмыляюсь и протягиваю руку, но перед этим решаю уточнить:       – Ты не против, если я побуду грубым сегодня?       Он поворачивается ко мне, кладёт «конфетку» себе в рот и целует меня, языком перекладывая лакомство мне. А потом выдыхает:       – Я всегда за.       Таблетка сладкая на вкус и шипит на языке. Злость куда-то пропадает, и мне становится хорошо. Но желание быть пожёстче с Хёнджином никуда не исчезает, и я буквально выбиваю из него дух. На кровати – всё в рамках его согласия. Да и стонет он так громко, что нам потом прилетает от Чана – неделю моем кухню.       Я знал, что таблетки это плохо, но… у Хёнджина болела рука, а у меня – спина. Выпросить их себе – несложно. Гораздо сложнее принимать только тогда, когда действительно становится невыносимо. Я пытался следить за Хёнджином, но у него было страдальческое выражение лица всегда, когда боль в его организме не блокировали. Раньше работали мои прикосновения, особенно грубые, он переключался и расслаблялся, но к Чикаго перестали действовать и они.       Я рассказывал об этом всем: врачу, Чану, менеджерам, но они лишь разводили руками. Юки только сказал, что если я хочу устроить Хёнджину двухнедельный отпуск в санатории, то он с радостью всё организует.       Я не хотел.       Мне было страшно отпускать его от себя, потому что я искренне боялся, что он не вернётся. И я знал, что стая Хёнджини приносит нашей группе возможность выступать. В том же Чикаго, например.       Да и он сам… никогда не страдал от похмелья, не сваливался на пол от передоза. Казалось, он себя контролировал. А я вот – не до конца. Потому что и так много за чем следил; его пассивность заставляла моего внутреннего альфу просыпаться, и приходилось отслеживать не только свои показатели, но и его. А ещё хейтеров, твиттер, хештеги, рейтинг. Я уставал.       И, конечно же, нервничал. И от этого болела спина. Сильно. А у нас концерт. Очень важный. Мы хедлайнеры фестиваля. Больно было так, что я не мог нормально стоять. Меня буквально трясло. Хёнджин понаблюдал за моей очередной попыткой встать и присел рядом. Положил руку мне на колено.       – Ёнбоки, ты в порядке? – я больше любил, когда он звал меня Феликсом, поэтому скосил на него злобный взгляд.       – Сейчас пройдёт, – на выдохе. Стиснув зубы. Боль была адской.       – Родной мой, – столько любви и заботы в голосе. Он погладил меня по бедру и перевёл ладошку на мою руку. Сжал её в своей и нежно, мягко поцеловал в щёку.       – Т-ш, камеры же, – я покраснел. Нас было видно буквально отовсюду.       – Извини, – поддатливый мягкий тон. Я выдохнул. Расслабился. Это было ошибкой, потому что боль в спине накатила так резко, что я аж застонал.       – Ты весь бледный, – Хёнджин нахмурился. Достал из кармана таблетки и вытащил одну, – может всё-таки some drug?       Я не хотел, но иначе я рисковал не справиться. Слабо кивнул. Он положил таблетку себе в рот и быстро, но ярко, я запомнил тот поцелуй, накрыл мои губы своими. Я тогда его даже оттолкнул:       – Нас же снимают!       А он засмеялся и пожал плечами.       – Ну и что?       Таблетка начала шипеть на языке. Только сейчас она была с привкусом обречённой тьмы. Как будто я свернул куда-то не туда.       Помню, что тогда, сидя на диване, я пообещал себе, что больше так не буду. Что больше никаких таблеток. Упражнения, врач, максимум – nice. И всё. Я же сильный, я справлюсь. А то outer эйфория затмевала то, что чувствовал я сам.       А потом у меня сорвало крышу. Я буквально сошёл с ума – устроил им там стриптиз.       В моменте всё было круто: я любил и наслаждался любовью. Свободой. Американским воздухом. Я чувствовал невероятное количество счастья. И знал, что эта публика хотела меня. Я думал, что сегодня – король я; и был счастлив в своей ✞ 𝕾𝖚𝖕𝖊𝖗𝖇𝖎𝖆 ✞.       После меня, конечно же, долго и нудно ругали. Менеджеры. Чан. Чанбин. Минхо. Хан грустно на меня посмотрел и сказал, что внешность не главное. Чонин промолчал, а Сынмин тогда толкнул:       – Превращаешь нашу группу в сборище секс-символов.       Хёнджин единственный был на моей стороне. Держал меня за руку, обнимал и вжимал в свои объятия. Гладил по спине и молчал. Но мне было достаточно того, что он рядом, чтобы перестать чувствовать вину.       