Жажда

Но что, если жажда делать зло Станет чуть сильнее?

      — Ну здравствуй, моя кукла. Будем знакомы.       Его взгляд — пустая ледяная сталь — сквозил холодом. Лицо, будто слепленное из мрамора, лишено каких-либо эмоций. Они все — маска, играючи и весело натянутая вместе с наигранными же чувствами. Андрей так глубоко затолкал их в себя, что, пожалуй, и сам не знал себя настоящего, скрывающегося где-то внутри.       Но что, если нет никакого другого Андрея?       Он выбрал путь, ведущий в никуда.       Жажда делать зло его поглотила.       — Хрупкие вещи нуждаются в особом обращении.       Крис де Бург проникновенно запел свою грустную балладу о «Леди в красном» из старого катушечного магнитофона.       Андрей галантным ангажементом пригласил Марту на медленный танец и, не дожидаясь согласия, взял под белы рученьки и поставил на ноги слабо соображающую девушку.       Они долго смотрели друг на друга, внимательно изучая в тусклом свете настольной лампы. В комнате витал стойкий запах крепкого кофе и дым тяжёлых сигарет.       У него была довольно приятная наружность, как и у Стаса, но в льдито-серых, подёрнутых печальной тоской глазах снежным пластом возлежала пустота, перекрывающая доступ к их дну.       Он продолжал оставаться хладнокровным, психически невминяемым убийцей, которого в повседневной жизни Марта, не раздумывая, обошла бы стороной.       Вязкую патоку мыслей разбавляли плавные движения, своей неспешностью и размеренностью ослабляющие её внутреннюю защиту, разрушая казавшийся непреодолимым барьер между ними.       Андрей, будучи тонким психологом, прекрасно понимал это и слегка ухмылялся, что более положительно настроенному человеку могло бы показаться признаком его благожелательного расположения. Отнюдь. Он давно разучился сострадать и испытывать настоящее удовлетворение от подобных простых радостей.       Близость с Золиным побуждала в душе Марты неясную тягу к нему, как у мотылька к яркому, но такому губительному огню. Он точно знал, какое впечатление производит, находясь при этом на внушительной эмоциональной дистанции от чувствительной к подобного рода вещам Марты, для которой их гипнотически чарующий танец в уединении слабо освещённой комнаты был сродни интиму.       Сдержанные, но уверенные, практически невесомые касания его музыкальных пальцев её талии или же пронзительные взгляды, словно цепляющиеся когтями в душу и въедающиеся в неё намертво, выпивающие девичью жизнь залпом, приводили к неутешительному выводу — она потеряла бдительность. Слишком рано расслабилась.       Хоть он и не собирался причинять ей боль прямо сейчас, Андрея приводил в неописуемый экстаз и будоражил изнутри похлеще самого качественного алкоголя тот факт, что жертва в его руках сама даёт зелёный свет на любой каприз своего садиста, с трогательным простодушием недопустимо близко подпуская к себе.       Не нужно бороться с ней, пытаться как-то сломить её волю, хотя он был бы совсем не прочь. Дело это он любил и умел. Марта сама отдаёт ему ключ от всех своих самых сладких страхов, так доверительно и с надеждой глядя в его серую апатичную бездну, где страшно, холодно и одиноко.       Эта ужасающая своей бесконечностью пропасть незримо, но очень ощутимо зияла между ними, будто геенна огненная, но Марта её в упор не желала замечать.       Чуда не случится, но ей невдомёк, что чудовище, умело прячущееся в обличии завораживающего своим тёмным обаянием мужчины, никогда не станет прекрасным принцем из приторно-сладких розовых сказок.       