Юки – мой любимый менеджер и, по совместительству, моя главная фанаточка, – пытался поговорить со мной, строить мне милые образы и отчаянно пытался разбудить моего внутреннего ребёнка. Я понял, что он скучает, и потому подыгрывал, говорил выше, мило улыбался и обнимал его, но он же прошёл весь этот путь айдола со мной. И прекрасно знает, когда я вру. Поэтому вскоре перестал даже пытаться.       А во мне исчезла вся детскость. Я думал, что просто повзрослел и не придавал этому значения. Наоборот, мне нравилось играть на контрастах, резко менять образы и раскрывать стэй мою тёмную сторону. Я купался в этом. В любви стэй.       Потому что чувствовал, что команда больше не уверена во мне. Был Хёнджин, но он один, а их семеро. Они давили массой. Я чувствовал себя одиноко. Вымещал это одиночество в «Баббл» и тихо плакал в пустоту, когда Хёнджина не было рядом.       А когда он приходил, то видел, что мне плохо. И просто предлагал мне таблетку. Говорил, что я не должен страдать. И что это не страшно. Мало чем отличается от «арбидола», на которым мы все честно сидели последние десять лет. Я тогда думал, что половинка таблетки – не страшно, что я так спасаю его самого от наркозависимости. Но ловил кайф, свободу в голове и размазанный мир по краям.       После такого всегда хотелось есть. Особенно после дикого секса под наркотой. Иногда я отрубался, и удавалось обойтись без лишних калорий, а иногда я сдавался урчащему животу и скрученному желудку и шёл за едой.       Однажды я застал весьма милую сцену. Помню тёплый жёлтый свет. Тишину журчащей посудомойки. Темноту за окнами. Чан сидит на стуле неправильно: спиной ко мне, спинкой стула к своему плечу. На его коленях – Юки. Чан держит его руки наверху, и я уже приготовился спасать моего менеджера от насилия, но увидел, что они целуются. Притом нежно. У Юки глаза закрыты, и он весьма спокойно, даже комфортно, прижимается к груди нашего лидера. И улыбается в поцелуе. Я не хотел их прерывать, поэтому замер. Пытался не шевелиться и не дышать.       Чан отпустил его руки, и Юки положил их ему на спину. Он прижимался к нему. Как котёнок, который наконец нашёл того, кто сможет его согреть. Оторвался от его губ и положил голову щекой на плечо. Он не открывал глаз и наслаждался тишиной момента. Выглядел очень умиротворённо. Мне было приятно на него смотреть, но всю идиллию разрушил мой урчащий живот.       – Феликс! – мой любимый менеджер смутился и резко встал с колен Чана. Я услышал разочарованный вздох нашего лидера. Я хотел подбежать, обнять и сказать, что рад за него, но ноги меня не слушались. Я чуть не упал. Он ринулся ко мне и, видимо, увидел расширенные зрачки, потому что его тон изменился:       – Феликс? У тебя что-то болит? – с взволнованного-влюблённого на тёмный, злой. Ещё не обвиняющий, точнее, обвиняющий не меня, а компанию.       – Есть хочу, – я сел на пол. Так было проще.       Юки разогрел мне какую-то кашу, а Чан пошёл смотреть, как там Хёнджин.       – Может, сменим витаминки? – Юки осторожно гладил меня по волосам. Прижимал к себе, но я извивался.       – Зачем ты меня обнимаешь, у тебя же Чан есть! – конечно, обвинять его в измене было неправильно, он просто хотел помочь, но я не хотел оставлять Хенджина наедине с этим.       – Что? – Юки не понял. Мы постоянно обнимали друг друга.       – Ты думаешь, я тупой? – я кричал, но не осознавал этого, – или слепой? Что я не замечаю твоей любви ко мне? Ты бы о Крисе подумал! Ему каково!       – Феликс… – он растерялся. Убрал с меня руки, но всё ещё сидел рядом.       – Хватит изменять ему со мной! – это было полным бредом. Так называемым бредом наркомана. Мне бы остановиться, но из меня буквально лилось:       – Ты всегда выделял меня. С самого начала. Я просил тебя об этом, а?! Знаешь, как они обижались на меня из-за этого?! И сколько ночей я плакал в тайне от них, потому что милашка с дьявольским голосом – это всего лишь пустышка, которая умеет только пресс оголять и тут только из-за того, что менеджер его боготворит?! Я держался за твою любовь! А потом... потом, – я внезапно почувствовал прилив ✞ 𝕴𝖗𝖆 ✞. Оттолкнул его. Сильно. Юки был лёгким и не ожидал от меня нападения. Он упал, – а потом ты предал меня ради него! И сейчас хочешь обратно, но нет! Сиди с тем, кого выбрал, и не лезь! Останься верен хотя бы ему!       Я расплакался. А его задело. Он молча встал и ушёл. И больше не пытался ко мне прикоснуться.       Мне было больно. Я хотел извиниться, но не знал как. Не мог поставить себя перед выбором, не мог подумать об этом, не мог заставить себя двинуться с нужной точки. И, конечно же, я лажал. Этот стресс сказывался на всём, в том числе и на моих выступлениях. В Корее на каком-то из стадионных выступлений я сорвал голос и не смог нормально исполнить сольник. А фанаты съели. Мне продолжали прилетать милые комментарии, рейтинг даже немного поднялся. Никого не смутили даже мои милые заигрывания с Хёнджином. Помню, с какой затаённой болью на это смотрел наш главный вокалист, но я был готов обороняться.       Он ничего мне тогда не сказал. Просто попросил беречь себя и погладил по волосам.       И эта забота меня так обидела. Помню, как эта обида превратилась в ✞ 𝕴𝖓𝖛𝖎𝖉𝖎𝖆 ✞. Потому что Хёнджину – нашему вижуалу, хорошо давались и танцы, и пение, и аудитория у него была сравнима с моей. Я доказывал свою власть над ним в постели, а он громко стонал, кончал без рук и благодарил за то, что я выпускаю с ним своих демонов.       Я не понимал: в моём представлении укус до крови это что-то выходящее за рамки, но он так лелеял эти две точки на своём боку. Даже подкрашивал их. Гладил меня по руке и говорил, что если мне так будет легче, то я могу считать его мазохистом. А так он просто радуется тому, что с ним я уникальный, единственный и неповторимый. Настоящий.       И всё-таки я пытался контролировать себя. Нежностей было больше. Хотя я видел, что в процессе он их не любит. До – конечно, после – вообще классно, а в процессе его метало. Он как будто всё ещё считал себя недостойным. Или за что-то наказывал себя моими руками. Я не сдавался, но иногда его стоны во время моих медленных ласковых толчков и нежных поцелуев были похожи на всхлипы.       И я даже ни с кем не мог об этом поговорить, Юки закрылся от меня, а все остальные отдалились. У меня остался только Хёнджин.       Поэтому, когда пришло предложение обмолвиться о том, что постройка завода в Лаосе приведёт к уничтожению тамошней флоры и фауны, я пошёл обсуждать его с ним. Немного напрягал размер гонорара: в сто раз больше обычного за две фразы на стриме. Но Хёнджин сказал, что всё нормально, ничего такого, природе же помогу – полезное же дело. А чья там политика внутрилаоссная… какое ко мне это имеет отношение?       Да и проходило это всё официально: через JYP. Я правда не видел Юки на совещании, но подумал, что он просто избегает меня. Помню, как мысль о том, что надо бы с ним помириться, пролетела болезненной стрелой в моей голове.       Если честно, я каждую ночь засыпал с идеей о том, что мне надо с ним помириться. И просыпался с точно такой же мыслью: сегодня надо извиниться перед моим любимым менеджером, нежно улыбнуться и сделать что-то милое. Например, приготовить ему брауни. Но дни так быстро летели, что через пятнадцать минут я напрочь об этом забывал, а потом был занят. А перед сном: Хёнджин, игры, что угодно кроме тяжелых разговоров. Мне казалось, что я бегу на месте. Точнее, на беговой дорожке. И пока у меня есть силы – нельзя останавливаться.       В общем, с Юки я так и не поговорил, но честно погуглил: завод, вырубка лесов под него, вредные отходы, невозможность Лаоса их перерабатывать. Звучало очень плохо для природы. Я искал доказательства того, что всё делаю правильно и легко их находил.       Поэтому сказал об этом на стриме с чистой совестью. Мне казалось, что вышло очень изящно: речь зашла о цветах, о природе, я вспомнил волонтёрство и посетовал на то, что заводы портят природу, а наша планета беззащитна перед лицом человечества. Тут главное смотреть снизу вверх, и аудитория сама всё поймёт.       Тем вечером я вернулся в общагу и пошёл к Хёнджину. Зашёл на кухню, а там снова Чан и Юки. Что-то смотрят. У Юки ещё цвет лица был бледный. Я решил, что это отличный повод помириться наконец:       – Что-то случилось?       