Он — опытный кукловод, в руках которого, забавы ради, Марта, как марионетка, пляшет по его сиюминутной прихоти.       Но при всём этом нерадужном раскладе ей не хотелось бежать от безумного брата Стаса сломя голову и прятаться до скончания времён. Привычка человеческой натуры принимать любую ложь за чистую монету, лишь бы оправдать свою веру в кого-либо, брала над порой по-детски глупой Мартой верх.       Неудачный опыт всегда оставляет шрамы. И не понять до конца, насколько душевные травмы и раны превосходят своей болезненностью внешние, ведь и то, и другое, доставляет сильнейший дискомфорт, лишая возможности нормально существовать. Если хоть кому-то на этой планете ещё доступна подобная функция, конечно же.       Андрей прижал Марту чуть ближе к себе, переходя границы неписаного этикета, который в данный момент и вовсе не существовал в их реальности, и глубоко вдохнул запах её непослушных волос. Вино из одуванчиков. Тленность и быстротечность.       — Символ горя, — сам себе подтвердил мужчина голосом с лёгкой хрипотцой от частого курения, которая не портила его, а напротив, придавала шарм звучанию.       Марта удивлённо уставилась на него наивными глазами с поволокой из-под чуть подкрашенных пушистых ресниц. Он заметил её недоумение и сухо улыбнулся уголком бескровных губ.       — Говорят, что любовь — это игра, в которую просто невозможно выиграть.       Крепче обхватив её, с изрядно затуманенным взором покачивающуюся в такт музыке, Золин склонил голову девушки так, что русые волосы с елейным шелестом повисли шантретовой завесой над кафельным полом. Они стыдливо прикрыли то, как Андрей осторожно коснулся шероховатой кожей уст красной ссадины на пылающей щеке.       В этом действии была какая-то мучительная нежность. Марта сделала короткий вдох, разрезая им тишину. От этого меланхоличного трепета её сердце щемила истома, кислотой разливающаяся по всему телу.       «Так не должно быть, не должно...».       Однако разум в реверансе передал пальму первенства притаившимся в тени необузданным чувствам, уступая им место только во мраке варфоломеевской ночи.       Ощущения эти были мимолётны и обескуражили всего на мгновение, однако Андрею этого хватило, чтобы полностью удовлетвориться её реакцией настолько, насколько он вообще был на это способен.       Она манекеном повисла в его жёстких ладонях, продолжая играть в молчанку. Анализу ситуация не поддавалась. Даже если бы Марта находилась в здравом уме и твёрдой памяти. Лекарство лишь сделало её более податливой и сговорчивой. И Золин видел в хмельной дымке её утомлённых выцветших глаз покорное принятие происходящего.       Руки Раковой продолжали держаться за его плечи, как за последнюю ниточку с реальностью и сознанием.       Просто весь секрет был в том, что нереально всё, от начала и до конца. Украденный у неё Андреем поцелуй так и остался в её подсознании всего лишь игрой воображения и причудливым сном, которому суждено рано или поздно рассеяться с приходом первых лучей солнца в его чёрно-белое ледяное царство.       — Воздух — не слуга, — с некой усталостью в сиплом голосе проговорил Андрей. — За него невозможно ухватиться, как за спасательный круг. И заставить служить человеческим нуждам — тем более. Он доброволен, но стоит его перекрыть — и сразу станет ясно, что это не служба, а услуга.