Мой любимый менеджер поднял на меня взгляд. Подошёл ко мне и отвесил пощёчину. Я чисто автоматически полез в драку: вывернул ему руку и нажал на болевую точку. Юки вскрикнул, а Крис полез нас разнимать. Помню как он в слезах и в объятиях Чана баюкал руку.       – Как ты мог? – столько боли в голосе, – Феликс, солнце, как ты мог?       – Что я сделал? – я не понимал. Перебирал в памяти все ошибки, но ни одна из них не могла довести моего любимого менеджера до такого состояния. До удара. Юки и физическое насилие – это не сочеталось в моей голове. Он даже голос на нас не повышал. На Чонина однажды, но он мог пострадать тогда. Лез поджигать петарду зажигалкой.       – Почему ты не посоветовался со мной? С Чаном? – у него по лицу катились слёзы, а голос дрожал.              – Да что случилось-то?! – я повысил голос, и это его испугало. Он повернулся к Чану и, всё ещё баюкая руку, заплакал ему в грудь. Тот гладил своего менеджера по спине и любезно пояснил мне:       – Завод, Феликс. Знаешь сколько людей осталось без работы? – он посмотрел мне в глаза, – и у скольких из них это было последним шансом на то, чтобы прокормить детей? Отправить их в приличную школу?       Я не поверил.       – Но… – сел тогда там, где стоял.       Чан вздохнул, а Юки всё никак не мог успокоиться. Кричал, что я публичная личность, что я должен думать, прежде чем говорить, что это настоящие жизни настоящих людей и это нельзя оправдать собственным выбором. Я не слышал. Был занят тем, что пытался починиться.

Не получа(и)лось.

      Помню, как пришёл тогда к Хёнджину.       – Я плохой человек? – сел тогда на кровать. И звучал очень хрипло. Пусто.       Он взял мою руку в свою:       – Я буду любить тебя вечно, – поцеловал тыльную сторону моей ладони, – ты мой свет и без тебя я сгорю.       Мне этого хватило. Я думал, он единственный, кто верит в меня. Кто любит меня. И я отдалился. Перестал спрашивать у ребят, как у них дела, перестал шутить, поддерживать. У меня был Хёнджин и таблетки, помогающие не сойти с ума от боли. И я так устал жить в чувстве вины, что, когда Хёнджин предложил её закрасить – репрезентировать в творчестве, я согласился.       Так родился мой сольный хит.       И я понял, что могу и один. Что ребята, дружба с которыми всё равно была потеряна, мне больше не нужны. Что можно поставить точку.       Помню, как вертел на пальце два чёрно-белых кольца, которые мы купили в детстве. Хёнджин сделал вид, что потерял свои, потому что видел, как я плачу по ночам, читая комментарии. Но я знал, где он их хранит – в вазе, где всегда есть живые цветы. Чаще всего незабудки. Джинни говорил, что они напоминают ему меня.       Я всё думал, смотря на эти голубые цветы: может это ошибка? До тридцати немного осталось, он сходит в армию, я, как верная жена, его дождусь, а пока сотворю Хёнджини уютное гнёздышко где-нибудь в Париже. Но потом перевёл взгляд на кольца. Снял их и положил в ладонь. Чёрное и белое. Инь и янь. Одно целое. Как он может быть счастлив, если я – нет?              Я вздохнул и сказал себе, что это ради Хёнджина.       И, конечно же, оправдывал себя тем, что устал. От боли, от лекарств, от хейтеров. Быстро собрал деньги, чтобы выкупить себя и Джинни, даже сосать никому не пришлось. Просто притвориться ангелочком и поплакать о том, что хочется сольной карьеры, а злобный Кристофер думает только о группе. И ушёл. Забрал его вместе с собой.       Они считали меня предателем, хотя я честно сказал компании о своём решении примерно за полгода. И поставил в известность Чана. Но они всё равно злились. Потому что я забрал и Хёнджина, и у них больше не осталось продающихся. Я даже поругался тогда: что, нас, значит, кидать на хейтерскую амбразуру можно, а самим слабо?!       На что мне честно сказали, что я, вообще-то, сам вызвался. Даже Юки. Сказал, что ✞ 𝕬𝖛𝖆𝖗𝖎𝖙𝖎𝖆 ✞ – корень всех зол. Я закатил глаза и не стал доказывать, что деньги здесь ни при чём. Хотя и в моменте количество ноликов на счету заметно увеличилось. И не сказать, что меня это расстроило.       В общем, разошлись мы не мирно, хотя и сняли отличную слезодавилку, сконцентрировавшись на моей спине и хёнджиновских хейтерах.       Я увёз его в Париж тогда. Купил себе бар и назвал его ✞ 𝕷𝖚𝖝𝖚𝖗𝖎𝖆 ✞. Такая демонически-ангельская игра слов. Ну и конечно же отсылка к тому, что мы – представители люксовых брендов. С ними-то контракт мы не разрывали, и я честно планировал продолжить карьеру у Николя. А Хенджин погрузился в обустраивание нашего милого гнёздышка: он делал его красивым. Руководил проектом от и до: пол, мебель, освещение. На стене у нас была его картина. Звёзды, луна, река и бесконечность незабудок. И я, спиной к зрителю смотрящий на эту реку. Волосы развевались на ветру. Я любил это место. И любил Хёнджина.       Ему нравилось растворяться во мне больше, чем крутиться в змеином гнезде французского мира искусств. Сказал мне, что уже своё отработал и предпочтёт подождать меня, весь день валяясь в кровати и посматривая на Эйфелеву башню, которую было видно с нашего балкона.       А я любил его любить. Мне не нужен был никто, кроме него. У нас был бар, где я периодически играл на рояле и тихо пел остатками своего низкого голоса. Хёнджин иногда танцевал со мной. Был Берри, которого Хёнджин привёз от мамы. Было всё для тихого счастья, и я постепенно понял, что никто за мной не гонится. Что если я пропущу один из тоников в утренних процедурах, то ничего страшного не произойдёт. А если встану чуть позже, то мир не рухнет. Мне нравилось бегать по утрам, но иногда погода была такая мерзкая, что я честно кутался в ветровку и возвращался в нашу квартиру, целовать Хёнджина ещё примерно час. Да и за лицом следить теперь не надо было: фанаточки подрастерялись.       В общем, мне стало банально лень. Хёнджин не видел в этом никакой проблемы. Он ласково целовал меня в ладонь и благодарил за то, что я наконец-то остановился и позволил себе отдохнуть. Покупал круассаны, готовил лазанью и постоянно водил меня в новый французский ресторанчик. Подсмотреть за конкурентами и всё такое. Очевидно, после ухода из группы мы оба изо всех сил предавались ✞ 𝕲𝖚𝖑𝖆 ✞. Самое смешное, что после того, как я поправился килограммов на двадцать, ко мне стали прилетать комплименты от случайных прохожих, а в барах даже пытались заигрывать. Я тогда так смеялся. Ибо годами пытался поддерживать свою сексуальную андрогинность, а она, оказывается, нормальных людей отталкивает. Хёнджин тогда погладил меня по волосам и запихнул в меня парочку макаронов, пока я не обращаю на это внимание. Да и вообще с отсутствием голода ушла и злоба.       Но пришло ✞ 𝕬𝖈𝖊𝖉𝖎𝖆 ✞. Как будто всё наладилось. Больше не нужно было никуда бежать. Ничего делать. Достаточно жить на прибыль нашего бара, рекламы и дивидендов. Можно было спать до обеда, смотреть видосики и валяться в постели весь день. Или гулять по Лувру, изучать окрестности, путешествовать. Посмотреть мир. Мы даже съездили в парочку путешествий, но камень, сломавший мою беговую дорожку, всё ещё лежал огромным валуном и мешал мне двинуться дальше. И если раньше я двигался, хоть и на месте, но всё-таки жил, то тогда я просто застыл. Ничего не менялось. Мне не было грустно. Я по-прежнему думал, что любил Хёнджина. Просто делал это без прежней искорки. Угас.       Он пытался меня разбудить. Дарил цветы, рисовал, добывал витаминки и устраивал мне незабываемый секс, но всё было не то. Мне чего-то не хватало. И я не мог понять чего.       И тогда я ему, видимо, надоел. Потому что однажды я вернулся и увидел, как Хёнджин целует Минхо. Я знал, что хён приедет, и вернулся пораньше специально, чтобы убраться, расплавить сыр в духовке, создать атмосферу. А тут мой Хёнджин целует Минхо. Я тогда выронил пакет.       Мне резко стало наплевать. Я выбежал проветриться и бежал до любимого моста. Не чувствовал ни жара в лёгких, ни боли в ногах. Просто бежал. Никуда не смотрел.       Мелькнул силуэт чёрного кота. Я запнулся об него и полетел вниз. Кубарем. Прямо в ледяную воду зимней Сены. Помню, как пытался выплыть, но течение и одежда тащили меня на дно. Я задыхался. И мне казалось, что я тону в его объятиях. Что он рядом.              Перед глазами стояло его лицо.       – Свети, – мой последний выдох ему.       Я умер.

И попал в ад.

      Мне было больно. Перед глазами всё мелькала сцена с их поцелуем, и я честно думал, что это моё наказание.       Пока меня не выкинуло к нему.       К Хёнджину, лет десяти, на качелях.       Я научил его делать сальт☸