***

      — Современное общество забыло о наших главных ценностях — чистоте и целомудрии, — с одухотворённым выражением лица вещал Андрей. — С божьей помощью мы выведем свои души на верный путь.       Он театрально замолк, обведя равнодушным взглядом всех присутствующих.       — Смешно, не правда ли? Наивность порабощает тем, как замыливает взор на истинное положение вещей. Что есть истина?       — Ой, ну всё, началось, — вздохнула Аня, любительница ставить рога мужикам.       — Красивые глаза, да? — почти гордо произнёс Андрей, ухватив Марту, находящуюся в полубессознательном состоянии за подбородок и чуть вертя его из стороны в сторону. — Загляни в них поглубже и увидишь там боль, страх...       — Т-ты мусор... Т-ты мразь... Н-насекомое... — сквозь зубы пищала связанная Аня, которая была невольным свидетелем золинского светопреставления. «Специально приглашённым гостем», так сказать.       — Дорогая, — несколько лениво мазнул по ней взглядом холодных серых глаз Андрей, будто она была ничем. Грязью или же невидимой пылью. Ну хоть не малафьёй, и на том спасибо. — Какой же я мусор, если у меня не одна ходка была? С мразью соглашусь, конечно. А насекомое... — он провёл лезвием по молочно-белой коже её лица. — Тарантул, разве что.       «Он что, успокоительное принял? Ей бы тоже не помешало», — подумал про себя Стас, пришедший по душу братца и ради спасения дорогих его сердцу девушек.       Только решить для себя до конца не мог, кто из них для него важнее. Обе были одинаково значимы. Две невестушки.       — Хочу быть художником, актёром, иженером... — разглагольствовал мужчина, увлекаяясь собственными высокопарными речами.       — Я хочу быть дома, Золин! — перебила его Анна, нервируясь всё больше и теряя терпение.       В своё время она достаточно от него натерпелась.       Ночь окаменела.       Кто мог знать, что он — провод, пока не включили ток?       — Человеку привычнее считать себя ключевым звеном пищевой цепи, но ему этого мало — он хочет являться таковым и в цепочке духовной... — бледные губы растянулись в уже привычном для него в зловеще-насмешливом сатанинском оскале. — Член не умеет врать, да, братец? — с остервенением в голосе скорчил физиономию Андрей. — Мы как братья «Львиное сердце», не находишь? Один из нас скоро должен умереть.       Андрей был жестоким убийцей, который с легкостью мог подчинить себе волю жертвы.       Быстр, силён, холоден, будто вампир из книжек Энн Райс, и в то же время дикий и неумолимый, как самый страшный зверь.       С небесной красотой и адской горечью за своё и вселенское сиротство. И некому было его понять. Как и он не мог понять других.       Часы остановились.       — Идея — это не догмат, не силлогизм. Это живая страсть и пафос, — цитировал Андрей, далёкий в своём познании от кого бы то ни было. Преисполнившийся настолько, что вводил людей тем самым в состояние аффекта. — Но не с точки зрения эскапизма.       Будет лето — будет и зима. Есть жизнь — будет и смерть. И снова будет лето и будет зима. Бесконечное лето и бесконечная зима.       Не прекращающийся ни под каким предлогом цикл.       — «Все мы весело помрём, наигравшись в декаданс, — звучно и будто бы даже весело распевал Золин глубоким бархатистым голосом, не замечая никого из них. — Что успеем, то сожрём, пока смерть не съела нас. Всё, что чёрт пихал в меня, пока я искал себя, жрите за моё здоровье, упиваясь моей кровью!».       «Персональный Иисус» стал их реквиемом, под который Андрюха резво отбивал чечётку.       Утром можно по-настоящему почувствовать всю романтику лета. Прохладу, тишину и свежесть. Лишь изредка сосредоточенное безмолвие молчащих от безысходности ягнят нарушали проезжающие где-то вдали машины.       — Я воспринимаю эту политику с эстетической стороны.       «Не сравнивай: живущий несравним...».       — Демонические женщины всегда интересуются литературой, — вспоминая бурные обсуждения мировых сюжетов с Вишневской, увлекающейся как классикой, так и постмодернистами, и от того запавшей в его тёмную душеньку ржавым острым крючком, со знанием дела скалил зубы в ухмылке Андрей. — Пока ты читаешь книгу, книга читает тебя.       Женщины и дети могут быть беспечными, но не мужчины.       И Андрей решил убить Марту. В отместку за измену брата с Аней.

***

      — Знаешь... — захлёбываясь кровью, шептала Аня.       Бледная рука с длинными тонкими пальцами цеплялась за рукав Мартовой блузки в попытке ухватиться за этот миг, который, по её предчувствию, в любой момент мог стать последним. Оборвать её ниточку с реальностью. Оборвать её жизнь. Но она должна была вытерпеть любую боль. И не ради себя.       — Я так старалась помешать свадьбе, выдумывала эти истории для доверчивых девиц, чтобы отвадить их от Стаса... Закончить этот цирк раз и навсегда. Даже не думала, что меня это коснётся по-настоящему.       В голубых глазах Вишни застыли непролитыми реками слёзы еле сдерживаемого мучившего её бессилия.       — Пожалуйста, Марта... — пронзительный Анин взгляд, отчаянный и умоляющий, даже заклинающий, пробирал до мурашек. — Позаботьтесь о Дане и маме. Она любила Стаса больше, чем я.       Девушка горько усмехнулась, с сожалением глядя на Карданова, стоявшего в стороне без лица, у которого в голове не укладывались слова его невесты. «Чушь», что она несла в бреду, правдой никак быть не могла. Это всё ошибка. Быть такого не может.       — Всё из-за меня. Андрей, падла, тоже хорош. Мы с ним оба заслужили.       Обречённая Аня на мгновение прикрыла заледеневшие от корки хрустальных слёз уставшие глаза, которые навечно застыли в них.       «За всё тебя благодарю».